Но это оказалась Светлана.

— Я не слишком рано?

— Нет, в самый раз. Я уже позавтракал.

— Просто хотела поблагодарить вас за то, что вчера позаботились о… моем сыне. Простите, что не сделала это сразу, но вчера… все это так выбило меня из колеи… вы ведь знаете, что случилось?

— Знаю, — он сделал короткую паузу и, не услышав от нее никаких уточнений, добавил: — Не думаю, что вы нуждаетесь в соболезнованиях по поводу самого факта… но сочувствую по поводу зрелища, которое вам пришлось увидеть. От такого, наверное, многие мужчины грохнулись бы в обморок.

— Да, это было ужасно… Я его никогда не любила, но… Там от лица почти ничего не осталось. Я его опознала, главным образом, по татуировке — не блатной, этих я не видела, а той, что он сделал еще мальчишкой. Собачья голова, представляете? И надпись «ПОРВУ». Я тогда над ним еще издевалась, спрашивала, по какому рву…

— И метла?

— При чем тут… а, вы опричников имеете в виду. Нет, про них он, наверное, даже не слышал… Но вы ведь понимаете, он как будто сам себе накаркал, хоть я в такое и не верю…

— То есть вам сказали, что его загрызли собаки?

— Да не то что сказали, я сама видела!

— Просто есть и другая версия. Что собакам бросили уже мертвое тело. Вас об этом не расспрашивали?

— Ну… — в голосе Светланы послышалось смущение.

— Вас спрашивали, что у него вышло со мной. И не просили ли вы меня с ним разобраться.

— Ну, в общем, да, но…

— И что вы ответили?

— Правду! Я ведь на самом деле не просила. И не видела, что между вами было. Но видела, как он уходил из нашего дома!

— Избитый?

— Ну… я сказала, что видела кровь. Немного. Экспертиза ведь это все равно установит, верно? А дача ложных показаний… вы же на меня не сердитесь? Он же был живой, когда вы расстались, это самое главное!

— Да, — проворчал Николай, — конечно. Разумеется, вы не должны были давать ложные показания. Я вот только думаю, что вряд ли вас приглашали для опознания. Он же сидел, все его татуировки и иные особые приметы есть в его деле. Они могли установить его личность еще лучше, чем вы.

— Ну, наверное, формально надо, чтобы кто-то из родственников опознал…

— Совсем не обязательно.

— Тогда зачем?

— Ну, например, посмотреть на вашу реакцию. Одно дело, когда такое зрелище открывается неожиданно, и совсем другое, если вы были причастны к этому заранее… Думаю, если бы вы таки хлопнулись в обморок, это пошло бы вам в плюс.

— Ну вот не хлопнулась. Живя всю жизнь в Красноленинске, такого навидаешься… хотя именно такого, конечно, еще никогда. Вы думаете, они меня теперь подозревают?

— Не знаю. Не берите в голову. Вы же ни в чем не виноваты.

— Как будто в этой стране это когда-то кого-то останавливало…

А может, это было предупреждение, подумал Николай. Кому только? Светлане — «смотри, что может быть, сегодня с твоим братом, а завтра…»? Или ему самому? Они знают, что известного журналиста трогать опасно, ибо это привлечет к их городу внимание, которого они, похоже, так хотят избежать — но вот давить на него, угрожая повесить убийство на Светлану, могут и попытаться. Особенно если считают, что между ним и Светланой что-то есть…

С улицы донесся длинный гудок — не иначе, Сашка пригнал «карету».

— Извините, — сказал Николай. — Мне уже пора ехать со Славестом встречаться.

— Да, конечно.

Светлана не спросила, не поменял ли Славест свои планы, и Селиванов предпочел уточнить:

— Вы ведь знаете, кем приходился Славест…?

— Одно время я думала, что он мой отец, — просто ответила она.

— Это ваша мать вам сказала? — удивился Николай.

— Прямо не говорила, но… вообще избегала говорить про это. Но было похоже, что он относится ко мне, как к дочери. Не в смысле любимой, а… скорее, от которой он пытается откупиться. Потом, уже после ее смерти, мне бабушка сказала, что он петькин, но не мой. Хотя, строго говоря, как она могла быть в этом уверенной? Ну ладно, я вас задерживаю. До свиданья.

А ведь и впрямь, подумал Николай. Со свечкой никто не стоял и экспертизу ДНК не проводил. Всю эту историю Алевтина знает со слов дочери, и как знать, как там складывались отношения и кто был чьим отцом на самом деле. Может, отцом Петьки был какой-нибудь простой работяга, с которого нечего взять, а Маша шантажировала ребенком Славеста, который сам не помнил, что там было на всеобщей пьянке в честь главного советского праздника. Возможно, пыталась не только выбить у него квартиру, но и женить на себе… хотя, коль скоро этот план не увенчался успехом, отцом Светланы он едва ли мог стать — ну не изнасиловала же его Маша, в конце концов… Николай с усмешкой вспомнил слова Светланы о том, что мать запрещала ей идти в театральный, потому что «там одни проститутки, делающие карьеру через постель». Ну да, из таких-то самые ханжи и получаются… Ладно, плевать на былую половую жизнь Славеста. Все, что от него нужно сейчас — это чтобы он устроил встречу с руководством комбината.

