— От размеров которых зависит, будете ли вы заявляться в то или иное заведение и как часто, — кивнул Николай. Слышал я тут о кое-каких рэкетирах, которые плохо кончили.

— Это вы про Петьку, что ли? Ну при чем тут это? Там была примитивная банда. А у нас — борьба за здоровый образ жизни, — Михаил снова выпил.

— Целью которой, конечно, отнюдь не является ликвидация торговли алкоголем. Кто же будет резать курицу, несущую золотые яйца.

— Сухой закон в буквальном смысле в любом случае контрпродуктивен, вы же знаете исторические примеры.

— Знаю, — Николай с усмешкой кивнул на спиртное на столе.

— Ну да, — не смутился Михаил, — я ведь и не говорю, что ратую за абсолютную трезвость. И наши ребята тоже… ну, нельзя представить байкеров совсем без пива, это все-таки часть субкультуры… Просто умеренность должна быть. Культура пития.

— Еще раз повторюсь — если вы и в самом деле намерены оставаться в рамках закона, то своим психологическим давлением сможете отпугнуть как раз умеренных. А настоящих алкашей эти ваши патрули не остановят.

— О! — поднял указательный палец Михаил. — Тут мы переходим ко второй части. Оказание услуг по избавлению от пьянства и алкоголизма. Ну, не бесплатное, но ведь здоровье того стоит.

— Хотите открыть наркологическую клинику? У вас есть для этого специалисты?

— Э, Николай Анатольевич… все эти клиники, специалисты — это, по большому счету, демагогия и разводка для лохов. Тут как с похудением. Наберите в интернете вопрос «как похудеть», и получите тысячи всевозможных ссылок на всякие клиники, методики, пищевые добавки и прочий гербалайф. А на самом деле методика существует ровно одна — жрать надо меньше. И все разговоры о каких-нибудь там индивидуальных особенностях обмена веществ — это чепуха. Закон сохранения массы-энергии никто не отменял. Есть люди, которые могут есть много и все равно не толстеть, да. Но вот людей, которые не едят и при этом не худеют, не существует в природе. Не может существовать. Говорят, мол, что сброшенный таким образом вес потом вернется. Конечно, вернется, если снова начать жрать от пуза. А если нет, то взяться ему будет просто неоткуда.

Николай невольно скосил глаза вниз, хотя живот собеседника был скрыт столом. От Михаила этот взгляд не укрылся.

— Знаю, не смотрите с иронией, — продолжил он. — Да, мне самому надо скинуть пяток килограммов. («Вообще-то как минимум пятнадцать», — подумал Селиванов, но вслух ничего не сказал.) Но я, прошу заметить, этого не отрицаю и не ссылаюсь, как некоторые, на конституцию и обмен веществ! И, между прочим, кое-что я уже скинул. Вот после того, как я лишился бизнеса, я действительно себя запустил… на нервной почве… но позже опять стал приводить себя в форму! Вот ездить снова начну, еще лучше дело пойдет…

— Вы же говорили, что были чуть ли не рады, когда у вас отобрали бизнес, — не сдержался Николай.

— Ну… эмоции — это такая штука… противоречивая… — Михаил снова выпил и торопливо закусил. — Короче, к чему я это веду? Есть только один способ вылечиться от наркомании — это перестать принимать наркотик. К алкоголю, само собой, тоже относится. Да, будут ломки, будет тяжело — но если это перетерпеть, память о том, как было хреново, пойдет только в плюс. И помощь наркоману должна заключаться не во всяких там таблетках или, тем более, пересаживании с одного зелья на другое, а исключительно в том, чтобы лишить его физической возможности получить дозу. Плюс дополнительно физические нагрузки и пить чистую воду в больших количествах, чтобы быстрее выводить токсины из организма…

— А если он не захочет физически нагружаться?

— Можно и заставить. Физическая боль — она, между прочим, стимулирует опиоидные рецепторы. Они, собственно, эволюционно сформировались для того, чтобы организм мог переносить страдания. Естественная анестезия, в некотором роде — ну и она же в качестве вознаграждения. А что происходит у наркомана? Он вместо естественных эндорфинов, которые действуют на эти рецепторы, вводит в организм всякую дрянь извне, оказывающую сходное действие. А организм — штука ленивая, если ему дают что-то чужое, зачем он будет вырабатывать свое? Вот он и перестает. И человек без отравы уже себе жизнь не мыслит. А если отраву отобрать, а болевые рецепторы при этом стимулировать, организму поневоле придется вспомнить, как вырабатывать свои анестетики.

— Так вы что, каторгу с пытками для алкашей организовать хотите?

— Ну, зачем такие слова, Николай Анатольевич? Центр реабилитации с лечебными процедурами. Научно обоснованными, как я только что объяснил. Жесткими, да, но лечиться вообще чаще всего неприятно. В психиатрических клиниках больных к койкам привязывают, и никто, кроме невежественных дураков, не говорит, что это садизм… Да, чтобы алкаш не мог напиться, его надо изолировать от привычного окружения, запереть, возможно — приковать наручниками к койке, возможно — пороть. И заставлять работать, праздность — она мать всех пороков. Но потом он сам же спасибо скажет.

