Изнутри донесся мелодичный звонок и почти сразу же защелкали замки (за первой дверью предсказуемо оказалась вторая). Наконец обе они распахнулись, и Селиванов увидел мужа Светланы.

Он не был громилой-уголовником; язвительное описание Алевтины Федоровны оказалось вполне точным (причем старуха еще забыла упомянуть довольно заметное брюшко). Но и похмельным неудачником он тоже не выглядел. Напротив, он был гладко выбрит, одет почти что парадно — даже при галстуке поверх белой рубашки, хотя и без пиджака (из стиля выбивались разве что драные коричневые шлепанцы), и встретил гостя бодрой и деловитой американской улыбкой. Николай уловил даже легкий аромат мужского парфюма. У него мелькнула шальная мысль, действительно ли это тот же человек, с которым он говорил по телефону меньше трех часов назад.

Ну да, разумеется — местная мафия подслушала разговор, убила потенциального разоблачителя и подсунула столичному журналисту двойника, как же иначе.

— Здравствуйте! — Михаил крепко пожал ему руку, затем сделал приглашающий жест. — Прошу! Проходите в большую комнату.

— А где тут у вас можно вымыть руки?

— А вон, справа от кухни.

Выйдя из ванной и проходя по коридору, Николай, по профессиональной привычке интересоваться чужой недвижимостью, быстро оценил планировку квартиры. Дом, конечно, не фонтан, а вот квартирка ничего так, трехкомнатная — две комнаты по сторонам коридора и одна, большая, в конце. В первый миг ему не показалось странным, что бизнесмен в период своего процветания смог такую купить — тем более что цены здесь далеко не московские. Но затем он вспомнил, что Михаил к этой квартире отношения не имеет — она досталась Светлане от матери. Трехкомнатная для матери-одиночки с двумя детьми разного пола — с точки зрения здравого смысла нормально, но вот с точки зрения советской власти, пожалуй, слишком щедро для простой работницы комбината…

Большая комната встретила его предсказуемо советским интерьером — блестящая полировкой и стеклами «стенка» социалистических времен, скорее всего, чешская или ГДРовская, раскладной диван, протянувшийся вдоль стены между креслом и телевизором (который, кажется, был здесь единственным современным предметом — но несомненно покоился на том же месте, что и предшествовавший ему «Рубин» или «Горизонт»), всенепременный ковер с абстрактным узором на третьей стене, той, что напротив окон, и полированный стол из того же гарнитура, что и стенка, который хозяин к приходу гостя выдвинул на середину и накрыл белой скатертью. На скатерти стояли какие-то тарелочки с закусками и возвышались две бутылки — одна, кажется, с каким-то белым вином, другая, водочная — с кроваво-красной жидкостью, при взгляде на которую Николаю вдруг стало тяжело и неприятно — она напомнила ему уже забытый ночной кошмар, хотя он так и не вспомнил, что именно видел.

— Ну-с, что будете пить? — Михаил энергично потер руки.

— Спасибо, но если вы имеете в виду спиртное — ничего, твердо произнес Селиванов, а затем, желая смягчить отказ, улыбнулся: — Я, в некотором роде, на работе.

— Нет? И клюковки не хотите? — Михаил кивнул на водочную бутылку. — Наша местная, между прочим. У нас тут клюквы полно, болота же кругом. Клубника вот не растет совсем, и даже малины мало, а клюквы хоть отбавляй…

— Я вообще не люблю крепкое. И, в общем-то, не хотел бы злоупотреблять вашим гостеприимством. Давайте сразу перейдем к нашей беседе.

— Ну так беседовать-то за столом куда приятнее! Я ж вам не предлагаю водяру из горла под сушеную воблу в подъезде, как местные алкаши. Культурно посидим, как интеллигентные люди! Вот, видите, у нас тут селедочка с лучком есть, огурчики малосольные, салатик с крабовыми палочками… которые, конечно, на самом деле никакие не крабовые, но под майонезом все равно хороши… А может, вы пиво предпочитаете? Есть настоящий, между прочим, чешский «Будвайзер». Не какая-нибудь там «Балтика № 3».

— А что — бывает ненастоящий? — рассеянно поинтересовался Николай, садясь за стол. Говорливость Михаила ему не нравилась. Тот словно пытался заболтать собеседника, и при этом в его бодрячестве было нечто нестерпимо фальшивое. Возможно, именно такой штурм унд дранг он устраивал, охмуряя очередную любовницу, и неудивительно, если клевали на это лишь неопытные молодые девчонки — к каковым когда-то, очевидно, относилась и сама Светлана.

— Бывает американский, они уже шестьдесят лет бодаются друг с другом за торговую марку, — охотно пояснил Михаил, — хотя, по-моему, американский «Будвайзер» — это такой же оксюморон, как «советское шампанское». Американцы пусть делают «Кока-колу», а настоящее пиво должно быть чешским. Из тех самых Чешских Будейовиц, которые в «Швейке», между прочим.