— Погодка-то нынче, а? — приветствовал седока Сашка, демонстрируя в улыбке свои ужасные зубы. Очередное неровное пятно солнечного света, переползая через улицу Ударников, как раз в этот момент накрыло «Волгу».

Николай, прежде чем сесть в машину, бросил еще один взгляд вверх.

— Шесть восьмых, — усмехнулся он.

— Что шесть восьмых?

— Это значит, что облачность занимает три четверти неба. Я бы не назвал это хорошей погодой.

— Это вы там у себя в Москве зажрались. А у нас, если хоть кусочек голубого неба проглянул — уже хорошо.

Николай не стал в очередной раз задавать риторический вопрос «как же вы здесь живете?» и лишь буркнул: «Поехали».

Дорога обошлась без приключений, хотя проехать пришлось практически через весь город: если Алевтина Федоровна жила ближе к северной окраине, то парк располагался возле южной (а вовсе не в центре, как почему-то интуитивно казалось Николаю). Впрочем, учитывая небольшие размеры Красноленинска, даже со всеми светофорами и залитыми водой ямами прямо посреди дороги путь все равно занял немногим более получаса. Сашка остановил машину на полукруглом пятачке перед облупившейся, когда-то белой, а теперь покрытой серо-желтыми разводами аркой, от которой в обе стороны уходила чугунная ограда с острыми пиками поверху, словно парк тоже был неким режимным предприятием, куда ни в коем случае нельзя пустить желающих перелезть через забор диверсантов. В самой арке, однако, никаких запирающихся ворот не было — по крайней мере, теперь. За черными чугунными пиками, местами переплетаясь с ними, кривились сырые, почти голые ветви деревьев, лишь кое-где еще сохранившие остатки умирающей листвы серой и бурой, без всяких золотистых или красных осенних прелестей. Перед каждым из столбов арки громоздилось на квадратных бетонных постаментах по грязному каменному вазону без единого цветка внутри. В верхней части арки дугой над проемом выгибалась надпись, где еще можно было разобрать буквы «ПАР КУ УРЫ И ОТ ХА». Вот откуда, подумал Селиванов, пошло это идиотское выражение? Почему во всем мире парк — это просто парк, и только в России надо непременно пояснять, что он предназначен для отдыха, а не для уборки зерновых и не для рытья котлованов? А с какого боку тут культура, тем более непонятно… пресловутая девушка с веслом, что ли, культура? Или пьяная шпана станет вести себя культурнее, если прочитает на входе это слово?

Николай велел Сашке по возможности оставаться поблизости, ибо не знал, как долго продлится встреча, и выбрался из машины. Других автомобилей на стоянке перед парком, само собой, не было.

Миновав вазоны, где не было ничего, кроме земли и окурков, Николай прошел через арку, заметив, что некогда ворота в ней все же были — теперь он них остались лишь ржавые петли — и вступил на главную аллею. Смутное неприятное воспоминание говорило ему, что он уже был здесь, но Николай понял, что вспоминает не реальность, а полузабытый дурной сон. И там, конечно, все было не так. Там он петлял по какой-то кишке, извивавшейся между плотно сомкнутыми деревьями. Здесь деревья росли намного свободнее (хотя действительно выглядели старыми и уродливыми, попадались даже совсем мертвые, с висящими лохмотьями отслаивающейся коры, которые никто не удосужился спилить), а аллея, хоть и засыпанная гниющей листвой, была прямой и довольно-таки широкой. И прямо на самой аллее, и в особенности по бокам от нее среди жухлой травы и черной листвы было много мусора — главным образом бутылки, стеклянные и пластиковые, и пакеты от каких-нибудь чипсов. Примерно через каждые три десятка метров попадались скамейки, но почти все они были разломаны, а стоявшие рядом урны — опрокинуты; немногие уцелевшие сиденья были в грязи — очевидно, пользовавшиеся скамейками садились исключительно на спинки, ставя ноги на сиденье. Николаю вспомнился плакат в финском туалете на границе с Россией, наглядно объяснявший дорогим русским гостям, что на унитаз надо садиться, а не забираться с ногами. Родина Чехова и Достоевского, блин… Хотя какой там Достоевский, если в Петербурге канализацию достроили лишь в конце 1960-х. Гагарина запустили раньше, чем в «культурной столице России» перестали пользоваться выгребными ямами.

