— Никогда не понимал, что за удовольствие в рыбалке, — заметил Селиванов. — По-моему, скука смертная, сиди и жди, пока клюнет. Да еще холодно, сыро, комары… у вас тут еще и дожди постоянные…

— Так атмосфера же! Медитация, практически. А потом, когда тут же, на природе, ушицу варишь и задушевно беседуешь, это как бы катарсис… Дожди, кстати, если подальше от города отъехать, уже не такие частые. Но после них клюет хорошо.

— Ну, с КГБшником на пенсии понятно. Коли он больше не ловец человеков, так хоть на рыбе отыграться. Но мне казалось, у байкеров катарсис наступает от прямо противоположного. От того, чтобы гнать толпой на бешеной скорости, а не сидеть в тумане у реки с удочкой.

— Так ведь человек, Николай Анатольич, — Михаил наставительно поднял вилку с куском селедки, — существо сложное и многогранное. Хотя, — добавил он пару секунд спустя, — чаще все-таки тупая скотина.

— Которую должно резать или стричь, — кивнул Николай. — Под предлогом борьбы за здоровый образ жизни.

— Ну что значит под предлогом? Они действительно по-другому не понимают… Вы думаете, я не пробовал? Думаете, я всю жизнь колбасой торговал? Я, вообще-то, учитель по образованию.

— Вот как? — удивился Николай. — По какому предмету?

— Русский язык и литература.

— Надо же, — Селиванов покачал головой.

— Что, не ожидали от байкера и акулы капитализма впридачу? Думали, литератор — это непременно в пенсне и с бородкой клинышком?

— Нет, — рассмеялся Николай, вспомнив свою собственную учительницу литературы, больше походившую на сталинскую комиссаршу. — Но, признаться, и впрямь не ожидал. Вы и по специальности работали? В школе?

— Работал… Сеял разумное, доброе, вечное. Но потерял я только время. Когда я сразу после педа устроился, директор Сердечный Николай Палыч — это фамилия у него такая была, Сердечный, сейчас покойный уже — знаете, что мне сказал? «Забудьте все красивые слова, которым вас учили. Ваша задача — держать класс. Это не милые детки, жаждущие знаний. Школу они ненавидят, и с этим бесполезно бороться — это надо просто принять, как данность. Это стая, в которой вы должны быть вожаком», сейчас бы он, наверное, сказал «альфа-самцом», но тогда таких слов никто, кроме биологов, не знал. «Вожаком, который давит любой бунт в зародыше и никогда не промахивается. Вы знаете, что бывает с Акеллой, когда он промахнется. Впрочем, — добавил он, вы ведь сами не так давно были школьником и должны все это помнить.» Ну да. Я помнил, как учителя на нас орали, кое-кто и ударить мог. Собственно, мое желание стать учителем родилось, наверное, из чувства протеста. Я буду не таким, я покажу, как надо! Меня дети будут уважать, а не бояться! Ага, щас, как теперь говорится… Ну я ладно, я еще достаточно толстокожий. Быстро понял, что к чему, и сделал выводы. Но вот была у нас, уже в начале девяностых, одна девушка, Ирочка Вешнякова… учительница музыки и рисования. Это вообще гиблые предметы были, там учителя дольше пары четвертей не задерживались — постоянные срывы уроков, массовые прогулы и все такое. Там фельдфебель из концлагеря был нужен, а не учитель — только где ж вы найдете фельдфебеля, способного учить музыке и рисованию? А Ирочка — это вообще было такое неземное создание… идеалистка, какие по всем законам здесь вообще рождаться не должны. Ну и внешность тоже соответствующая — большие синие глаза, пушистые ресницы, чудесные золотые волосы…

— Вы были в нее влюблены?

— Ну… в общем, в какой-то степени да. Хотя со Светкой у нас в то время все нормально было. Но мужчина не моногамен, вы знаете, это же биология… Но к Ире я даже не пытался подкатываться. Школа — такое место, где все на виду, непременно пошли бы слухи… а главное, она бы ни за что не согласилась связаться с женатым. Я даже не хотел оскорблять ее подобным предложением. Так вот, она пыталась завоевать детей добротой. Добилась от директора разрешения разрисовать унылые школьные стены сказочными персонажами — он не хотел, говорил, что ничего хорошего из этого все равно не выйдет, что единственное, на чем держится школа — это строгость и дисциплина, а всякие зайчики и белоснежки уместны только в детском саду. Но она добилась, на свои деньги купила краски — подумайте, сколько нужно красок, чтобы расписать стены на целом этаже! — трудилась в каникулы, в свои законные выходные… И что? Через несколько дней после начала занятий все эти ее добрые картинки были изрисованы половыми органами. Директор распорядился вызвать маляра и все закрасить. Ирочка потом рыдала в учительской… но сказала, что все равно не уйдет, что будет бороться. Ее травили, конечно, как и ее предшественниц, хотя некоторых учеников ей все же удалось заинтересовать — она хотела поставить музыкальный спектакль, набрала желающих, но уже на вторую репетицию никто не пришел. Их побили одноклассники за то, что «выделываются» и «к училке подлизываются». А через месяц Ирочку изнасиловали и убили.

