— А как я должен был его назвать?

— Ну… как-нибудь пооригинальней. Кошка Мурка, корова Зорька…

— Оригинальность не входит в число задач служебной собаки, — холодно отрезал Славест. — Оригинальность, вообще, службе только помеха.

— Хорошо-хорошо, — поспешно отступился Николай. — Это ваша собака и ваше дело. Давайте лучше поговорим о моих делах.

— Прежде всего, — сказал Славест, — я хочу взглянуть на ваши документы.

Николай, мысленно вздохнув, протянул ему свое журналистское удостоверение. Старик повернулся правым боком к решетке, поднося раскрытую книжицу к свету, и, хотя она отчасти загородила его лицо, Николай различил впалую, тщательно выбритую щеку с резкими вертикальными морщинами вдоль носа и рта и крупную, как напившийся клещ, коричневую родинку на скуле. Карлов изучал документ, наверное, целую минуту, затем протянул обратно.

— Почему вас интересует Комбинат? — спросил он.

— Подобные вопросы — к моему главному редактору, — ответил Селиванов, убирая удостоверение. — Я просто выполняю редакционное задание, — старик молчал, и Николай добавил: — Возможно, главный решил, что мы слишком сконцентрированы на столичном бомонде, политическом и не только, и уделяем недостаточно внимания положению дел в провинции. Во всяком случае, уж никак не по заданию ЦРУ или там Госдепа США, если вы это имеете в виду. Хотя, кстати, Госдеп — это всего-навсего Министерство иностранных дел, а не какая-либо спецслужба, и я не понимаю, почему нынешние американофобы так его боятся.

— Я знаю, что вы антисоветчик, — произнес Славест — Как и вся ваша газета, несмотря на ее название и происхождение.

— Я тоже не в восторге от нашего названия, — согласился Николай. — Но что делать, это раскрученный бренд.

— Вот-вот. Паразитируете на том, что было, как вы выражаетесь, раскручено при советской власти, для того, чтобы ее ругать. А сами что при этом создали? Ничего!

— Это, положим, неправда, — произнес Николай подчеркнуто ровным тоном. — Как раз в области журналистики и вообще масс-медиа создано очень немало. Смотрел я тут ваш канал «Ностальгия», это ж тоска смертная…

— Да уж, голых девок не показывали, — ехидно заметил Славест.

— Скажите еще, что в СССР секса не было, — не сдержался Николай. — Я от всякой пошлости и похабщины, положим, тоже не в восторге. В том числе и когда подобное публикует моя газета, на что я, увы, не могу повлиять. Но, между прочим, СССР был мировым лидером по числу абортов. В 1965 их было сделано пять миллионов шестьсот тысяч — абсолютный мировой рекорд, при том, что Советский Союз был страной отнюдь не с самым большим населением. В разные эпохи в СССР прерывалось от двух третей до трех четвертей всех беременностей. По уровню разводов СССР тоже был в числе мировых лидеров, несмотря на все разбирательства личной жизни в парткомах и месткомах, а уровень изнасилований в восьмидесятые годы был в два с лишним раза выше, чем сейчас. Это все данные из открытых источников, я могу подтвердить их ссылками. И это, — с умыслом добавил Николай, — лишь в явном виде. Случаи, когда, скажем, начальники принуждали к связи подчиненных, вообще учету не поддаются…

Намек достиг цели — Славест, изготовившийся, кажется, возражать, молча закрыл рот. Впрочем, целью Николая было не поставить его в неловкое положение, а добиться от него содействия, поэтому он продолжил примирительно:

— Так что замалчивание проблемы — это не способ ее решения. Я не хочу сказать, что нашу газету не за что критиковать, но, по крайней мере, сейчас нас покупают и выписывают добровольно, а не в порядке комсомольско-партийной обязаловки. И, соответственно, действительно читают, а не отправляют прямиком из почтового ящика в мусорный. Я не буду притворятся, что разделяю ваши политические взгляды, но свою задачу я вижу в том, чтобы писать правду, а не заниматься пропагандой в какую-либо сторону.

— Притворяться не надо, — ответил Славест. — На притворщиков я за свою жизнь, слава богу, насмотрелся. Лучше уж честный враг.

— Ну опять вы рассуждаете в терминах врагов…

— Потому что жизнь есть борьба, — отрезал Карлов. — На всех уровнях. Видовая и межвидовая, классовая и внутриклассовая. Жизнь одного — это всегда смерть другого. Это диалектика. Объективный закон бытия, начиная с одноклеточных. Ты или хищник, или падальщик. Или жертва. Марксизм эту борьбу не отменяет. Он лишь выводит ее на новый уровень. Жертвы неизбежны в любом случае. Но они могут умирать впустую, от водки и наркотиков, от болезней и старости — а могут гибнуть ради высокой цели…

«Да ведь он параноик, — подумал Николай. — Просто чокнутый. После того, что этот самый марксизм сделал с его собственными родителями…»

— На самом деле это хорошо, что вы представляете вражескую газету, — продолжил старик. — По крайней мере, никто не скажет, что это коммунистическая пропаганда. Свидетельство либеральной прессы о результатах либеральных реформ особенно ценно. У нас тут тоже были диссиденты, которые радовались перестройке и сворачиванию работ на комбинате. Ну и что? Кому в результате стало хорошо? Весь город загибается, и не только город… А эти самые крикуны, получив свой вожделенный капитализм, или перестреляли друг друга в девяностые, или пошли из своих уютных инженерских кабинетов и библиотек торговать турецким дерьмом на блошином рынке и мыть полы в офисах вчерашних бандитов.

