Он понял, что это не небо. Это деревья. Очень старые, уродливые и больные деревья окружали его, и их тусклые сырые кроны, вяло шелестя, смыкались над его головой. Под ногами у него был растрескавшийся асфальт узкой аллеи, уводившей куда-то в полумрак. Темные, почти черные палые листья, похожие на большие хлопья пепла, медленно кружа в воздухе, беззвучно опускались на этот мокрый асфальт. Николай знал, что должен выбраться, скорее выбраться из этого унылого места, иначе он тут задохнется — и пошел вперед.

Он понял, где находится. Это был красноленинский городской парк. Значит, аллея рано или поздно должна привести его либо к выходу, либо, по крайней мере, к какому-нибудь указателю. Или, может, он встретит кого-то, у кого можно будет спросить дорогу. Впрочем, он сразу подумал, что встретить кого-то здесь — это плохая идея. Если кто-то попадется ему прежде, чем он выберется отсюда, то лучшее, на что он может надеяться это остаться незамеченным.

Аллея начала петлять, уходя под прямым углом то влево, то вправо, словно путь в лабиринте. Но это не походило на лабиринт, поскольку дорога, хотя и не была прямой, оставалась единственной, без всякой возможности выбора. Впереди, однако, становилось все темнее, а уродливые деревья все плотнее смыкались по бокам. Смыкались так, что пройти между ними было уже невозможно. Николай подумал, не повернуть ли обратно, ибо было совсем не похоже, что эта дорога вела к выходу. И тут он услышал шаги.

Плюх-шлеп, плюх-шлеп — кто-то шел у него за спиной. Николай испуганно обернулся, но ничего не увидел за поворотом дороги и стеной деревьев. Это значило, однако, что и неведомый преследователь не видит его. Пока еще не видит. И надо сделать все, чтобы так и не увидел. Надо спешить, сохраняя между ним и собой повороты и углы. Так что теперь не оставалось других вариантов, кроме как идти вперед, только вперед. Николай старался шагать как можно быстрее, но вместо этого с трудом переставлял ноги. Сырой и душный воздух вокруг сделался плотным и вязким, словно вода. А дорога все не кончалась, все выламывалась под все более немыслимыми углами, словно сама страшилась приблизиться к тому, что находилось в ее конце. Расстояние до преследователя постепенно сокращалось, но медленно, словно тот растягивал удовольствие. Николай переставлял непослушные ноги руками и все равно чувствовал, что не успеет. Что выбьется из сил раньше, чем… А еще он знал, что звать на помощь нельзя. Что если он это сделает, придут такие же, как и тот — или то — что за ним гонится. И что они гораздо хуже, чем просто обитающая в парке шпана. И вот, когда он уже не знал, куда деваться, от страха и бессилия, в сплошной тьме впереди показалось что-то белое, и внезапно дорога кончилась.

Она вывела его на маленькую круглую площадку, всю засыпанную черными листьями. Небо над ней и сам воздух вокруг тоже были совершенно черными — должно быть, наступила ночь, а скорее, в этом месте она вообще никогда не заканчивалась. Посреди площади возвышался белый гипсовый памятник карлику на высоком пьедестале, а у его подножья неподвижно застыли в пионерском салюте двое пионеров в белых рубашках и красных галстуках. Несмотря на черноту вокруг, белизна памятника и почетного караула была видна очень отчетливо.

Николаю не хотелось приближаться к ним, но у него не было выбора, и он сделал еще несколько шагов. Теперь он понял, что на пьедестале не карлик, а ребенок — очень уродливый, горбатый, кривобокий, с неестественно выгнутыми конечностями. Но главное — у него не было ни лица, ни вообще большей части головы, одна лишь нижняя челюсть, из которой, как из жуткой чаши, бил черный нефтяной фонтан. Николай понял, что это Павлик Морозов, сын Саввы Морозова. А еще он понял, что красные галстуки пионеров — это вовсе не галстуки. Это кровь, текущая по их белым рубашкам из разорванных шейных артерий.

А меж тем шаги сзади приближались, и Николай испуганно заметался. Никаких дорог, кроме той, по которой он пришел, отсюда не было — только сплошная стена деревьев. У него мелькнула мысль, что он может спрятаться за памятником — хотя тот внушал ему почти такой же ужас, как и то, что приближалось сзади. Но все же Николай двинулся вперед, пытаясь обойти мертвых или все же живых? — пионеров. Однако в тот же миг Павлик Морозов со страшным скрипом поднял гипсовую руку, обличающе указуя на него. Рука поднималась тяжело и трудно, от нее отламывались куски и со стуком и шорохом сыпались на пьедестал — но все же укрыться от нее было невозможно. Шаги смолкли прямо у Николая за спиной; он понял, что оно там, что оно примеряется — но ужас парализовал его, не давая обернуться, и он мог только кричать…

И проснулся от собственного крика. Еще несколько секунд он по-прежнему не мог понять, на каком свете находится — ибо тьма вокруг была абсолютной, а ему по-прежнему было душно, и что-то стесняло его движения. Но затем он сообразил, что попросту замотался в одеяло с головой. Высунув голову на свободу, он глубоко вдохнул воздух комнаты.