— Кто? — вырвалось у ожидавшего менее трагичный финал Николая.

— Трое подонков из девятого класса. Были свидетели, как они ее затащили в подвал, их арестовали, а через пару дней выпустили «за недостаточностью улик». Один был сыном председателя горисполкома, другой — племянником мэра, бывшего секретаря горкома. Третий, правда, всего лишь младшим братом лейтенанта милиции, не самая великая шишка — но если бы попытались все повесить на него одного, он бы потянул за собой двух других. Ну и все на этом кончилось, как вы понимаете. Их только перевели в другую школу, чтобы замять скандал.

— А мэр — тот же, что и сейчас? Хотя нет, нынешнего у вас тут, говорят, никто не знает…

— Да, нынешнего из Москвы прислали, когда тот в область ушел. На повышение.

— И все утерлись? Не нашлось даже никаких журналистов, которые стали бы копать эту историю? Ведь это уже девяностые были. Свобода прессы.

— Какая свобода?! — махнул рукой Михаил. — Это, может, в Москве у вас свобода была, да и то недолго. Холодова вон вашего взорвали, да и…

— Ясно, — перебил Николай. — А вы, значит, после этого случая из школы ушли?

— Нет, ушел я потому, что жрать стало совсем нечего, — грубо ответил Михаил. — На зарплату учителя было уже даже одному не прожить, а Светка тоже без работы сидела. Пришлось как-то крутиться, чтобы выжить… на рынке шмотками торговал у кавказца одного, потом челночил, в Турцию за дешевым дерьмом мотался, потом, наконец, поднакопил, чтобы этот свой колбасный бизнес открыть, хотя все равно кредит пришлось брать под залог квартиры и грабительские проценты… со Светкой тогда крупно поскандалили, она говорила — мол, бомжами нас оставишь, но ничего, отбился, в плюс вышел, хотя, скажи мне кто за десять лет до того, что из меня коммерсант выйдет… мотоцикл вот приличный купил, не дерьмо советское, на котором раньше катался, а «Ямаху»… ну и только, в общем, все более-менее наладилось, как… — он снова выпил и принялся вяло ковыряться в тарелке с салатом. — Только вы про это не пишите, — вдруг спохватился он. — Вы напишите, что патриотически настроенные байкеры Красноленинска начинают кампанию по борьбе за здоровый образ жизни.

— А с комбинатом вы, стало быть, никак не связаны? — осведомился Николай, проигнорировав последнюю реплику, и отправил в рот ломтик сыра.

— А с чего мне быть с ним связанным? — буркнул Михаил.

— Ну как… тут говорят, что у вас все с ним как-то связаны.

— Не знаю я ничего про комбинат и знать не хочу, что там делается! — произнес Михаил неожиданно агрессивно.

— Так-таки и не знаете? У меня сложилось впечатление, что здесь это все знают или, по крайней мере, догадываются, только говорить не хотят. Тем более, ваша подруга там работает…

— Вот у всех и спрашивайте. А у меня своих проблем хватает.

— Ну хорошо. А с вашей подругой я могу побеседовать?

— Зачем?

— В чисто, разумеется, деловом плане. В личной жизни я вам не соперник, — широко улыбнулся Николай. — Если хотите, можем даже где-нибудь посидеть втроем.

— Да ничего интересного она вам не расскажет…

— Ну, как сказать. Для моей статьи мне нужно выслушать мнение различных красноленинцев. Чем разнообразнее, тем лучше. С вашим городским начальством я тоже буду общаться («когда оно наконец соизволит — кстати, опять никто не звонит!» — добавил он мысленно), но оно меня интересует меньше, чем простые люди.

— Ну, я ей скажу, если она захочет, я вам позвоню, — ответил Михаил без энтузиазма, практически повторив слова Светланы относительного него самого. И Николай понял, что и на сей раз слышит неправду.

— Можете сразу дать ей мой телефон, — тем не менее, по-американски улыбнулся он и протянул визитку. — все-таки не каждый день ей предлагают интервью для московской газеты.

— Хорошо, — буркнул Михаил, убирая карточку в карман рубашки.

Из коридора донесся звук ключа, поворачиваемого в замке, а затем хлопнула входная дверь. Для Николая это было неожиданностью — он был уверен, что Светлана придет с работы позже — и на лице Михаила, как он заметил, тоже мелькнуло замешательство. Хозяин вдруг схватил обе бутылки со спиртным, явно желая убрать их с глаз, но, вспомнив о приличиях, спросил гостя: «Вы больше не будете?»

— Нет, — усмехнулся Николай, на дне рюмки которого все еще оставалось на палец его сильно разведенной розовой смеси.