— Нет, пива я совсем не пью, — решительно отказался Николай. — Честно говоря, даже его запах терпеть не могу. Может, у вас есть сок или минералка?

— Есть «Святой источник» без газа, — несколько поскучнел Михаил, — хотя минералов там, по-моему, столько же, сколько в воде из-под крана… — он нехотя извлек из бара пластиковую бутылку со стилизованной под церковный купол верхушкой и водрузил ее на стол. — Но что ж мне прикажете, одному пить? Я ведь не алкоголик!

— Вообще-то пить вам никто не приказывает, — ответил с усмешкой Селиванов. — Тем более что, как мне показалось, когда я вам звонил, вы уже…

— А! — хохотнул Михаил. — Нет! Я покамест трезв, как стеклышко. Но я понимаю, что ввело вас в заблуждение. Просто в тот момент я еще не проснулся. Ваш звонок меня разбудил, а спросонья я всегда туго соображаю. Я, видите ли, сова. Всю жизнь был совой, и всю жизнь приходилось подстраиваться под режим, навязанный жаворонками, с детского сада начиная… разве это справедливо? Вот только с тех пор, как продал бизнес, и почувствовал себя человеком.

— Так вот давайте о вашем бизнесе, — охотно подхватил Николай. — В общих чертах я знаю, как вы его лишились, но меня интересуют подробности. И можно с самого начала — с какими препонами вы сталкивались, когда только его организовывали, насколько сложно было получать кредиты, лицензии и все такое.

— А! — Михаил коротко махнул рукой и решительно наполнил клюковкой свою стопку. — Что о нем говорить. Что было, то прошло… Слушайте, давайте я вам все-таки на самое донышко плесну, а вы водой разбавите, как вам угодно? Ну, чтоб чисто символически?

— Ну ладно, — согласился Николай, желая покончить с этим. — Стоп! — он сделал знак рукой, останавливая льющуюся в его рюмку красную жидкость, затем долил воды и слегка поболтал стопкой в воздухе, размешивая.

— Ну, давайте за встречу, — объявил Михаил и энергично чокнулся.

Селиванов сделал глоток, в котором почти не чувствовались ни алкоголь, ни клюквенный привкус, и поставил рюмку на скатерть.

— Что значит «что о нем говорить»? — настойчиво вернулся к теме он. — Вы пытались наладить частный бизнес в депрессивном городе, брошенном государством на произвол судьбы после сворачивания работ на комбинате. Государство вам не только ничем не помогло, но и, руками своих коррумпированных ментов, у вас этот бизнес отобрало. Вероятно, сразу после того, как он встал на ноги.

— Ну, да… было дело. Что уж теперь об этом вспоминать.

— То есть как это «что вспоминать»? Вы даже не пытались бороться за собственные права? Может, не в одиночку, а в рамках какой-нибудь ассоциации городских предпринимателей?

— Да какая там ассоциация… умри ты сегодня, а я завтра, вот и вся ассоциация. Каждый рад до безумия, что не на него наехали… А мне эта колбаса, по правде, самому уже к тому времени осточертела. Я, в каком-то смысле, даже рад был, что все закончилось. Говорю ведь, впервые человеком себя почувствовал, — он залпом опрокинул стопку, на сей раз уже не утруждая себя тостами.

Николай уже и раньше обратил внимание, что среди выставленных на стол закусок традиционный нарезанный сыр с веточками петрушки присутствует, а вот столь же традиционных овалов копченой колбасы не наблюдается. И, наверное, не потому, что теперь Михаил не мог ее купить.

— Почувствовали себя человеком, когда вас ограбили? — усмехнулся Селиванов. — Может, еще и благодарность к ним испытали? «Может, в этом и есть сермяжная правда?»

— А что мне было делать — бороться за справедливость? ответил Михаил сердито и снова наполнил свою рюмку. — Pereat mundus, fiat justitia? Вот эта самая юстиция бы и восторжествовала. Посадили бы меня, и все.

— Было за что сажать?

— Эх, Николай… как ваше отчество?

— Анатольевич. Но можно просто «Николай».

— Николай Анатольевич. Разумеется, было. Если бы я все делал по закону, в налоги и прочие издержи у меня уходило бы 110 % прибыли. Даже не сто. Сто десять. И это не глупость, нет. Просто у нас законы пишутся не для того, чтобы их соблюдать, а для того, чтобы в любой момент можно было привлечь кого угодно. Чего уж там, делали бы сразу, как в христианстве. Приняли бы закон, по которому каждый виновен перед государством уже по факту рождения и всю жизнь должен вымаливать помилование… Только вы это не пишите, — спохватился Михаил. — И вообще, это все было в девяностые, — решительно заключил он и опять выпил.

— Хотите сказать, что сейчас лучше?

