— Раз вы все это понимаете, к чему этот разговор?

— Да к тому, чтоб вы тоже кое-что поняли. Вы вот мне не хотели навстречу пойти, а я вам пойду. По-человечески я вам верю, а формально, по крайней мере до результатов экспертизы, должен оформить как подозреваемого. Взять с вас подписку о невыезде. Вам ведь это, наверное, неудобно? Но, поскольку весь наш этот разговор неформальный, то и я вам неформально замечу — если вы сейчас из города уедете, никто переживать и объявлять вас в розыск не станет. В конце концов, даже если бы я и не был убежден в вашей невиновности, без таких, как Безруков, мир только чище становится.

— Так. И кому же я успел так помешать, что меня хотят выпихнуть из города?

— Да нет, Николай Анатольевич, это просто дружеский совет от меня лично. Знаете, раньше говорили «не буди лихо, пока спит тихо». А сейчас говорят «не тронь говно — не будет вонять».

— За дружеский совет спасибо. Но такие уж профессии и у меня, и у вас — на первый взгляд романтичные, а на деле… ассенизаторские. Если говно не трогать, в нем ведь и захлебнуться со временем можно, не так ли? Причем вы в очистке родного города должны быть заинтересованы больше, чем я. Если я наткнусь на что-то, полезное для милиции, я вам сообщу. Если вы, в свою очередь, дадите мне какие-либо интересные сведения, можно анонимно — буду признателен.

— Ну что ж, Николай Анатольевич, я вашу позицию понял. До свиданья.

М-да, подумал Селиванов. Вот вам и скучная командировка по рутинному заданию для стажера. Про «каждый второй за бутылку зарежет кого угодно» тоже, конечно, не просто так сказано… Может, и Петьку специально грохнули, чтобы получить средство давления на него? Допустим, после вчерашнего разговора в милиции Сысоев отзвонился кому-то и доложил — так, мол, и так, есть возможность повесить на столичного гостя подозрение в убийстве… или даже сам лично организовал. Отдает паранойей, конечно. Но для журналиста, ведущего острые расследования, паранойя — это не столько даже профессиональное заболевание, сколько полезное качество. Хотя тут он, действительно, ни о каких расследованиях изначально не помышлял. Ну, типичная депрессивная дыра… ну, комбинат какой-то, раньше производивший военное не пойми что, а теперь, похоже, одни пустые ящики… Эти ящики, кстати, любопытный момент. Сворачивание производства — это понятно, но зачем нужна его имитация? Кого дурят таким образом — иностранных шпионов или собственное руководство? А может, как в анекдоте про контрабандиста, возившего через границу на велосипеде мешки с песком, в которых таможенники тщетно искали контрабанду — а потом оказалось, что контрабандой были велосипеды? То есть ящики только кажутся фанерными, а на самом деле они из какого-нибудь суперпуперстратегического материала? Да нет, слишком уж фантастично. В России скорее другой анекдот актуален — про двух мужиков, из которых первый роет ямы, а второй закапывает «Между нами еще третий должен идти, который деревья сажает, но у него отпуск.» Вот так и тут: производящий цех давно загнулся, а тот, что отвечал за отгрузку, исправно работает и осваивает выделяемые ему фонды. Непосредственное начальство за мзду малую это прикрывает, а вышестоящему дела нет. Много ли, правда, заработаешь на ящиках… ну, курочка по зернышку… и, может, по документам они проходят не как фанерные, а как какие-нибудь свинцовые с охлаждением жидким азотом, а работающие с ними по десять надбавок за вредность и секретность получают…

И все же вряд ли это та самая тайна, раскрытия которой тут так боятся.

Николай принялся просматривать свой файл combinat.doc с самого начала. Возможно, его противники, кто бы они ни были, беспокоятся не зря, и ключ уже имеется в его записях — осталось только понять это? Однако никаких озарений он не испытал. То ли ему изменила проницательность, то ли он действительно пока еще не узнал ничего по-настоящему важного.

Закончив без всякого удовлетворительного результата, он вдруг вспомнил о мальчике и вышел в коридор. В доме было тихо — даже из комнаты старухи уже не доносилось бормотание телевизора. На кухне горел свет, но там никого не было. Лишь стояла на столе доска с недоигранной партией и лежала записка. Очевидно, Женю уже забрала мать, а может, и отец — теперь-то было ясно, что с ним ничего не случилось. «Могли бы, однако, зайти и поблагодарить за хлопоты!» — неприязненно подумал Николай. Впрочем, он ведь ушел ради важного телефонного разговора — возможно, его не решились беспокоить? Тогда благодарность, наверное, выражена в записке.

Николай взял листок со стола. Там было лишь четыре коротких слова — точнее, три и цифра:

«Мат в 5 ходов»

Конкретизировать Евгений не удосужился. Мол, поломай голову и найди сам, каким образом ты проиграешь.

