Ощущение угрозы не покидало его, пока он шел по центральной аллее, хотя вокруг по-прежнему не было ни души, и он отчетливо видел выход впереди. Когда до выхода оставалось метров пятнадцать, он остановился и оглянулся. Никто его не преследовал — даже проблевавшийся пьяница куда-то исчез. Конечно же, это был совсем не тот тип, который следил за ним, просто какой-то набравшийся с утра алкаш… Николай из принципа простоял с полминуты на месте, словно призывая неведомого врага — ну, вот он я, иди сюда, если осмелишься! — но никто так и не появился. Парк был вообще на удивление безжизненным — Селиванов понял, что за все время пребывания здесь не видел и не слышал ни белок, ни птиц. Он снова повернулся в сторону арки и быстрым шагом вышел из парка.

Серая «Волга» поджидала его на прежнем месте, все так же в одиночестве. Но говорить по телефону в присутствии Сашки он не хотел, так что остановился, зайдя за правый вазон, и вытащил мобильник.

— Ну и как вам Славест? — спросила Светлана после обмена приветствиями.

— Ужас, — искренне ответил Николай. — Советский зомби. При большевиках такие расстреливали детей, объясняя это революционной целесообразностью. А когда очередь доходила до них самих, кричали у стенки «Да здравствует Сталин!» Он ведь отрекся от собственных репрессированных родителей?

— Ну, скорее его отрекли. Он ведь воспитывался в детдоме. А там, сами понимаете, какая была пропаганда.

— Да, но он и взрослым остался таким же. Когда ваша бабушка мне о нем рассказывала, я подумал, что он просто трус. Что он всю жизнь боится нового тридцать седьмого. Но на самом деле все гораздо хуже. Он не боится, а скорее мечтает о нем. Не малолетний придурок в интернете, никогда не нюхавший совка, а человек, который прожил всю жизнь — и ничего не понял… Не захотел понимать.

— Ну, — сказала Светлана, — вы же понимаете, что если признать порочной саму идею, то получается, что все это было зря. Что и его родители, и все остальные жертвы, и его собственная жизнь, в конце концов — все это впустую. Не всякий сможет жить с таким осознанием. Проще считать, что все было правильно, а рухнуло из-за внешних и внутренних врагов, с которыми мы еще когда-нибудь поквитаемся.

— Он и своих родителей до сих пор считает виновными?

— Насколько я понимаю, нет, ну, в смысле, не виноваты в том, в чем их обвинили. Но он считает, что Так Было Надо.

— Угу. Стокгольмский синдром. Человеку, захваченному бандитами, невыносима мысль о собственном бессилии и унижении, и он внушает себе, что на самом деле он находится в плену добровольно, а бандиты — вовсе никакие не негодяи, а даже строго наоборот Хотя кой черт стокгольмский… По справедливости этот синдром следует называть российским. Что такое эти несчастные заложники в шведском банке по сравнению с целым народом, который живет так уже восемь столетий? Вот только народ, в отличие от тех заложников, мог освободиться уже тысячу раз. А вместо этого продолжает выдвигать все новых бандитов из собственных рядов…

— Но встречу он вам организует? — прервала его теоретизирования Светлана.

— Да, завтра в десять утра. Еще раз спасибо вам за помощь.

— Не за что. Вообще-то Славест не такой уж оловянно-деревянный, как вам, должно быть, показалось. На самом деле ничто человеческое ему не чуждо, если только не трогать политику.

— Да уж знаю, — усмехнулся Николай. — Интересно, знает ли он уже про смерть сына? Хотя мне не кажется, что он будет расстроен. Скорее, для него это окончательно закроет тему допущенного в молодости греха, что бы там ни понимали под грехом марксисты.

— Петьку никогда никто не любил, — вздохнула Светлана. Правда, было и не за что… Хотя — что тут причина, а что следствие? Не могу сказать, что теперь меня мучает совесть… он действительно регулярно грабил бабушку… но такой жуткой смерти он все-таки не заслуживал.

«А по-моему, он получил именно то, что заслужил», — подумал Николай, но не стал это озвучивать.

— Кстати, о жуткой смерти, — сказал он. — Я тут видел в парке… этот ваш памятник Павлику Морозову. Он весь в крови убитых кошек. Вы что-нибудь про это знаете?

Он сильно сомневался, что Светлана имеет об этом представление — уж она-то явно не гуляла в этом парке в последние годы — однако женщина неохотно ответила:

— Да… Это… есть тут такой обычай. Детский. Очень давний, еще при советской власти он появился. Кажется, после того, как умер мальчик, стоявший в почетном карауле.

— Что за обычай?