— Или в милицию побежит. Вам знакома статья «Незаконное лишение свободы»?

— Ну мы же не собираемся никого похищать на улицах! Алкаши сами будут к нам приходить! Ну или их будут приводить к нам родственники.

— Родственники, и притом не любые, могут принимать решение лишь за несовершеннолетних или признанных недееспособными по суду.

— Ну, это все формализм и крючкотворство. Какая там дееспособность, если он лыка не вяжет? Потом сам не вспомнит, какую бумагу подписал. И пусть радуется, что это будет бумага о согласии на курс реабилитации, а не о продаже квартиры.

— Все равно законность подобных методов, мягко говоря, сомнительна. И учитывая, насколько торговцы алкоголем будут заинтересованы в том, чтобы вас прихлопнуть, проблемы у вас возникнут чуть быстрее, чем немедленно.

— Ха! — Михаил широко улыбнулся; его щеки порозовели, а глаза блестели от выпитого. — Вы думаете, я не умею извлекать уроки? Милиция не будет нам мешать.

— То есть на сей раз вы сразу пойдете под ментовскую крышу, — понимающе кивнул Николай. — Боюсь, однако, что это плохой бизнес-план. Все эти виноторговцы, очевидно, и так им отстегивают. Ментам проще получать с них деньги напрямую, нежели брать вас в долю.

— Нет, не под ментовскую. Подымай выше. У Аркадия еще остались кое-какие связи…

— Вы имеете в виду ФСБ? — догадался Николай. — А Аркадий — это Васильчиков?

— Ну да, — кивнул Михаил. — Вы берите селедочку, берите. Жирная, омега-3. Полезно.

— Зато много соли вредно, — возразил Селиванов.

— Не скажите, западные исследования не подтверждают… насчет «белой смерти» — это обывательский миф, а ионы натрия необходимы. Но не хотите — огурчики берите, они малосольные. Или сыр вот, он вообще пресный.

— Спасибо, я разберусь. Так вы хотите сказать, что Васильчиков — ФСБшник? Я думал, он в каком-нибудь архиве работал…

— Ну, сейчас-то он на пенсии, а раньше да. Вы не знали? Потомственный, между прочим, сотрудник. Вот интересно, почему слово «сотрудник», изначально совершенно нейтральное, стало обозначать у нас исключительно сотрудника карательных органов? Как и слово «гражданин», которое должно звучать гордо, а превратилось в обращение или мента к преступнику, или преступника к менту…

— Мне он сказал, что он сын репрессированного, — заметил Николай, не желая углубляться в лингвистическую философию.

— Так ведь одно другому не мешает! То есть, конечно, могло помешать, но к тому времени, как он поступал, его отца уже реабилитировали.

— Так вот почему бабка Светланы его недолюбливает.

— Ну да. За то, что его отец был следователем по делу ее отца. Хотя Аркадий, собственно, какое имеет к этому отношение?

«Вот оно что!» — подумал Николай, а вслух произнес: — Раз пошел служить в то же ведомство, значит, имеет.

— Ну, мне он говорил, что изначально у него был мотив найти правду о своем отце…

— Нашел?

— Нашел, — усмехнулся Михаил. — Лучше бы не искал. Хотя, наверное, Семен Васильчиков был не хуже других НКВДшников. А Аркадий, надо отдать ему должное, действительно помог Безруковым с реабилитацией их предка, хотя его собственного отца это выставляло не в лучшем свете. Но, правда, он ничем особо и не рисковал, Семен ведь к тому времени был уже реабилитирован…

— Палача, стало быть, реабилитировали раньше, чем его жертву.

— Ну да. Одно дело — НКВДшник и член ВКП(б), а другое белогвардеец.

— Переметнувшийся на сторону красных.

— Да кого это волновало… мало ли их было, переметнувшихся… В этом, между прочим, есть даже своя логика — кто один раз предал, может и еще раз предать, разве нет? И потом, тут еще такая тонкость была, что реабилитация Безрукова в официальную историографию не вписывалась.

— Это как?

— Вы про первомайский расстрел слышали?

— Это который на самом деле девятого мая?

— То-то и оно, что наоборот.

— А, ну да. Короче, который красные свалили на белых.

— Именно. А Безрукову приписали, что он там якобы командовал.

— Подождите, но это же полный бред! Не говоря уже о том, что белые тут вообще ни при чем — ну с этим все ясно — но ведь Безруков в это время был в совершенно другом месте! На юге у Деникина, а не тут у Колчака! И там же на юге, когда он предал Врангеля, началась его карьера у красных, что было, очевидно, отражено во всех досье…

— Ну да, а кого это волновало? Есть расстрел, есть живущий в городе белогвардеец, есть необходимость на кого-то этот расстрел свалить. Что еще надо? Даже, между прочим, и хорошо, что Безрукова тогда в городе не было и он, соответственно, не знал, кто тут на самом деле кого расстреливал… Вы в нашем краеведческом музее не были? Диорама там… офицер, который расстрелом командует, с Безрукова и сделан.

