— Распространенная ошибка, — взял реванш Николай. — Иначе мир до сих пор принадлежал бы бронтозаврам. Выживает не сильнейший, а наиболее приспособленный.

— Ну вот мы и приспособились. Человек — он ко всему приспособиться может.

— К любому дерьму, да, — неприязненно ответил Николай и хотел добавить «даже к Красноленинску», но сдержался.

— Угу, — не смутился Сашка, — а чистюли вымрут. Естественный отбор, бля.

Николай открыл было рот, чтобы привести демографическую статистику показывающую, кто тут вымирает, но затем подумал — да перед кем я мечу бисер?

— Ладно, отпирай свою колымагу, — сказал он вместо этого. — Поехали.

— Куда?

Селиванов задумался. Надо бы договориться о встрече с экспедитором Мариной — вероятно, завтра он сможет нанести ей визит прямо по месту работы — но сейчас звонить ей все равно бесполезно: на комбинате не работают мобильники, а ее служебного телефона он не знает. Стало быть, до окончания рабочего дня сегодня никаких дел не осталось…

— Есть тут у вас какие-нибудь дневные развлечения? — спросил он.

— Шлюху, что ли, хочешь снять? — осклабился Сашка. — Это можно устроить.

— Нет, — сердито скривился Николай. — Никаких шлюх. И никакой выпивки. Кроме этого что-нибудь есть?

— Ну… — протянул Сашка, — даже не знаю. Телевизор разве что. Да и по тому сейчас одни сериалы для пенсионерок.

— Ладно, — вздохнул Селиванов, — поехали домой. В смысле, на Ударников.

Машина вырулила с пятачка перед парком и покатила по улице. Через некоторое время, когда они подъезжали к перекрестку, Николай, рассеянно смотревший вперед, не поверил своим глазам: на светофоре горели красный и зеленый одновременно.

— Ну ни хрена себе! — воскликнул он. — Это как понимать?

Сашка, однако, оставался невозмутим:

— А, этот светофор все время так работает.

— Вот уж, самый наглядный символ России… Но ехать-то как?

— Прорвемся, — уверенно ответил Сашка. И тут же, вопреки своим словам, нажал на тормоз, услышав несущийся слева трескучий рев моторов — словно оттуда заходила в атаку на бреющем полете эскадрилья винтомоторных истребителей. Николая мотнуло вперед; «Волга» остановилась передними колесами на стоп-линии. И тотчас по перпендикулярной улице перед ее носом помчались мотоциклы. Впереди — три или четыре стильных, сверкающих черным лаком и хромом (там, где их не забрызгала грязь) дорогих модели; Николай в мотоциклах не разбирался и не отличил бы «Ямаху» от «Харлея», а тот от «БМВ», но это явно было что-то из этой серии. Над широким сиденьем самого первого, прямо за спиной затянутого в кожу седока, словно крылья польских крылатых гусар, трепетали на ветру два флага — черный с оскаленной красноглазой волчьей мордой и красный, изображения на котором за черным было не разглядеть. За первыми байкерами на стильных иностранных машинах мчались мотоциклы попроще — главным образом советские «Явы» и «Ижи» тошнотворных красно-коричневых оттенков, но недостаток солидности они компенсировали оглушительным ревом и треском, а также густым сизым выхлопом, который мигом окутал улицу, как туман. У некоторых ездоков тоже реяли за плечами флаги по принципу «кто во что горазд» — у кого-то бело-сине-красный, у кого-то черно-желто-белый, у кого-то американских конфедератов, у кого-то вообще кайзеровской Германии. Длинные волосы и бороды нескольких наиболее колоритных персонажей раздувал ветер. Ни на одном из байкеров не было шлема.

— Козлы, — с отвращением произнес Сашка.

— Они ведь должны были нас пропустить, как помеху справа, — заметил Николай. — Раз уж тут такой светофор, должны действовать правила нерегулируемых перекрестков.