Хотя весь этот мусор кто-то, очевидно, оставлял, сейчас парк выглядел совершенно безлюдным, что Николая полностью устраивало. Он миновал пару ответвлений (указателей не было, но он помнил, что должен идти прямо), затем ржавый остов киоска (судя по сохранившимся остаткам белой краски, там, вероятно, некогда торговали мороженым), брезгливо покосился на дохлую собаку (валявшуюся возле самой аллеи, как видно, уже очень давно — в разрывах желто-серой шкуры с клочьями сырой свалявшейся шерсти белели ребра) и, наконец, вышел на большую круглую площадку, заднюю часть которой некогда занимала эстрада. Ее полукруглая крыша, хотя и закопченная, сохранилась, но от сцены остались лишь немногочисленные обугленные доски по бокам. Длинные скамейки перед эстрадой, однако, не пострадали, хотя и были густо изрезаны. С площади расходилось несколько дорожек, и в центре даже уцелел указатель, возвещавший: «Эстрада „Солнечная“ — Аттракционы — Пруд Лебединый — Спортгородок — Аллея Славы». Николай, в согласии со стрелкой и указаниями Славеста, повернул налево.

Аллея Славы оказалась совсем короткой; при этом она была шире других аллей и покрыта не растрескавшимся асфальтом, а крупной плиткой. По правую руку тянулись четыре стелы чуть выше человеческого роста с выбитыми на них фамилиями; для небольшого города фамилий было очень много, но из-за мелкого шрифта и стершейся позолоты они были практически нечитабельными. Посередине, в разрыве между стелами, громоздился уродливый памятник — бетонный куб пьедестала, из которого, словно голова профессора Доуэля, торчала огромная, грубо высеченная голова солдата в каске с пятиконечной звездой. Выражение бетонного лица было тупым и злобным. Клиновидный нос кто-то облил белой краской. На пьедестале еще можно было различить следы крупных букв

НИКТО НЕ ЗА

НИЧТО НЕ БЫ

Сами буквы, видимо, давно уже сдали в цветмет.

Проходя мимо памятника, Николай заметил, что идет по-детски, не наступая на щели между плитами. Разумеется, он делал это не преднамеренно — просто размер плитки так удачно оказался кратным его шагам. Хотя что в этом, собственно, удачного? В детстве эту манеру — ходить, избегая наступать на щели между плитками и трещины в асфальте — он считал своим личным глюком, происхождение которого не мог объяснить, хотя вообще был очень рациональным мальчиком. Позже он удивился (но и отчасти обрадовался — не один я такой ненормальный), узнав, что так поступают и другие дети. Причем не в силу какого-нибудь детского суеверия, передаваемого от одного другому, а совершенно независимо друг от друга. Причины этого он не знал до сих пор. Да и знает ли ее вообще кто-нибудь?

Интересно, Женя Косоротов тоже старается не наступать на щели и трещины? Или, может быть, топчет их специально?

Впереди, замыкая аллею, торчали три флагштока, увенчанные жестяными красными (теперь скорее ржавыми) звездами — естественно, без каких-либо знамен — а за ними виднелась довольно-таки монументальная многогранная беседка — достаточно широкая в диаметре, чтобы вместить целый школьный класс, с толстыми столбами, подпирающими тяжелый шатер крыши, и косой деревянной решеткой между ними, практически не позволявшей разглядеть, что там внутри. Некогда все это было выкрашено в белый цвет, но теперь, конечно, и тут во многих местах краска облупилась, обнажая серое растрескавшееся дерево.

Николай обошел флагштоки, направляясь ко входу в беседку, находившемуся слева — и испуганно вздрогнул и замер на месте, услышав внезапный злобный лай.

— Тихо, Джульбарс! Тихо! — не слишком громко, но строго скомандовал стариковский голос изнутри.

Селиванов шагнул ко входу в беседку. После даже не слишком яркого уличного света (солнце в очередной раз пряталось за тучами) внутри за всеми этими столбами и решетками царил полумрак, и фигура сидевшего на скамейке человека казалась силуэтом с почти неразличимыми чертами. Глаза собаки, сидевшей у его ног, напротив, отчетливо сверкнули. Пес оказался необычайно крупной немецкой (или восточноевропейской — Николай никогда не знал, две это породы или одна) овчаркой, и, глядя на него даже при недостатке света, Селиванов не сомневался, что гопники предпочитают обходить владельца такого зверя стороной.

— Здравствуйте, — сказал Николай, стараясь не смотреть в янтарные глаза пса. — Я Селиванов.

— Садитесь, — разрешил Славест тоном следователя, обращающегося к арестованному.

Николай вошел внутрь (пол беседки скрипнул) и опустился на скамейку рядом с Карловым — по другую, конечно, сторону от Джульбарса, но пес все равно предостерегающе зарычал и успокоился лишь тогда, когда хозяин положил руку ему на холку.

— Джульбарс, значит, — кивнул Николай, не зная, с чего начать. — Почему вы его так назвали?