— Я думал, его изображений не сохранилось.

— Скульптору дали фото из архивного дела. Поэтому на диораме он гораздо старше, чем был в девятнадцатом году.

— Понятно. И как же его реабилитировали без ущерба для официальной версии?

— Да просто восстановили историческую правду применительно к нему лично — что, мол, не было его в городе. А расстрел, конечно, до самой перестройки никто сомнению не подвергал.

— А применительно к его убийце правду, стало быть, не восстановили до сих пор.

— Почему же? Восстановили. Если вы про следователя.

— Про кого же еще.

— Ну, там был еще, как минимум, доносчик… друг семьи Кириллов. Который, впрочем, проходил по делу у того же следователя.

— Как же восстановили, если он до сих пор числится реабилитированным?

— Так ведь его репрессировали не за то, что дела фабриковал и признания выбивал, а как польского шпиона! Коим он определенно не был. Так что, в общем, реабилитация по справедливости.

— Почему как польского?

— Ну сначала хотели как немецкого, он уже и признаться успел, но тут как раз случился пакт Молотова-Риббентропа. В Москве бы, наверное, одно другому не мешало, но здесь у нас в провинции решили на всякий случай перестраховаться. Еще и добавили ему отдельным пунктом обвинения попытку выдать себя за немецкого шпиона с целью подорвать союз между СССР и Германией.

— Ясно, — усмехнулся Николай. — А раз у вас с Васильчиковым такие доверительные отношения, что ж вы раньше его о помощи не попросили? Когда у вас бизнес отбирали?

— Да я тогда его не знал практически. И уж точно не знал, где он работает. Светка как-то знакомила, но у меня осталось впечатление, что он из простой комбинатской вохры.

— По-моему, для вохры он слишком интеллигентен.

— А такое как раз бывает. Это ж не лагерные вертухаи, которые полдня на вышке мерзнут, потом полдня водкой греются. На комбинате сидят они себе в теплых будочках, или, кто рангом повыше, в отдельных кабинетиках, делать им целыми днями нечего, говорить не с кем, вот они книжки читают, радио слушают… кто попроще, и те так кроссворды разгадывать наловчаются, что редкий эрудит за ними угонится, а кто от природы поумнее, такое самообразование порой получают, что прям академики…

— Но Васильчиков не из них.

— Нет. Подымай выше.

— А кем он вообще Безруковым приходится? — Николай знал ответ на этот вопрос: если Васильчиков — законный сын следователя-насильника, значит, покойная Мария Безрукова — его единокровная сестра, а Светлана — племянница. Но ему хотелось проверить, знает ли об этом сама Светлана.

— Да никем вроде особенно не приходится… Как я понимаю, светкина бабка с ним знакомство свела на почве этих дел по реабилитации. При этом она его не любит, Светка вроде как тоже, как и всю их контору. Но отношения какие-то, тем не менее, поддерживают. Загадочная русская душа.

— Или страх перед конторой, — заметил Николай. — Ну а почему тогда Светлана не попросила его вам помочь с бизнесом? Ведь на тот момент ваши с ней отношения еще, как я понимаю… да и потом, в деньгах она была заинтересована.

— Уж это точно, в деньгах она заинтересована, — ухмыльнулся Михаил. — Думаете, если она вся из себя тонкая и звонкая, Цветаеву и Бродского наизусть читает, то она далека от презренных меркантильных вопросов? Ей, на самом деле, палец в рот не клади… Бабы — они вообще народ такой. С детства. Вот вы обратите внимание, у мальчиков какие игрушки? Машинки всякие, конструкторы, оружие. Ну солдатики еще, но на то они и солдаты, чтобы ими командовать. А у девочек? Куклы. А что такое кукла? Это человек. Женщины с первых лет жизни учатся управлять и манипулировать людьми…

— Так я про Васильчикова, — напомнил Селиванов.

— Так он тогда как раз в отставку ушел.

— Но он и сейчас в отставке, нет? А вы на него рассчитываете.

— Так то я, а то Светка. Она в такие тонкости не вникала. А я с Аркадием уже позже сошелся. Ему на пенсии скучно, и я без дела остался, вот и сошлись. На рыбалку вместе ездили… ну и там, под ушицу и водочку, он много чего мне рассказывал.

— Я думал, он только чай пьет, — усмехнулся Николай.

— Чай — это дома. А на рыбалке, сами понимаете, особо не почаевничаешь. Атмосфера не та. Честно говоря, это он меня к клюковке приохотил. Прежде я только пиво, ну и шампанское по праздникам…