— Да иди ты к черту, вундеркинд хренов! — воскликнул Селиванов и смел фигуры с доски.

— Николай, вы будете завтракать?

У Селиванова возникло почти непреодолимое желание сказать «нет». Просто чтобы посмотреть (хотя, конечно, он не мог увидеть этого сквозь дверь), как старуха заискрит и задымится, словно робот в старой фантастике, столкнувшийся с непредусмотренной программой ситуацией.

— Да, Алевтина Федоровна, — ответил он, с неохотой спуская ноги с кровати. О-ау, как хочется спать… Вот ведь знаешь по опыту, что сонливость скоро пройдет, а все равно каждый раз тяжело в это поверить… На самом деле, конечно, он несправедлив к старухе. Она ведь не обязана будить его каждый раз новой фразой.

Снилась ему, кажется, опять какая-то дрянь. Будто он долго и трудно, с трудом переставляя конечности, как это бывает во сне, карабкается по горной тропе, обвивающейся серпантином вокруг мрачного черного пика, вонзающегося в серое небо. Не особенно понимая при этом, зачем ему это надо, но «такова его миссия». А когда, наконец, добирается уже почти до вершины, то понимает, что мир перевернут, и все это время он не поднимался в гору, а спускался в бесконечно глубокую яму, откуда теперь уже точно не выбраться… Образы быстро таяли, как это обычно бывает после пробуждения, но мерзкое послевкусие тоски и безнадеги уходить не желало.

Интересно, подумал Николай, плеща в лицо холодной водой, старуха уже знает про внука? По идее, Светлана должна была сказать, зачем ее вызывали в милицию, но никаких причитаний вчера Николай не слышал, и утренний голос Алевтины звучал, как обычно. Хотя, конечно, покойный был не таким персонажем, чтобы по нему убиваться…

Ответ на свой вопрос Селиванов получил сразу, как только вошел на кухню. Платье на Алевтине Федоровне было обычным, но на плечи была накинута черная шаль — едва ли это было случайностью. Впрочем, это была единственная траурная деталь во всем ее облике.

— Доброе утро! — приветствовал хозяйку Николай и отметил, что «день сурка» дает сбои: на сей раз вместо оладий на завтрак были сырники. Правда, не плоские и поджаристые, к каким привык Селиванов в Москве, а толстые, как котлеты, рыхлые и бледные. В полном соответствии с названием, они выглядели сырыми даже на вид.

— Убили вчера Петю, внука-то моего, — сообщила старуха тоном, за которым трудно было определить эмоции. — Собаки растерзали.

— Знаю. Мне уже сообщили, — ответил Николай, не уверенный, что от него ждут соболезнований.

— Жил, как собака, и умер по-собачьи, — подтвердила его ожидания Алевтина Федоровна. — А все же пойду сегодня свечку за упокой поставлю. Какой ни был, а все-таки внук.

Николай молча откусил сырник. На вкус это оказалось приемлемо… хотя, пожалуй, он все же предпочел бы оладьи. Прав Васильчиков, не все перемены к лучшему.

— Вы сегодня со Славестом встречаетесь? — продолжила старуха. — Он планов не поменял?

— Да нет вроде, — удивился Николай. — Во всяком случае, мне он не перезванивал. А с чего бы ему?

— Ну да, он же, наверное, и не знает еще… Вы ему тоже не говорите. Хотя, вряд ли он горевать будет…

— Про что не говорить? Про Ши… вашего внука? А ему-то что до этого?

— Ну как… — пробормотала старуха и замолчала, явно жалея, что сболтнула лишнее.

Но Селиванов уже понял. Как говорится, частицы головоломки встали на свои места. Бывший начальник Маши, и после ее смерти поддерживающий отношения с ее семьей, помогающий… правда, Светлане, а не «зачатому во грехе» Петьке, но…

— Славест был отцом Петьки?

— Официально это нигде не подтверждено, — призналась старуха. — Маша его Игоревичем записала. Потому что, говорит, доигралась, вот и Игоревич… Славест, вообще-то, строгих нравов был, обычно с подчиненными себе лишнего не позволял. Ну там по заду шлепнуть мог, но это ж не считается…

«Ничего себе не считается! — подумал Николай. — Да в Америке его бы… хотя в те годы, может, и нет.»

— …большая пьянка была в честь 7 ноября, вот там все в первый раз и случилось, — продолжала Алевтина Федоровна. — Ну и потом пошло-поехало. Но все на работе — или он ее в кабинет вызовет или в подсобке какой-нибудь. А вместе они никогда не жили и вне комбината не встречались. Ему бы за это по партийной линии не поздоровилось. Маша даже от меня все скрывала. Когда забеременела, он ей денег на аборт предлагал, как порядочный. Но она отказалась, решила рожать. Если б я знала, я бы ее отговорила… Когда узнала, поздно было…

— Но у Светланы, как я понимаю, другой отец.