— Хочу сказать, что сейчас открылись новые возможности. И надо не ныть о прошлом, а, как там у Мао Цзедуна — строить не щит от ветра, а мельницу. Сейчас государство вновь заинтересовалось темой патриотизма. Молодежи. Демографии. Вы знаете, что у нас с демографией? Первое место в мире по абортам. Первое место в мире по разводам и внебрачным детям. Первое место по потреблению героина. Первое место по числу курильщиков. Потребление алкоголя — восемнадцать литров в год на человека в пересчете на чистый спирт, это в среднем, включая младенцев, при том, что необратимое вырождение нации начинается уже при восьми. Восемнадцатое место в мире по смертности — лучше Чада, но хуже Гвинеи-Бисау. Средняя продолжительность жизни…

— Да знаю, знаю, — не вытерпел Николай. — Вы это все, собственно, к чему?

— Причем это, заметьте, в целом по России, — закончил свою мысль Михаил. — Вместе с вашей относительно благополучной Москвой и Питером, которые — 10 % населения. А у нас-то тут все еще гораздо хуже, — он снова глотнул своего красного пойла и закусил псевдокрабовым салатом. — Так вот, я зачем вас пригласил, собственно… не о колбасе этой дурацкой писать, кому это интересно… вы лучше напишите о моем новом проекте! Может, его заметят и поддержат наверху… ну, если не на самом верху, то хотя бы на местном…

— Что за проект?

— Проект по борьбе за здоровый образ жизни. Против алкоголя, в первую очередь. Само собой, лекциями и брошюрками тут уже давно ничего не добьешься. Нужны более радикальные меры. И мы с Вовкой, это друг мой, организуем под это дело байкеров.

— Байкеров? — недоуменно переспросил Николай.

— Ну да. Я вообще-то сам байкер со стажем. Основатель клуба «Вервольф». Что, не похож? — хохотнул Михаил. — Это вы просто меня в косухе не видели. Ну по правде сказать, я в последние три года не ездил. После того, как мой бизнес накрылся, пришлось продать сначала мой колбасный фургон, а потом и мотоцикл. Жить на что-то надо… Но известность и влияние я там сохранил. А Вовка там и сейчас регулярно катается.

— А с вашей нынешней… подругой вы тоже в байкерском клубе познакомились? — полюбопытствовал Селиванов, отправляя в рот кусок селедки. Тот, хотя и выглядел аппетитно, оказался излишне соленым, и Николай поспешно его запил.

— С Маринкой-то? Ну, скорее наоборот — это я ее в это дело втравил, а до знакомства со мной она ни о чем таком и не помышляла. Так-то она экспедитором на комбинате работает.

Николай сделал себе мысленную пометку, отреагировав на слово «комбинат».

— Она все ждет, когда я ее кататься повезу, — заговорщицки сообщил Михаил. — Я ей не говорю, что байк продал, сказал, что в ремонте — ну сами понимаете, неудобно, подруга байкера без мотоцикла… Скоро уже снова купить собираюсь.

— На какие средства? Вы надеетесь, что борьба с алкоголем в тотально спившемся городе принесет вам доход?

— Ну, с одной стороны проект вроде как некоммерческий, но это только с одной стороны. Вот смотрите, Николай Анатольевич. В Красноленинске имеются несколько популярных питейных заведений. Не очень много, потому что сам город невелик. И вот, допустим, в один прекрасный день в такое заведение заваливаются байкеры. Никакого насилия, прошу заметить! Все совершенно законно. Садятся и занимают большую часть мест и сидят там весь вечер, ничего не заказывая… ну то есть, для порядку, заказав какую-нибудь водичку, от которой вся выручка заведению — десять рублей, — он кивнул на пластиковую бутылку на столе. — И представьте себе обычного посетителя, который входит в такое заведение и видит эту картину. Сидят повсюду здоровые амбалы в кожаных куртках, со всякой такой атрибутикой, татуировки там на бицепсах, бороды, флаги конфедератов, германские кресты — и так внимательно на него смотрят — а зачем ты, мил человек, пожаловал? А разве ты не знаешь, что пить вредно? А если его еще перед входом такие же парни встретят и этак ненавязчиво скажут — не стоит, мол, туда ходить и выпивку заказывать, вредно это для здоровья… Никакого насилия! — снова воскликнул Михаил, видя, что Селиванов собирается перебить. — Хочешь заказывать и пить — заказывай и пей. Но подавляющему большинству в такой обстановке делать это будет как-то неуютно, не так ли?

— Пить можно не только в кабаках, но и дома или на природе.

— Мы и на природе можем рейды устраивать — тем более, в нашем климате не так много мест, где можно расположиться с комфортом. И перед винными магазинами патрули выставлять. Сквозь которые пройти в принципе можно, но…

— Ну, если вы и в самом деле намерены обходиться без насилия, то сначала будут бояться, а потом привыкнут.

— Если соответствующие заведения не разорятся раньше.

— Вы всерьез надеетесь их разорить?

— Нет, мы надеемся заставить тех, кто травит русский народ, приносить пользу тем, кто его защищает. То есть мы регистрируемся как негосударственная некоммерческая организация — название, конечно, надо сменить на более патриотичное, какое-нибудь «Едущие вместе», к примеру и принимаем сугубо добровольные пожертвования.