— Боюсь, что на этот вопрос тебе отвечать скоро придется, — заметил Селиванов и тут же пожалел о сказанном.

— Знаю, — ответил мальчик, но его голос вновь звучал равнодушно.

— Ну и… — «господи, мне-то какое дело», — подумал Николай, но все же закончил: — решил уже, как ответить?

Женя пожал плечами.

— С отцом, вообще, интереснее, — сказал он. — Но называть его шлюху «мамой» я не собираюсь. Тем более, что это только до следующей шлюхи.

— Не надо говорить таких слов.

— Ой, ой! Слово как слово, литературное. Можно подумать, вы в моем возрасте не матерились трехэтажно.

— Ну, — смутился Николай, — не трехэтажно, но…

— Вот-вот. Я не понимаю — то ли у взрослых память начисто отшибает, то ли они все поголовно лицемеры?

— Взрослые, — назидательно произнес Селиванов, — пытаются уберечь детей от ошибок, которые совершили они сами.

— За столько поколений могли бы уже понять, что это бесполезно.

— М-да, — Николай не нашелся, что ответить. — А с физкультуры ты, я так понимаю, сбежал? На самом деле нет никакого освобождения?

— Опять проницательность?

— Она.

— Ненавижу, — тихо и убежденно произнес Женя. — Ненавижу это потное быдло.

— Да, — кивнул Николай, — в российских школах ведь даже душевых нет, так все и идут, потные и вонючие, на следующий урок…

— Это хорошо, что душевых нет, — возразил мальчик.

— Почему?

— Что, правда не понимаете? Так самое опасное, когда переодеваешься, но это короткий момент, и на тебе хоть трусы есть. А так, пока ты в душе, всю одежду сопрут. Или голым к девчонкам затолкают.

— Пожалуй, — согласился Николай; вопреки подозрению Жени, школьные нравы времен собственного детства он помнил весьма неплохо. — Но как же прогулы?

— А что прогулы? Еще не было случая, чтобы кого-то из школы за физру выгоняли. Так что трояк все равно натянут, а больше мне в любом случае не светит. Ну, в крайнем случае бутылку физруку поставлю.

— Где ты ее возьмешь? — усмехнулся Николай.

— Куплю, где.

— Детям же не продают.

— Ха, — очевидно, только разница в возрасте помешала Жене добавить что-то вроде «наивный чукотский юноша».

— Но по другим предметам у тебя, я так понимаю, не трояки?

— По труду еще. Остальные — пятерки.

— Тяжело быть отличником в Красноленинске? — сочувственно спросил Николай.

— В Красноленинске вообще тяжело быть, — ответил мальчик.

— Похоже, не все так считают, — заметил Селиванов. — Раз не пытаются отсюда уехать, несмотря ни на что.

— Они просто слишком тупые, чтобы понимать, как им плохо, — возразил Женя. — Хотя… наверное, есть и те, кому здесь хорошо. Кому нигде не будет так хорошо, как здесь… Мы тут недавно сочинение писали «За что я люблю родной город». Я сдал чистый лист.

— И что? Получил двойку?

— Нет. Пятерку.

— Это как? — удивился Николай. — Учительница настолько уважает принципиальность?

— Да нет, просто зачем ей статистику успеваемости портить. Я и так почти единственный отличник в классе. А что тема дурацкая, она сама знает. Она ж их не сама придумывает, из роно спускают.

— А другие что писали, ты знаешь?

— А, что они могли писать. Бред всякий, типа родина и все такое. Родина-уродина. Все равно они сами в это не верят, и училка это знает, да и в роно, небось, это понимают. А если кто верит… тем хуже, — Женя помолчал несколько секунд и отчетливо произнес: — Те, кому хорошо в Красноленинске, не должны жить. На этот город надо сбросить атомную бомбу.

— Ну, — усмехнулся Николай, — так все погибнут, и кому хорошо, и кому плохо.

— А для тех, кому плохо, это будет избавление, — мальчик вновь помолчал и мечтательно произнес: — Если бы мои родители умерли, меня бы, может быть, усыновили американцы.

— Ну, это очень не факт, — только и нашелся сказать Селиванов.

— Я знаю, таких больших обычно не усыновляют, — кивнул Женя. — Но зато я здоровый. А маленьких им только инвалидов отдают. На тебе, боже, что нам негоже… Знаете анекдот, как японца спрашивают, что ему понравилось в России? А он говорит: «У вас замечательные дети. А все, что вы делаете руками, очень плохо.»

— Знаю, — улыбнулся Николай.

— Глупый анекдот — отрезал Женя. — Дети здесь тоже дерьмо. Может, они-то как раз самое большое дерьмо и есть. Ведь это из них получаются взрослые.

— Но на себя ты это, конечно, не распространяешь, — усмехнулся Селиванов.

Женя пожал плечами:

— Может, нет, а может, и да. Все, кто здесь родился, отравлены. Даже умные.

— Комбинатом?

— Да при чем здесь комбинат… Его люди создали. А не наоборот.

— А вот ты, кстати, знаешь, чем занимается этот ваш комбинат?