— Да, Светочку она три года спустя родила, от инженера одного командированного. Из Москвы, как и вы. Очень положительный был человек, хотя и женатый. Она специально от него девочку родить хотела, так и вышло.

— Уже имея одного внебрачного ребенка, сознательно решила завести второго?

— Ну что ж… когда мужа нет и не предвидится, а годы идут… А на комбинате тогда зарплата хорошая была, да и Славест помогал… квартиру вот ей выбил трехкомнатную…

— Но, как я понимаю, между ними к этому времени уже ничего не было? Что это он так старался, тем более ради чужого ребенка?

— Да вот вину свою чувствовал… грех загладить хотел…

Или Алевтина с дочерью его шантажировали, подумал Николай. Хотя — может ли это продолжаться до сих пор? Почему бы и нет — неприятности по партийной линии Славесту давно не грозят, но если у него есть законная жена и дети, им могут не понравиться кое-какие подробности его прошлого. Хотя, конечно, чуть не сорок лет прошло… но для некоторых людей измена не имеет срока давности. Во всяком случае, к одному и тому же греху совершенному Славестом и заезжим инженером, Алевтина явно относится совершенно по-разному. Только ли потому, что плодом первого стал урод во всех смыслах, включая физический (жертва пьяного зачатия?), а плодом второго — очаровательная Светочка? Впрочем, опять-таки, какая ему, Николаю, разница. Разве что в том плане, как себя держать со Славестом. Но, раз тот назначил ему испытательную встречу, значит приказать ему Светлана (или Алевтина по ее просьбе) не может, и вести себя надо так, как будто всей этой не сильно красивой семейной истории вообще не существует.

Время в запасе еще оставалось, Сашке необходимые указания были даны еще накануне, и Николай, закончив завтрак, вновь принялся названивать в мэрию. Минут через десять ему удалось пробиться сквозь сплошное «занято». Приветливым голосом автоответчика, которого вовсе не напрягает повторять раз за разом одно и то же, он вновь представился, назвал свою газету и поинтересовался, когда он сможет встретиться с Игнатом Игнатовичем.

— Оставьте, пожалуйста, ваш телефон, вам перезвонят, — осчастливил его женский голос в трубке.

— Я ж вам его вчера оставлял. И вы обещали то же самое.

— Это вы не мне оставляли. Это вы Зине оставляли, а она на бюллетень ушла.

— Она же только вчера из декрета вышла, — усмехнулся Николай. С каждым новым звонком у него крепло ощущение, что ему отвечает один и тот же голос, но, возможно, это было наваждение.

— А, так вы зинин знакомый? Вы ей на домашний звоните.

— Я же вам сказал, я журналист из Москвы. И мне очень нужно поговорить с вашим мэром. Я бы предпочел личную встречу, но, если ему так удобнее, можно и по телефону. Десять-пятнадцать минут, не больше. Вы можете соединить меня с ним прямо сейчас?

— Сейчас не могу. У Игната Игнатовича совещание.

— Хорошо. Когда?

— Оставьте ваш телефон, вам перезвонят.

Николай глубоко вдохнул, выдохнул и в очередной раз продиктовал номер.

Вот интересно, подумал он, убирая мобильник, если я мешаю сильным мира, в смысле, города сего, то зачем вот это мурыжево? Что тут, что Славест с его проверками… Если бы все они дали мне интервью в первый же день, меня бы тут, может, уже и не было! Чем дольше я тут по их милости торчу, тем больше могу накопать! Пусть там воры, коррупционеры, убийцы, кто угодно — но логика элементарная должна быть? Хотя, конечно, черт их знает, какие тут могут быть группировки и борьба кланов… но и в этом случае должны быть заинтересованные в общении со столичной прессой, это же дает им козырь, возможность подать ситуацию со своего угла…

В окно заглянуло солнце. Это было так необычно для Красноленинска, что Николай подошел к окну и выглянул наружу. Нельзя сказать, однако, что открывшийся пейзаж понравился ему больше, чем прежде: жирная слоистая грязь, начинавшаяся там, где заканчивался выщербленный асфальт тротуара, не выглядела привлекательнее в ярком свете, а уродство и обшарпанность многоквартирных домов по улице Ударников стали только заметнее. И даже радужная пленка, проступившая на мутных лужах, красоты не добавила. Как там у Шекспира? Если солнце ласкает своими лучами падаль, то оно лишь плодит червей… Падали уже ничего не поможет. Тепло и свет сделают ей только хуже. Впрочем, пару минут спустя, пока Николай все еще озирал окрестности, свет снова померк; дневное светило словно поспешило отгородиться очередной тучей от открывшегося внизу зрелища.

За спиной Селиванова запел оставленный на столе мобильник. Николай даже чуть вздрогнул от неожиданности, затем поспешно вернулся к столу. Неужели, наконец, из мэрии? Или Славест таки решил поменять свои планы из-за гибели сына?