— Ну знаете ли, — не сдержался Николай, — если вспоминать участь русской интеллигенции, в свое время ратовавшей за социализм…

— Те жертвы, по крайней мере, уже были принесены. А теперь все придется начинать заново.

— К вооруженному восстанию, стало быть, призываете? К насильственному свержению конституционного строя?

— Нет, — убежденно возразил Славест, — на сей раз восстание не понадобится. Если кто и будет восставать, то вы. Но вы проиграете. Собственно, уже проиграли, хотя еще не все это поняли.

— Ладно-ладно, — усмехнулся Николай. — Про загнивающий капитализм в Америке и Европе еще расскажите.

— И они проиграют, — ничуть не смутился Карлов. — Выиграет не тот, у кого больше колбасы («далась же им эта колбаса!» — подумал Николай), а тот, кто готов принести больше жертв. Причем именно жертв среди своих. А это всегда были русские. Собственно, поэтому марксизм, придуманный германским евреем, утвердился у нас.

— Интересный критерий, — кивнул Селиванов. — То есть абсолютную победу одержит тот, кто полностью самоистребится.

— Нет. Но тот, кто готов на это. Потому что его противник отступит раньше.

— Ну ладно, — Николай понимал, что спорить с фанатиком бессмысленно, а в данной ситуации еще и контрпродуктивно. — Так как насчет моей встречи с руководством комбината?

— Завтра в десять утра на главной проходной. Не опаздывайте. На ваше имя будет пропуск. При себе иметь паспорт. Проносить с собой какую-либо фото-, видео-, звукозаписывающую аппаратуру запрещается. То же относится к мобильным телефонам, плеерам и тэ пэ. Хотя они все равно не будут там работать.

— Тогда зачем же запрет? — усмехнулся Николай.

— Потому что так положено по инструкции, — отрезал Славест.

— Хорошо. Спасибо. Но… получается, вы уже обо всем договорились? Тогда зачем наша сегодняшняя встреча?

— Любые договоренности можно отменить, — холодно проинформировал Карлов.

Угу, подумал Николай. Как там предупреждал еще Бисмарк «любые соглашения с Россией не стоят бумаги, на которой они написаны»…

— Ясно, — покорно сказал он. — Так меня примет директор?

— Нет.

— Значит, зам?

— Нет.

— А кто тогда?

— Начальник Первого отдела.

— Хм… ну это, конечно, тоже интересно, но… а с директором побеседовать никак нельзя? Хотя бы пять минут.

— Все, что вам нужно и можно знать, вам сообщит начальник Первого отдела.

— Н-ну хорошо. Спасибо еще раз, — Николай поднялся. Джульбарс проводил его движение пристальным взглядом. Да, кстати, а где тут памятник Павлику Морозову? Я думал, он на Аллее Славы.

— С другой стороны, — показал рукой старик. — Эта беседка делит Аллею надвое, на старую и новую часть. Новую, где военный мемориал, оборудовали уже после войны. А в беседке раньше играл духовой оркестр.

— По-моему, здесь слишком темно для музыкантов, — заметил Николай. — Нот не видно.

— Им не требовался свет, — возразил Карлов. — Они были слепые. У нас тут был лучший в Союзе оркестр слепых трубачей.

Вновь выглянуло солнце, осветив длинное и худое до изможденности лицо старика и одновременно перечеркивая его крест-накрест тенями решетки. Глазницы глубоко посаженных глаз остались непроницаемыми черными ямами, и у Селиванова мелькнула мысль, уж не слеп ли он сам. Что, если Джульбарс не только охранник, но и поводырь? Но нет, будь это так, Светлана или ее бабка наверняка бы упомянули об этом.

— Ну ладно. До свиданья, — вежливо сказал Николай, надеясь никогда больше не свидеться с этим типом, и вышел на улицу. Ему даже показалось, что воздух стал чище — хотя беседка, разумеется, продувалась насквозь — и он вздохнул полной грудью. А затем свернул не налево, в сторону главной аллеи, а направо, желая, сам не зная почему, все же взглянуть на памятник. Сам персонаж вызывал у него глубокое отвращение с детства, и в эстетических достоинствах монумента Николай, уже видевший творения красноленинских скульпторов, тоже, мягко говоря, сомневался. Но… должно быть, дело было в засевшем в подсознании образе из ночного кошмара: Николаю хотелось удостовериться, что на самом деле памятник выглядит не так, как ему привиделось.