— Они пропустят, жди!

— Клуб «Вервольф»? — уточнил Селиванов.

— Кто же еще. Других таких придурков у нас, слава богу, нет.

— А знаешь что, давай за ними, — решил вдруг Николай. Последний байкер как раз промчался мимо. За его спиной трепыхалось еще одно черное знамя с черепом и костями и безграмотной надписью «С Намі Богъ!»

— На хера? Тебе охота их вонью дышать?

— А ты соблюдай дистанцию. Хочу на них поглядеть, может, для статьи пригодится.

— Чего на них глядеть, козлы они и есть козлы, — буркнул водила, но волю клиента выполнил. «Волга» свернула направо и устремилась вслед за ревущей и дымящей кавалькадой. Сашке пришлось прибавить газу, чтобы не отстать. Мотор «Волги» протестующе стрельнул.

— Интересно, куда они так несутся, — развивал свою мысль Николай.

— Да гоняют с дури по окрестностям, вот и все, — ответил Сашка. — Обычно они, правда, по ночам это делают, спать, суки, мешают. Ну да, ночью-то дороги совсем свободные. А сегодня, наверное, из-за хорошей погоды днем вылезли. Ну, значит, по городу колесить не будут, за город куда-нибудь покатят.

— Интересно — рабочий день в разгаре, а они катаются. Никто не работает и не учится? А на мотоциклы деньги есть…

— А, кто у нас теперь вообще работает… Я вот только, тебя везу.

Николай понимал, что бессмысленная, по сути, гонка за байкерами может кончиться на любом перекрестке, где их отсечет светофор, но пока что Сашке, который, похоже, почувствовал азарт погони, удавалось не оторваться, проскакивая на желтый и один раз даже на только-только загоревшийся красный. Наконец впереди показалась знакомая ограда комбината. Мотоциклисты помчались вдоль нее. Николай обратил внимание на то, что не бросилось ему в глаза, когда он шел здесь — или не здесь, а с другой стороны? — пешком: ни на одном перекрестке окружавшего комбинат шоссе с боковыми улицами не было светофоров. Пятиугольное шоссе всюду имело статус главной дороги. Ну понятно — вкупе с запрещающими остановку знаками, еще одна мера для того, чтобы едущие здесь не задерживались на одном месте. Николай все же сделал несколько фотографий комбината на мобильник (к явному неодобрению Сашки), хотя, конечно, такую же невыразительную бетонную стену с колючей проволокой можно снять где угодно.

Байкеры проехали вдоль трех из пяти граней комбината, но полный круг делать не стали и вновь стали уходить в сторону окраины. В очередной узкой улочке последний из них, тот, что «с нами бог», видимо, обратил наконец внимание на приклеившуюся к хвосту «Волгу» и, обернувшись, показал средний палец рукой в беспалой перчатке. Почти сразу же Сашка громко выматерился и начал сбрасывать скорость.

— Ты чего, его испугался, что ли? — спросил Николай.

— Да при чем тут! Видишь, что творится? — он постучал пальцем по приборной панели, и Селиванов увидел, что стрелка температуры ушла к правому краю шкалы.

— Перегрелись?

— Кабы не хуже…

«Волга» остановилась; Сашка дернул рычажок под приборной панелью, отчего щелкнул, открываясь, замок капота, а затем торопливо выбрался наружу. Из радиатора, как заметил после остановки машины Николай, струился парок. Водитель приподнял капот, отшатнувшись от вырвавшегося клуба пара, а затем бухнулся на колени прямо на вечно сырой асфальт, словно отбивая земной поклон автомобильному богу. Но реплика, которую он тут же выдал, меньше всего напоминала молитву.

— Что там? — высунул голову из правой двери Николай.

— Все, бля, доездились! Охлаждалка течет, как из крана. Патрубок, сука, не иначе… знал я, что он ржавый… Ладно, сейчас в сервис быстро гнать надо, пока все не вытекло и машина еще хоть как-то едет. Так что извини, до дома тебя сегодня никак. На автобусе доедешь, вон там остановка, — он махнул рукой наискосок направо под углом к улице.