«Вот ведь, приснится же…» — подумал Селиванов. Он не помнил, когда ему снились кошмары в последний раз. Впрочем, и сейчас увиденные во сне образы быстро тускнели и изглаживались из памяти, оставляя лишь общее ощущение невыносимой тоски, ужаса и безнадежности. И вот это ощущение уходить никуда не собиралось. Пожалуй, Николай предпочел бы помнить, что именно его напугало. Но это было уже не в его власти. Оставалось надеяться только, что следующий сон не станет продолжением предыдущего, а, напротив, затрет его окончательно.

В следующий раз он проснулся уже только от стука в дверь и оклика старухи: «Николай, вы будете завтракать?» В окно сквозь занавеску пробивался тусклый свет вечно пасмурного дня..

«Deja vu,» — подумал Николай. «День сурка. Зеркало для героя. Который в нем не отражается, потому что ночью Красноленинск выпил его душу, и он стал вампиром..»

— Сейчас иду! — крикнул он, с неохотой выбираясь из теплой постели. Он знал, что ночью ему снилось что-то гадкое, но не мог припомнить, что. Кажется, он ходил в какое-то жуткое место… Николай, наверное, не очень удивился бы, если бы обнаружил на полу и в постели грязные следы босых ног, как в каком-то из романов Кинга. Но нет, это был, разумеется, просто сон.

Десять минут спустя, умывшись и побрившись (и даже скорчив пару жутких рож перед зеркалом), он уже сидел на кухне и глядел, как хозяйка ставит на стол предсказуемую тарелку с оладьями. Впрочем, вчера они были неплохи, так и что и сегодня он против них не возражал. Хотя варенье, конечно, по виду и консистенции слегка напоминало антрацит.

Николай для приличия спросил старуху о самочувствии, хотя уже и сам видел, что вчерашний обморок не был ничем серьезным.

— А что это у вас, Алевтина Федоровна, телевидение тут такое странное? — задал он более занимавший его вопрос, помешивая чай. — Отстает на двадцать лет, круче, чем часы Безумного Шляпника.

— Какого еще шляпника? Это вы, верно, канал «Ностальгия» смотрели. Они целыми днями советские передачи крутят. Не то чтобы фильмы какие-то, а вот прям все подряд — и новости, и спорт, и «Сельский час» с «А ну-ка, девушки!» Причем не вразнобой, а вот возьмут программу за то же число, только года другого, и прям по программе все и шпарят, точь-в-точь, как тогда.

— Оригинальный маркетинговый ход. Это что ж, все эти записи сохранились?

— Ну, видно, сохранились.

— И как они вопрос с авторскими правами решили?

— Ну, видно, решили.

— А рекламу куда пихают?

— А нет рекламы. На то она и ностальгия.

— На что же они, в таком случае, существуют?

— А у них еще платные кабельные каналы есть. Там и другие советские программы смотреть можно, не только одну. А еще их город дотирует из бюджета на культуру.

— Угу. На это, стало быть, есть деньги… А порнуху по другому каналу тоже дотируют?

— Нет, там не только это показывают, — чопорно поджала губы Алевтина Федоровна. — Это после девяти вечера только. А так там нормальные передачи в основном. Сериалы, спорт, эти, как их теперь называют ток-шоу…

— Про политику? — иронично осведомился Николай, заранее зная ответ.

— Да нет, про то, что простых людей волнует. Можно ли простить супружескую измену, «звезды» и их поклонники и все такое.

— Угу. То есть в городе, где загнулось единственное крупное предприятие, нет ни работы, ни денег, уровень преступности выше, чем в Колумбии, а большинство мужчин еле доживают до пятидесяти, простых людей волнует исключительно личная жизнь звезд и семейные скандалы соседей. Нет, я, конечно, понимаю, что это преднамеренная политика оболванивания, но ведь это смотрят…

— Ну а что смотреть-то? Про нищету и преступность — этого и в жизни хватает. Для этого телевизор не нужен, в окно посмотреть достаточно. Или в зеркало. Людям отвлечься хочется.

— На что отвлечься-то? На что-то высокое или на чужие семейные дрязги? Кстати, даже и не настоящие — во всех таких ток-шоу роли «простых людей» исполняют артисты…

— Ну, не скажите, про высокое там тоже показывают. Ежедневная программа «Благая весть», для верующих, очень хорошая передача. Батюшка Серафим ведет.

— Да уж, выше некуда… И батюшку вашего не смущает, что он делит один канал с порнофильмами?

— Ну так ведь и Христос стол делил с блудницами. И фарисеи его в этом упрекали, а он им что сказал? «Врач нужен больному, а не здоровому.»

— Ну и многих этот ваш врач уврачевал в перерывах между порнухой? Есть статистика по динамике алкоголизма и преступности, или по подростковой беременности, после того, как начались его передачи?