— Приносить жертвы Павлику Морозову. Дети верят, что, если сделать это ночью перед каким-нибудь событием, то желание, связанное с этим событием, исполнится. Скажем, перед контрольной. Или перед первым свиданием. Но для этого кровь жертвы обязательно должна попасть на сам памятник. Пьедестал не считается. Наоборот — если не добросить кошку до Павлика, то сделаешь себе только хуже. А там высоко, вы видели. Поэтому не многие решаются. К тому же ночью в пустом парке… это даже страшнее, чем на кладбище. А иначе у нас давно бы уже всех кошек извели.

— Да уж, — поморщился Николай. — И что, многие в это верят?

— Ну… когда я училась, в моем классе почти все верили.

— И вы?

— И я. Сами понимаете, маленькая была. Но сама я, конечно, такого не делала, — добавила Светлана поспешно.

— Неужели и девчонки таким занимаются? — спросил Николай и тут же вспомнил тех двух малолеток в автобусе. У этих бы, пожалуй, рука не дрогнула. Впрочем, они, наверное, верят уже в куда более взрослые вещи…

— Занимаются, — ответила Светлана. — Только мальчишки чаще из-за экзамена там или спортивного матча, а девчонки чаще из-за парней. Но не очень часто, конечно, все-таки страшно. И ночью из дома уйти не так просто — хотя у многих такие родители, что им наплевать… И кошку еще поймать. Они, вообще-то, от чужих быстро удирают. Некоторые специально прикармливают бродячих, чтобы потом…

— М-да. Конечно, с памятниками в самых разных странах связаны суеверия насчет исполнения желаний. Но обычно это — потереть нос или еще какую часть. Это всегда хорошо видно, они блестят… Но чтобы мазать кровью… впервые слышу.

— Добро пожаловать в Красноленинск, — печально произнесла Светлана.

— И что, неужели милиция с этим не борется? Уж в советские-то времена точно должна была.

— А что милиция? Ну поставят они, допустим, ночной пост возле памятника. Ну простоит он несколько ночей, никого не поймав. Потом его снимают… Были, конечно, случаи, когда и ловили. Ну а толку? Ставили на учет, КГБшники с родителями беседовали, стращали всякими карами. Но одного запугаешь, а на его место другой…

Николай вдруг ясно представил себе эту картину: ночь, безлюдье, зловещий шепот листы смыкающихся вокруг деревьев, кажущихся уже не парком, а древней чашей без конца и края, призрачно белеющая во мраке фигура на вершине колонны — карликовый Командор с пустыми, как у античной статуи, глазами (когда Николай смотрел на памятник снизу, то не различил таких деталей, но сейчас они представились ему именно так), и дрожащая от страха девчонка на коленях у подножия монумента достает из… мешка? царапающуюся и извивающуюся кошку, и, ухватив ее одной рукой за шкирку, другой вынимает перочинный ножик и судорожными неловкими движениями вспарывает мохнатый живот отчаянно орущей и дергающейся жертвы… Во имя любви, да. Хорошо хоть кошку, а не человека. Все самые большие гнусности на Земле делаются во имя любви. К человеку. К богу. К стране…

— Вообще я не понимаю, почему существуют суеверия, — сказал он вслух. — То есть понятно, как они возникают неумение выстроить причинно-следственную связь. Post hoc est propter hoc. Но почему они держатся? Почему люди не видят, что это не работает?

— Потому что это работает, — тихо сказала Светлана.

— В смысле?

— Ну… иногда.

— А, вы имеете в виду, что одно удачное совпадение запоминается лучше, чем десяток несостоявшихся? Ну да, наверное… плюс психологический настрой, конечно. Самосбывающиеся прогнозы.

Светлана ничего не ответила, и Николаю пришла в голову еще одна мысль:

— А ваш брат? Он в этом участвовал?

— Да, — неприязненно ответила женщина. — Он как раз был одним из немногих, кого поймали. Предзнаменование, которому он не внял. Собственно, в его случае как раз можно сказать, что поверье сбылось. Не выполнил ритуал, как надо — и сделал себе только хуже. Вся жизнь пошла под откос.

— Ну, тут-то нет никакой мистики. Дело тут совершенно не в кошке. Просто закономерное звено в общей цепи.

— Да, конечно.

— Интересно, чего он хотел добиться этим жертвоприношением?

— Не знаю. Он так и не сказал.

В трубке послышался другой женский голос, отдаленный — слов было не разобрать — а затем Светлана торопливо произнесла: — Ой, вы извините, мне тут по работе надо…

— Да, конечно. До свиданья.

Убрав мобильник, Николай направился к «Волге» и обнаружил, что она пуста.

Селиванов подергал дверцы, но они, как и ожидалось, были заперты. Он огляделся по сторонам. Вокруг не было ни души — ни перед главным входом, ни на тянувшейся вдоль парковой ограды улице — и Николай вновь почувствовал, как растет иррациональное по сути беспокойство, ощущение ловушки. Хотя, конечно, это чепуха, если бы кто-то и впрямь хотел с ним расправиться, это надо было делать в парке, а не здесь, где в любой момент могут пройти или проехать мимо свидетели… Возможно, Сашке просто приспичило отлить. Хотя, подумал с усмешкой Николай, вряд ли он стал бы ради этого уходить далеко в поисках туалета. Наверняка справил бы нужду прямо на ограду, даже не потрудившись зайти внутрь парка.