— Так, может, я с тобой в сервис?

— Не, они до завтра точно не починят, а тебе оттуда дальше добираться. Все, Колян, давай, мне гнать надо! Николай вылез на улицу, пока Сашка забирался внутрь. Так и оставив капот приоткрытым — очевидно, для охлаждения — он рванул с места, мигая аварийкой. Впрочем, правый задний сигнал не работал, так что вместо аварийной ситуации машина показывала едущим сзади левый поворот.

Николай вздохнул. Выходит, завтра с утра он, по всей видимости, останется без машины как раз тогда, когда она ему нужна. И ведь знал же этот придурок, что патрубок менять надо… но как всегда, на авось… Ладно, делать нечего. Николай поплелся вперед вдоль полуразвалившихся (но явно обитаемых) двухэтажек, высматривая, где будет возможность свернуть в указанном Сашкой направлении.

Вскоре показался переулок, уводивший куда-то вниз, хотя вообще рельеф Красноленинска был довольно ровным. Справа тянулись все те же двухэтажные дома; на их разбухшие от сырости, перекошенные стены с редко где уцелевшими фрагментами водосточных труб и грузно нависшие двускатные крыши страшно было смотреть — казалось, все это может рухнуть в любой момент; улица в целом напоминала очередь сельских пьяниц, держащихся друг за друга, чтобы не упасть. Слева громоздились несколько ржавых гаражей, за ними еще какой-то деревянный сарай, а над ним торчала одноглавая церковь с притулившейся сбоку колокольней. Стены церкви были бледно-зелеными, а купол, некогда, очевидно, синий, ныне вылинял до голубого; все это, как видно, не ремонтировалось давным-давно, штукатурка кое-где обвалилась большими кусками, обнажая красные кирпичи, а через верхнюю часть барабана тянулась длинная извилистая трещина. Тем не менее, крест над куполом был, и даже позолоченный; он смотрелся явно новее, чем все остальное, и вновь выглянувшее из-за туч солнце заставило его засверкать почти ослепительно. Николай, подойдя к церкви, вытащил мобильник, чтобы сделать фото; как и предупреждал его Васильчиков, никаким особенным памятником архитектуры эта церковь не была — скорее всего, вполне типичное сооружение второй половины XIX века — но на фоне общего убожества вокруг, да еще и при редком свете солнца, казалась относительно живописной.

Селиванову пришлось долго выбирать позицию, чтобы церковь влезла в кадр, и наконец, вжавшись спиной в стену дома на противоположной стороне переулка, опустившись на корточки и держа мобильный почти на уровне асфальта, он все же сумел сделать снимок в ракурсе снизу вверх. Кадр, правда, вышел косой, но прежде, чем он успел сделать новый, солнце скрылось за тучами, всем своим видом обещавшими, что они надолго, и Николай решил, что потом повернет изображение в редакторе. Затем он поднялся, кое-как отряхнул спину (на асфальт посыпались чешуйки старой отслоившейся краски) и зашел в крошечный церковный дворик, желая для порядка зафиксировать, как именно называется это культовое сооружение.

Массивная потемневшая табличка справа от закрытых двустворчатых дверей возвещала «Церковь Св. Варвара». Николай сперва подумал, что неверно разобрал резные буквы, стилизованные под старославянскую вязь, и что церковь, наверное, святой Варвары. Но, приглядевшись (и даже потрогав последнюю «а»), убедился — нет, Варвара.

«Сюр какой-то», — пробормотал он про себя, а затем сделал снимок доски крупным планом. Народ в редакции, наверное, поржет, когда это увидит. И кое-кому в Америке он тоже это пошлет: «Hi Mike, can you imagine a church of St. Barbarian? Russia has one!»

— Вы хотите зайти?