— Про это у нас не принято говорить. Ну, в школе рассказывают, конечно, байки всякие. Но вы же в байки не верите?

— Ну, как говорится, сказка ложь… Так что за байки?

— Ну, будто бы там три круга…

— Комбинат же по форме пятиугольник?

— Ну это так говорится, что три круга, — терпеливо, как для тупого, пояснил Женя. — Внешний — там вроде как обычные люди работают. Бухгалтеры там всякие, счетоводы, машинистки… сидят, бумажки перекладывают.

— Ну какие сейчас машинистки? Компьютеры же кругом.

— На комбинате нет компьютеров. Там такое особое поле, что никакая электроника не работает. Ни компьютеры, ни мобильники, ни даже часы электронные и калькуляторы. На счетах считают.

Николай хотел сказать, что это чепуха, но вспомнил проблемы с мобильной связью вблизи комбината и промолчал.

— Начальство тоже во внешнем круге все сидит, — продолжал мальчик. — Ну и обслуга всякая разная всего этого. Дальше своего внешнего круга они никогда не ходят и даже не знают, что там делается. Даже начальники отделов не знают, кроме самых главных. Потом — средний круг. Там работяги и охрана. Много охраны. Говорят они там чуть не голые работают, чтоб вынести ничего не могли, и принести тоже. Большинство — зэки. Или бывшие зэки, которые, как срок кончился, вольняшками работать остались. Но оттуда все-таки выпускают. Потому что там еще не главные цеха. Только предварительные и вспомогательные. А главный — внутренний круг. Там то, ради чего существует комбинат. Но те, кто туда вошел, обратно уже не выходят. Кто бы ни был. Даже если из начальства кто туда забредет, обратно его уже не выпустят.

— Что, до пенсии? — усмехнулся Николай.

— Вообще никогда. Больше этих людей никто не видит. Ни живыми, ни мертвыми.

— А готовая продукция? Ее как вывозят?

— Ее не вывозят.

— То есть как?

— Так. Машины с комбината порожняком идут. Это любой шофер знает.

— Слушай, ну это ж бред какой-то! Что там у них, во внутреннем круге — черная дыра, что ли?

— Может, и дыра, — мальчик пожал плечами, и его отрешенно «демоническое» выражение лица, типичное для рассказчика страшных историй, вдруг сменилось обычным детским: — Я же вам говорю, это все байки. Вы что — в сказки верите?

— Не верю, — согласился Николай. — Но насчет готовой продукции — правда?

— Говорят, что да. Но это вы у шоферов спрашивайте.

«И спрошу, — подумал Селиванов. — Надо будет еще потолковать с Сашкой. Впрочем, экспедитор Марина тут, пожалуй, еще более ценный источник…»

— А в каком круге твоя бабушка Маша работала, ты знаешь? — осведомился он вслух.

— Во втором. В среднем, то есть. Там женские цеха тоже есть.

— И что там делала?

— Не знаю. Я ее не помню. Я совсем маленький был, когда она умерла.

— А… твой дядя? Тоже там же?

— Да. Только не называйте это дерьмо моим дядей, — скривился Женя.

— Ну, что уж тут поделаешь. Родственников не выбирают.

— Почему не выбирают? При Сталине, вон, от родни отрекались. Вот и я от него, считайте, отрекся.

— Ну… в принципе, логично. Но надо же его как-то называть.

— Шибздик. Это его блатная кличка.

— Ясно, — хмыкнул Николай.

— А вы правда журналист? — спросил вдруг Женя.

— А кто я, по-твоему? Американский шпион, выведывающий тайны комбината?

— Было бы неплохо, — заметил мальчик.

— Боюсь, что московский журналист Николай Селиванов для этого слишком известен, — усмехнулся Николай.

— Спорю, что отец не спрашивал у вас документы. Поверил на слово. А назваться можно любым именем.

— Ты выиграл, но твоя мама мой паспорт видела. Да и тебе могу показать журналистское удостоверение, — Селиванов широко улыбнулся.

— Фальшивку изготовить в наше время не так уж трудно, тем более в Америке, — не смутился Женя.

— Вынужден тебя разочаровать, но я действительно тот, за кого себя выдаю. В Америке, правда, бывал. Но ЦРУ упустило эту возможность меня завербовать. Совсем, гады, мышей не ловят после перестройки, — Николай продолжал забавляться.

— А вы бы согласились? — серьезно спросил мальчик.

— Стать шпионом? У меня, знаешь ли, уже есть работа. И, кстати, похожая на работу разведчика. Я ищу информацию, которую пытаются скрыть, в том числе и государственные люди. Но сообщаю ее не спецслужбам, чьим бы то ни было, а обществу. Что, на мой взгляд, куда правильней и благороднее, уж извини за пафос.

— А я бы согласился, — Женя словно не слушал. — Я бы все им рассказал. Только чтобы они меня забрали в Америку. Или в Европу. Главное — прочь отсюда.

— А знаешь что, Евгений? — у Селиванова возникла идея. Не очень благородная, но… — Забрать тебя в Америку я, конечно, не могу, но у меня есть для тебя шпионское задание. Можешь узнать для меня телефон, как ты выразился, шлюхи твоего отца? Он, похоже, не всегда носит мобильник при себе, так что это должно быть нетрудно. Ему это никак не повредит, — добавил Николай поспешно.