Николай дал ему еще пару минут на устройство интимных дел — если то и впрямь были интимные дела — а затем все же вытащил телефон. Но, выбирая номер из памяти, вдруг передумал звонить водителю. Была лишь середины рабочего дня, но он уже мало сомневался в том, что ждать до вечера в надежде, что ему позвонят из горадминистрации, столь же бессмысленно, как и в предыдущие дни. Поэтому он позвонил сам. На удивление, на сей раз дозвониться удалось с первой же попытки.

— Соедините меня с Игнатом Игнатовичем, — потребовал Николай строгим начальственным голосом.

— Как вас представить?

— Иванов из Москвы, — ответил Николай, вновь рассчитывая, что самая распространенная фамилия подойдет, кому надо. — Сейчас в администрации Президента обсуждается проект возрождения красноленинского комбината как национального предприятия стратегического значения. В связи с чем решается вопрос и о масштабах и формах оказания федеральной помощи городу. Соответственно, нужна консультация с главой городской администрации. Пока предварительная, разумеется. Подробный пакет предложений со стороны местных властей будет востребован позже.

— Подождите, пожалуйста, — прощебетала трубка.

Затем воцарилась тишина — никакой крутящейся музыки, и Николай подумал, не оборвалась ли связь; он даже отнес аппарат от уха и бросил взгляд на экранчик, но звонок оставался активным. Он еще раз подумал, стоит ли сознаваться в обмане, или так и провести все интервью от имени московского чиновника? Последнее — prank, как это именуется на Западе — выглядело слишком уж в стиле желтой прессы, которого Селиванов старался избегать; но с другой стороны, если это единственный способ переговорить с местным градоначальником, которого «никто никогда не видит» — а похоже, так оно и есть…

— Алло, вы слушаете? К сожалению, Игната Игнатовича сейчас нет на месте. Но я оставила ему сообщение, что вы звонили. Он с вами обязательно свяжется.

— Хорошо, — недовольно произнес Селиванов. — Желательно поскорее.

Последняя фраза, конечно, была лишь данью образу. Куда он будет звонить? Судя по тому, что секретарша не спросила телефон, мэр небольшого городка отнюдь не федерального подчинения действительно знает, кому и куда звонить в администрации президента. Недаром он московский назначенец… А если бы секретарша и спросила номер, диктовать его в очередной раз не имело смысла. Даже если бы эта глупая курица и не сообразила, что этот номер ей уже знаком — как не опознала она Селиванова по голосу — то неуловимый градоначальник, вероятно, смекнул бы, что чиновник из АП не стал бы звонить ему с обычного билайновского мобильного.

— Мне звонишь?

Николай обернулся, все еще с телефоном в руке.

Подошедший со спины Сашка широко улыбался неполнозубым ртом.

— Тут я, — сказал он. — За куревом ходил. Ну чо, нагулялся? Как тебе наш парк?

— Так же, как и все остальное, — не покривил душой Селиванов, чувствуя, как при взгляде на эту довольную заросшую щетиной физиономию поднимается изнутри мутная волна отвращения. — Скажи, а ты тоже в детстве кошек резал?

— Ну, было дело, — нимало не смутился Сашка. — А еще мы их с пацанами на крестах распинали на кладбище. Не гвоздями — там же фиг прибьешь, кресты-то железные — просто лапы в стороны и прикручивали проволокой или изолентой.

— Уж мы этих котов душили-душили, — процитировал с усмешкой Николай, но так далеко литературные познания Сашки, очевидно, не распространялись. — И что, совсем не жалко? Не говорю — тогда, но хотя бы сейчас?

— Ну, щас бы я так развлекаться не стал, не тот возраст все-таки, но жалеть — чо их жалеть? Ты вот, небось, мясо кушаешь и не сильно жалеешь? Только не говори, что без него с голоду помрешь. Китайцы вон один рис жрут, а на целый миллиард расплодились. А охотники зверье стреляют тоже чисто для развлечения. Чем кошки лучше?

Николай никогда бы не подумал, что Сашка может срезать его в споре, но на аргумент про охотников действительно не нашелся, что ответить. Как ни крути, а цель современной охоты — получить удовольствие от убийства. Пусть от пули зверь умирает не так мучительно, как распятый на кресте, но это количественная, а не качественная разница.

— Человек — царь природы, — наставительно заметил Сашка, явно довольный его замешательством.

— Да уж, хорош царь…

— А чо? В природе вообще все друг друга заживо жрут. Выживает сильнейший.