Однако то, что он увидел в дальнем конце аллеи, заставило его сердце ускориться и наполнило живот колким холодом. Памятник выглядел точь-в-точь как в кошмаре… более того, глядя на него, Николай вспомнил кошмар во всех подробностях.

Но, уже шагая к монументу, он понял, что стал жертвой игры воображения. Да, общая композиция — непропорционально маленькая фигура на высоком, как колонна, цилиндрическом пьедестале, белая на белом — выглядела похоже, но с конечностями и головой у гипсового ребенка в коротких штанишках и с белым пионерским галстуком на шее все было в порядке. Эстетическая ценность, как и ожидал Николай, была нулевой — более всего фигура напоминала покрытый побелкой манекен. Никакой фонтан из памятника, разумеется, не бил, но белизну монумента нарушали большие бурые пятна с длинными потеками в верхней части пьедестала — большинство уже более или менее смытые постоянными дождями, но одно выглядело свежим. Очевидно, швыряние краской в монумент было одним из любимых развлечений нынешних посетителей парка. Селиванов подумал, что, возможно, постамент сделали таким высоким как раз для того, чтобы уберечь не очень популярного советского героя от вандализма — хотя сам Николай не считал, что осквернение коммунистических памятников следует называть этим осуждающим словом. Впрочем, учитывая специфику местной публики, скорее краскометателями двигали все же хулиганские, а не идейные соображения. И им таки удалось забрызгать не только пьедестал, но и ботиночки Павлика. («Были ли они у исторического прототипа?» — подумал Николай. Скорее, как и прочие дети и даже многие взрослые в советском колхозном раю, он вынужден был ходить босиком…)

В принципе Николай уже удовлетворил свое любопытство, но решил переждать у памятника несколько минут, дабы дать время Славесту уйти и не встречаться с ним снова на аллее. Селиванов уже подошел к монументу почти вплотную и вдруг поморщился, когда легкое дуновение ветра со стороны памятника донесло до него смрад разложения. Он опустил глаза к подножию постамента — и вздрогнул, а затем скривился от отвращения.

На бетонной плите, куда прежде, вероятно, официально возлагались цветы, валялась дохлая кошка. Это было бы еще не самым худшим, но она валялась в засохшей луже собственной крови, и ее живот был вспорот по всей длине, а внутренности вывалились наружу. Вновь подняв глаза к пятнам на пьедестале, шокированный Селиванов понял, что это вовсе не краска. И что данная кошка, очевидно, «ответственна» лишь за самое свежее пятно. Были и предыдущие…

Дальше дороги не было. Аллея Славы заканчивалась тупиком. Не могла не заканчиваться, ибо по ту сторону пьедестала тянулся овраг. Кажется, не слишком глубокий и, вероятно, в конечном счете впадавший в пруд имени съеденных лебедей. Но Николаю — возможно, под влиянием только что увиденного — представилось, что аллея упирается не в природный овраг (который, кстати, разрастаясь, рано или поздно поглотит памятник), а в расстрельный ров.

Селиванов даже продрался сквозь невысокие кусты и посмотрел вниз. Из оврага шел тяжелый дух помойки и тухлой воды. По дну медленно тек мутный ручей, омывая всевозможный мусор, самой впечатляющей деталью которого был донельзя ржавый, опрокинутый вверх колесами мотоцикл с коляской. Николаю представилось, как кто-то гнал на нем пьяный по Аллее Славы и не заметил, где эта аллея кончается… Ему показалось, что среди лопухов внизу он различает кости и черепа — не человеческие, гораздо более мелкие. Возможно, дохлых кошек — или кому еще тут вспарывают животы? — сбрасывали туда. А может, это были просто белесые веточки и камни — с такого расстояния и в траве трудно было сказать определенно, тем более что солнце снова скрылось.

Николай развернулся и быстро зашагал в обратном направлении. После того, что он увидел возле памятника, даже унылые пустынные аллеи заброшенного парка казались почти что возвращением в цивилизацию. Проходя мимо беседки, он бросил на нее косой взгляд, но так и не понял, сидит ли кто-нибудь внутри. Во всяком случае, лая больше не было, но и на аллее впереди фигура старика с собакой не маячила.

Так никого и не встретив, Николай дошел до площади, повернул на главную аллею — и едва не налетел на долговязую фигуру в черной куртке и кепке.

Он замер на месте, но тут же понял, что парню — а это был именно молодой парень, лет двадцати с чем-то — нет до него никакого дела. Парень был занят собственной проблемой: он блевал. Блевал, стоя прямо посреди аллеи, слегка покачиваясь, но почему-то почти не сгибаясь, так что рвота лилась прямо на его ботинки. Селиванов брезгливо обошел его со спины и поспешно зашагал дальше. Он вспомнил, что собирался позвонить Светлане, но нет, он еще не вышел из парка. Он еще не в безопасности.