Михаил поспешно поднялся и убрал бутылки в бар, оставив на столе только «Святой источник». Надо же, подумал Николай, шифруется от бывшей жены — та, видать, и впрямь продолжает считать его почти непьющим. Если он не напивается в хлам, по крайней мере дома, такое вполне возможно, особенно учитывая, что они теперь почти не общаются — вот только какое ему теперь дело до ее мнения?

В прихожей меж тем слышалось обычное шебуршание человека, снимающего верхнюю одежду и обувь.

— Кто пришел? — громко спросил Михаил.

— Я, — неприветливо ответил высокий голос, не принадлежавший, однако, Светлане.

— Женька, — пояснил Михаил на невысказанный вопрос Селиванова.

— Какая Женька? — удивился тот, помня, что подругу Михаила зовут Марина. Конечно, «мужчина не моногамен», но чтоб до такой степени…

— Не какая, а какой. Сын мой… наш, в смысле.

Николай мысленно выругал себя за то, что не подумал об этом сам. Почему-то он был уверен, что это был бездетный брак. Наверное, потому, что ни Светлана, ни ее бабка ни разу не упомянули об этом ребенке. Может быть, в этом и заключалась тайна фотоальбома? Фотографии Женьки? Действительно, что ли, его, Николая, всерьез рассматривали как потенциального жениха, которого преждевременная информация о чужом ребенке могла лишь отпугнуть? Смешно, конечно, но какие только фантазии не возникают у провинциальных золушек… Зато оттягиваемый развод становится более понятен. Супругам придется делить не только квартиру, но и сына. И Михаил, видимо, не собирается от него отказываться. А Светлана… не потому ли торопится домой после работы, чтобы как можно меньше оставлять сына наедине с отцом?

Меж тем объект этих размышлений возник на пороге комнаты. Это был рослый, но худощавый мальчик, со спадающей почти на глаза черной челкой и узким и бледным неулыбчивым лицом, пока еще не обезображенным юношескими прыщами. Он хмуро посмотрел на гостя, затем на отца, но ничего не сказал.

— Женя, это ко мне по делу пришли, — произнес Михаил, словно оправдываясь. — Николай Анатольевич, журналист из Москвы. А ты чего так рано сегодня?

— У нас последний физра. А у меня освобождение, — тембр его голоса был еще детский, но он выглядел старше своих слов. Возможно, из-за высокого роста.

— Освобождение? — с сомнением протянул Михаил. — Ну ладно. Там мама тебе обед на плите оставила, разогреешь сам?

— Я не хочу есть, — сказал мальчик, не двигаясь с места и вновь глядя на Николая. Поздороваться с ним он, однако, так и не соизволил. Селиванов не мог понять значение этого взгляда — не неприязненного, не любопытствующего, уж тем более не восхищенного Журналистом из Самой Москвы, а… какого-то одновременно пристального и равнодушного. Словно — Николай наконец нашел аналогию — у патологоанатома с многолетним стажем, готовящегося вскрыть очередной труп. От этого взгляда становилось не по себе. Вспоминались демонические дети из ужастиков. Впрочем, тут же сказал себе Селиванов, скорее всего, именно им он и подражает. Обычное подростковое позерство.

— Может, ты не хочешь суп и курицу, но хочешь составить компанию нам? — ободряюще улыбнулся Николай. Детей он не любил и не особо умел с ними общаться, но Михаил явно пытался спровадить сына, и Селиванову захотелось его оставить уже хотя бы из чувства противоречия. К тому же получить более полное представление о красноленинских школьниках тоже имело смысл. Ведь не все же они такие, как те девки в автобусе… У нас вот тут еще салат остался и…

— Откуда вы знаете, что там суп и курица? — перебил мальчик тоном почти что обвиняющим.

— Проницательность, Watson, — вновь улыбнулся Николай.

— Меня зовут Евгений, — ответил мальчик, демонстративно называясь полным именем.

— Я в курсе. Не любишь суп?

— Не люблю.

— Признаться, я тоже, — заговорщицки поведал Селиванов.

— А он, между прочим, полезен для пищеварения! — громко возразил Михаил.

— Ну, разок можно сделать исключение, — примирительно произнес Николай. Михаил открыл рот, возможно, собираясь возразить, но тут где-то в доме запел мобильник. Михаил торопливо вскочил и, бросив гостю «извините», поспешно вышел из комнаты.

Селиванов остался наедине с мальчиком. Тот придвинул к столу еще один стул и сел — не напротив гостя, где прежде сидел его отец, а наискосок, словно во главе стола — но не стал брать себе чистую тарелку и накладывать еду. Повисла пауза.

— Как дела в школе? — спросил, наконец, Селиванов.

— А как там могут быть дела? — желчно произнес Женя. — Уроды.

— Кто?

— Учителя. Одноклассники. Старшеклассники. Все.

— Неужели все? Нет ни одного любимого предмета?

— Что вы со мной, как с маленьким, разговариваете? — возмутился Женя. — Мне, между прочим, уже тринадцать… скоро будет. Вы еще спросите, кого я больше люблю — папу или маму.