— Могу. А что мне за это будет?

— А что ты хочешь?

— Сто долларов.

— Ого! Губа не дура. Но, видишь ли, это не настолько ценная и уникальная информация. Как насчет десяти? В рублях по курсу — валюты у меня при себе все равно нет.

— Двадцать, — тут же перестроился Женя.

В коридоре послышался голос «да, Вовк, до встречи» и шаги возвращавшегося Михаила, и Николай поспешно произнес «хорошо» и сунул Жене визитку. Мальчик спрятал ее в карман рубашки прежде, чем вошел отец.

— Вы извините, — обратился Михаил к гостю, — но вынужден сейчас уехать: дела.

— Все в порядке, — кивнул Селиванов, поднимаясь, — мы, как я понимаю, уже все обсудили. Но если захотите что-то добавить, всегда можете мне звонить, — он протянул еще одну визитку. — И, кстати, можно на всякий случай ваш номер мобильного?

— Да, конечно, — Михаил продиктовал номер, и Николай по привычке записал его на бумажке, прежде чем вносить в память телефона.

Оба взрослых вышли в прихожую.

— Вам куда сейчас? — спросил Михаил, одеваясь.

— На Ударников.

— А, Светка вас у бабки поселила, — понимающе кивнул Михаил. — Хотите, подброшу на своей машине?

— Вы собираетесь за руль?

— Ну да, а что такого?

— Вы же пили.

— А, это ерунда, — отмахнулся Михаил. — Я же меру знаю. В Европе после пары больших бокалов пива можно ездить вполне официально, это у нас доводят все запреты до идиотизма…

— Вы пили не пиво, а водку. И не так чтобы совсем мало.

— Ну я же говорю — я свою меру знаю. Тем более, сейчас еще не стемнело, машин немного, ситуация на дорогах простая. Впрочем, я, конечно, не навязываюсь.

Николай на миг задумался. Удивительное дело, но сейчас Михаил и впрямь выглядел совсем трезвым, не то что еще двадцать минут назад. Надежнее, конечно, вызвать Сашку с его колымагой, но его еще ждать, а машина у бывшего бизнесмена, наверное, все-таки поприличнее…

— Вам по дороге? — спросил Селиванов.

— Не совсем, но тут же ехать всего ничего.

— Ну хорошо, — согласился вдруг Николай. — Спасибо. Действительно, машина, в которую они уселись минуту спустя, никак не походила на раздолбанную «Волгу». Это был хотя и явно не новый и забрызганный понизу грязью, но все же вполне солидно выглядевший джип — как видно, последний остаток колбасной роскоши и одна из немногих в Красноленинске иномарок.

В уютном салоне приятно пахло хвоей от висевшего на зеркале ароматизатора в форме елочки. Михаил повернул ключ, и мотор мягко завелся в то же мгновение. Николай еще не успел пристегнуться, и мелодичный, но настойчивый звуковой сигнал напомнил ему об этом.

— Знаете, — сказал Михаил, — у нас тут продают специальные заглушки. Вместо ремня — одна только пряжка, которая вставляется в замок. Чтобы автоматика считала, что ремень пристегнут, и не подавала никаких сигналов. И это покупают. Вы представляете? Люди готовы платить деньги за то, чтобы не пользоваться простейшими мерами безопасности и чтобы им об этом еще и не напоминали! Вот в какой еще стране возможен такой идиотизм?

— Да уж, — согласился Николай. — А когда введут детекторы, блокирующие зажигание при обнаружении паров алкоголя, будут, очевидно, ездить в респираторах.

— Угу, — кивнул Михаил, словно не заметив подколки, и вырулил со двора на улицу. Под колесами чавкнула лужа. Дождя на сей раз не было, но небо оставалось по-красноленински хмурым.

— Как вам молодое поколение? — спросил Михаил.

— Способный мальчик, — сдержанно ответил Николай.

— Да. Способный, это точно, — произнес Михаил со странной интонацией. — Знаете, иногда я его даже боюсь.

— Боитесь?

— Вы о детях индиго слышали?

— Я не верю во всякую мистику и парапсихологию.

— Ну, при чем тут мистика… Даже с научной точки зрения. Население Красноленинска вырождается, это объективный факт. Но ведь на тысячу дегенеративных мутаций может прийтись одна позитивная?

— Если позитивная, чего ж ее бояться? — усмехнулся Николай.

— Ну так это она смотря для кого позитивная. То, что позитивно для хищника, отнюдь не позитивно для его жертвы…

— Вы что же — считаете себя жертвой собственного ребенка?

— Да нет, — поспешно ответил Михаил. — Глупости это все, конечно. Просто… иногда он так смотрит, как ребенок смотреть не должен. Словно он старше меня. И даже намного. И почти никогда не улыбается. Это, конечно, моя вина… точнее, наша со Светкой, что мы не дали ему нормального детства. Он говорил вам, что мечтает уехать в Америку?