Николай обернулся. Позади него стоял священник в черной рясе и скуфье. Не мордатый лоснящийся поп с заплывшими глазками из тех, что разъезжают на «Лексусах» и «Мерседесах» — такому в этой глуши просто неоткуда было взяться. Но и не какой-нибудь изможденный подвижник с запавшими горящими глазами и длинными, но редкими прядями бороды, свисающими чуть не до пупа (однажды Николаю довелось брать интервью у подобного персонажа — лидера какого-то там Истинно Православного течения, для которого даже официальная РПЦ была исчадием сатанинского либерализма — и до конца беседы Селиванов досидел с трудом: от святого отца разило козлом даже с расстояния в пару метров). Нет — этого человека, если бы не облачение, Николай принял бы скорее за школьного учителя. Священнику было лет пятьдесят, он был высок и худощав, но в меру, и борода у него имелась, но небольшая и аккуратно подстриженная.

— Вообще-то я просто хотел узнать название вашей церкви, — ответил Николай. — Святого Варвара, я правильно прочитал?

— Да, она посвящена святому Варвару Луканскому. Вы никогда о нем не слышали?

— Нет.

— Давайте все-таки войдем, — предложил поп, открывая тяжелую створку двери. Она не была заперта.

Николай был не прочь посмотреть и пофотографировать храмовую архитектуру снаружи, но не любил посещать действующие церкви, особенно православные. Ему не нравился тяжелый запах ладана, он находил убогим примитивом иконописный канон и нестерпимо-сусальной пошлостью — обилие позолоты, он не выносил фальшиво-блеющих голосов священников, при мысли об обслюнявленных тысячами верующих крестах и реликвиях (большинство из которых — это иссохшие куски трупов) к его горлу подкатывала тошнота, но главное — он чувствовал себя там, словно натурал, зашедший в гей-клуб. Причем и в гей-клуб-то невыносимо провинциальный, даже если речь шла о храме Христа Спасителя. Хотелось тут же начать оправдываться вслух и громко — «нет, я не из ваших, я здесь просто на экскурсии и вообще по работе».

Но эта церковь была пуста. В тусклых лучах света, косо падавших из окон барабана, висела пыль, и весь воздух в помещении казался каким-то мутным; возникало даже желание протереть глаза. Запах ладана чувствовался, но слабо. Ладно, подумал Николай, для полноты картины не помешает поговорить и с красноленинским духовенством — оксюморон не менее замечательный, чем «красноленинский бизнес». Хотя, кажется, в нынешних условиях это все менее становится оксюмороном…

— Святой мученик Варвар был разбойником, долгое время совершавшим грабежи и убийства, — продолжал поп, почти беззвучно шагая вперед по каменному полу. — Но однажды, когда Варвар сидел в пещере и смотрел на множество награбленного, благодать Божия коснулась сердца его, и он раскаялся в грехах своих. Варвар оставил в пещере все свои сокровища и пришел в ближайшую церковь. Он не скрыл от священника свои злые дела и умолял принять от него покаяние. Священник дал ему место в своем доме, но святой Варвар поселился в хлеву. Он ел и спал вместе со скотом и передвигался на коленях и локтях, как четвероногое животное, ибо считал себя недостойным звания человека. Затем по благословению священника Варвар удалился в лес и прожил там двенадцать лет совершенно нагой, терпя холод и зной, отчего все тело его почернело. Наконец святой Варвар получил извещение свыше, что грехи его прощены и ему дарована будет мученическая смерть. Вскоре мимо проходили купцы. Они заметили, как что-то движется в густой траве, и, думая, что это зверь, пустили туда несколько стрел из луков. Подойдя ближе, они ужаснулись, увидев, что смертельно ранили человека. Но святой Варвар просил их не скорбеть, рассказал им о себе и просил сообщить о случившемся священнику, в доме которого жил прежде, после чего предал дух свой Богу. — Поп остановился возле амвона и повернулся к гостю.