Человек был. И, что самое скверное, он тоже остановился. Точнее, Николай даже не видел, как он это сделал. Когда Селиванов обернулся, тот тип уже стоял. Метрах в пятнадцати позади. Длинный и тощий силуэт в кепке. Несколько секунд Николай буравил его гневным взглядом, тщетно пытаясь разглядеть детали в темноте. Неизвестный не двигался и молчал. Николаю вдруг подумалось, что, пожалуй, один из самых пугающих образов — это не атакующий тебя монстр, а такой вот человек (или, во всяком случае, нечто, выглядящее, как человек), который стоит совершенно неподвижно и смотрит на тебя, не говоря ни слова…

— Что? — потерял терпение Николай. — Чего надо?

Неизвестный никак не отреагировал. Был ли это тот самый, что наблюдал за Селивановым в туннеле? Или, может, из той же организации?

Что будет, если подойти к нему прямо сейчас? Он поспешит прочь? Преследователь и преследуемый поменяются местами? Или останется на месте и… и что? Прикинется, что не понимает, в чем дело? Предъявит удостоверение? Нападет? Применит какую-нибудь штучку в стиле фильмов о Джеймсе Бонде?

Незнакомец шевельнулся, вынимая руку из кармана. До слуха Николая донесся негромкий щелчок, и одновременно он увидел вспышку. Затем засветился маленький красный огонек. Сигарета. Неизвестный остановился, чтобы закурить, только и всего.

Правда, перед этим ему зачем-то понадобилась демонстративная пауза в несколько секунд.

Николай зло повернулся и продолжил свой путь. И почти в тот же миг в нескольких метрах впереди что-то грохнуло об асфальт тротуара, разлетаясь осколками. Селиванов вновь застыл на месте, затем перевел взгляд наверх. Из какого из этих окон выбросили бутылку? В ближайшем подъезде тускло светилось только одно окно на четвертом этаже, плотно задернутое коричневыми шторами. Совсем не факт, что это оттуда. Могли метнуть и из темного окна, или даже с крыши. На преднамеренное покушение не похоже, слишком уж велик промах. Скорее, пьяный кретин швырнул бутылку, даже не глядя, что и кто там внизу. Но если бы Николай не остановился, то как раз в этот момент… Это что ж — неведомый «хвост» его спас? Невольно, разумеется…

Николай снова обернулся. Улица была пуста. Долговязый исчез, словно никогда не существовал.

Наверное, зашел в подъезд, решил Селиванов и, перейдя на всякий случай на другую сторону улицы — снаряды дважды в одно место не падают, но про бутылки этого никто не говорил — вновь зашагал вперед.

Вскоре слева показался переулок, куда он незамедлительно свернул, а затем, пройдя его уже без всяких приключений, вышел, как и надеялся, на улицу Ударников (на углу даже — редкое везенье! — оказалась табличка, подтверждающая это обстоятельство). Фонари здесь тоже не горели, но по крайней мере на проезжей части наблюдалось хоть какое-то движение, и Николай почувствовал себя уютнее. Впрочем, одна из этих машин тут же окатила его грязной водой из лужи, чтоб не расслаблялся. «F-fuck!» — с чувством произнес Селиванов. Спустя еще пять минут он, наконец, поднялся на крыльцо безруковской избушки. Прежде, чем войти, он некоторое время озирал окрестности, но никаких новых признаков слежки не заметил. Впрочем, это еще ничего не доказывало. Но кого он тут мог так заинтересовать? ФСБ? Криминал? Тайное общество борьбы с москвичами и журналистами? Абсурд какой-то…

Затем он обратил внимание на припаркованный у тротуара «жигуль». Накануне он не приглядывался к машине Светланы, но, скорее всего, это тот самый автомобиль. Значит, она еще здесь.

Действительно, женщина встретила его в коридоре.

— Ну что там? — спросила она с беспокойством в голосе.

— Ничего, — пожал плечами Николай, вешая куртку. — Рассказал им, что было. Без кровавых подробностей, — он обратил внимание, что пол в коридоре по-прежнему влажный — не иначе как Светлана перемыла его заново. Селиванов вынул из куртки шокер — надо не забыть поставить на подзарядку. Да и вообще, будь эта штука у него все время при себе, не пришлось бы бить вазу о петькину голову.

Светлана бросила быстрый взгляд на предмет у него в руке и вновь посмотрела Николаю в лицо.

— Знаете, мне ужасно неловко, что я втянула вас во все это, и… я хотела бы это как-то загладить. Я могу вас куда-нибудь пригласить?