— Этого я не знаю…

— Зато я знаю. Не по Красноленинску, по миру в целом. Самые религиозные страны — они же и те, где самый высокий уровень бедности и преступности. Больше всего верующих — в тюрьме… Ну ладно, это, как я понимаю, два ваших местных канала. А остальные-то где же?

— Остальные ваш телевизор не берет Это надо кабельное подключать, деньги платить.

— Ну метровые-то каналы должны и так приниматься. На ту же антенну, что эти два.

— Это я не знаю, метровые, километровые… я в технике-то этой никогда не разбиралась. Если что и ловится, то я не знаю, как настроить. Мужчин-то нет. Вот, может, вы умеете?

— Н-нет, — покачал головой Николай. — Как настраивать подобную древность, а не знаю. Вот если бы современный телевизор, тогда не проблема.

— Ну, вот. Критиковать-то всякий может…

Селиванов предпочел не продолжать бессмысленный спор и молча доел завтрак. Затем, в очередной раз борясь с ощущением deja vu, принялся дозваниваться в горадминистрацию. Минут через пятнадцать ему удалось пробиться через сплошное «занято». Уточнив на всякий случай, туда ли он попал, он напомнил о своем вчерашнем звонке и вновь вежливо осведомился, когда сможет встретиться с мэром.

— Оставьте, пожалуйста, ваш номер, вам перезвонят, — прощебетала трубка.

— Вы мне это вчера обещали, — вздохнул Николай. — И номер я вам оставлял.

— Это вы не мне оставляли, — возразила трубка. — Я сегодня первый день из декрета вышла.

— Поздравляю, — вырвалось у Селиванова. — Ну хорошо, записывайте… — он продиктовал номер. — И передайте, пожалуйста, Игнату Игнатовичу, что я не какой-нибудь назойливый папарацци. Статья о вашем городе в одной из ведущих российских газет пойдет на пользу, в первую очередь, самому городу. Нас читает даже высшее руководство страны («да уж, еще как читает!»), и это хороший повод донести позицию городской администрации до Центра, минуя обычные бюрократические препоны.

— Да, конечно. Ждите, вам обязательно перезвонят.

— Когда? — с нажимом спросил Николай.

— Сегодня.

— Во сколько?

— Ну, вы же понимаете, я не могу вот так сказать за Игната Игнатовича… у него так много дел…

— Я понимаю, какой он занятый человек. Но я вас спрашиваю сейчас не о времени интервью, а только о звонке, в котором мне назовут это время. Для того, чтобы определиться, в какой день и во сколько он сможет меня принять, ему не потребуется больше пары минут. Только посмотреть свой график.

Похоже, сложная конструкция «назовите мне время, в которое мне назовут время» повергла секретаршу в ступор, поскольку она молчала добрых полминуты. Селиванов уже подумал, не пошла ли она спрашивать шефа. Но трубка тут же поспешно выпалила:

— Сегодня после полудня, ну или, может, ближе к вечеру. Обязательно. До свиданья.

— Николай, — услышал Селиванов из коридора голос хозяйки, — вы куда-то уходите?

— Нет, — ответил он. На самом деле он еще не определился со своими планами, но почему-то ему показалось, что старуха хочет, чтобы он ушел, и отрицательный ответ доставил ему мстительное удовольствие. По крайней мере пока.

— Я схожу в магазин, — сообщила Алевтина Федоровна и выдержала паузу, вероятно, надеясь, что молодой постоялец галантно предложит сделать это вместо нее. Николай промолчал. — Так вы, если будете уходить, проверьте, чтобы дверь была хорошо закрыта и свет и газ выключены.

«Сама же говорила — эту дверь любым пинком можно высадить! И какой свет, день же сейчас!» — подумал Селиванов, раздраженный этими постоянными напоминаниями, но вслух покорно ответил: — Да, Алевтина Федоровна, непременно.

Старуха еще некоторое время потопталась в коридоре (Николай слышал, как скрипят половицы), а затем, как видно, не найдя, что еще сказать, все же отправилась за покупками; хлопнула входная дверь. И в тот же миг, словно этот хлопок переключил реле в его мозгу, Николай вспомнил о фотоальбоме.

Вчера мысль заглянуть туда, пока старуха не видит, лишь мелькнула у него, но теперь желание посмотреть, что за фото она скрывает, стало почти таким же нестерпимым, как у подростка, заметившего, куда отец прячет порножурнал. Пару минут Николай стыдил себя, напоминая себе, что он не должен опускаться до уровня папарацци, а в альбоме все равно наверняка нет ничего сенсационнее фотографий мужа Светланы или, может быть, Петьки — но в итоге все-таки поднялся и чуть ли не на цыпочках — что было особенно смешно, учитывая, что в доме он был один — двинулся к выходу. В конце концов, как там говорил краевед Васильчиков — если об этом никто не узнает, то никто и не пострадает…