— В ресторан «Казбек»? — усмехнулся Селиванов. — Боюсь, час «Ласкового мая» мне не выдержать.

— Ну, не обязательно в «Казбек»… хотя да, у нас он лучшим считается… были другие, но закрылись…

«Ну да — не выдержали конкуренции с ментовской крышей», — подумал Николай, а вслух сказал: — И от кого я должен буду защитить вас на этот раз? От бывшего мужа? Точнее, как я понимаю, не совсем бывшего…

— Да нет же! — воскликнула Светлана, смущаясь и сердясь одновременно. — Вы все не так поняли…

— А вот, кстати, с вашим мужем я бы не отказался побеседовать, — заметил Николай. — В мирной, разумеется, обстановке. Как с человеком, пытавшимся делать в Красноленинске свой частный бизнес, не связанный с комбинатом. Вы можете дать мне его телефон?

— Его новый мобильный я сама не знаю, — ответила Светлана уже совсем другим, колючим тоном.

— А рабочий?

— Какой рабочий? Он теперь по целым дням дома сидит, когда к шалаве своей не ходит. Могу ему ваш телефон дать, но станет ли он вам звонить, сами понимаете, не отвечаю.

— Ладно, дайте. Обычно людям лестно, когда их мнением интересуются центральные СМИ, — улыбнулся Селиванов, отметив про себя, что свой домашний номер Светлана не предложила.

— Хорошо. Я скажу ему о вашем чрезвычайном интересе.

— Спасибо, — кивнул Николай, проигнорировав сарказм, и примирительно осведомился: — Кстати, как себя чувствует ваша бабушка?

— В порядке. Решила прилечь после этих волнений, но ничего страшного. Она там вам еду на кухне оставила. Подогрейте, если хотите, только не забудьте вентиль у баллона потом закрутить.

— Да, я в курсе. Почему тут, кстати, газа нормального нет? Я сначала думал, тут совсем деревенская улочка, так ведь нет, большие дома рядом…

— Была деревенская. У нас на окраине многие так и живут — уголь, дрова и вода из колонки. Электричество и то не везде… Это здесь еще повезло, что дома к Олимпиаде построили и нас к их водопроводу подключили.

— К какой еще Олимпиаде?

— В восьмидесятом году.

— Так она же в Москве была! При чем тут ваш Красноленинск?

— Ну… я-то тогда маленькая была, но взрослые потом говорили, что изначально эти дома к столетию Ленина построить должны были. Анонсировали это с большой помпой, ну, вы знаете, как это при советской власти было. В 1970 году каждая нуждающаяся семья получит и все такое. И улицу под новый проект в Ударников переименовали — раньше-то она Болотной была… Ну и, конечно, ничего у них к семидесятому году не получилось с их ударными темпами… тут и строить-то большие дома нельзя было, Болотной-то она не просто так называлась… Ну, решили тогда, что проведут всякую ирригацию и сдадут дома к сто десятому юбилею, и что якобы изначально именно так и задумывалось. Но и к апрелю восьмидесятого тоже не уложились. А уложились с кучей недоделок, но хоть как-то — только к середине лета. И решили тогда все это приурочить к московской Олимпиаде. А недоделки потом еще до самой перестройки устраняли, пока не бросили, когда уже сам комбинат загибаться стал…

— Так почему вам водопровод подвели, а газ нет? Ведь обе трубы рядом проходить должны?

— Трубы-то рядом, а ведомства разные. То водоканал, а то горгаз. В водоканале у бабушки знакомый работал, он это подключение выбил. Ну, не бесплатно, но выбил. А в горгазе уперлись, вас, говорят, все равно скоро сносить будут. А денег на взятки уже не было, все ушли на то, чтобы и впрямь не снесли… Сейчас вот опять разговоры пошли, что снесут. Хотя строить здесь никто ничего не собирается. Я говорю бабушке — наплюй, это просто на испуг берут, взятку вымогают… а так права не имеют, у нас приватизация оформлена… Ну ладно, заболтала я вас, а вы, небось, есть хотите. А мы тут в коридоре разговариваем.

— М-да, — согласился Николай. — В коридоре, действительно, не дело. Вот что, Светлана, вы тоже на меня не обижайтесь, но я хочу, чтобы не было никаких недопониманий. Я не против с вами еще побеседовать… хотя и не в восторге от этой истории с вашим братом… но вот свидания, кроме деловых, в мои планы не входят Я вообще по жизни одиночка. Как говорится — ничего личного.

— Такие вопросы — всегда личное, — невесело улыбнулась Светлана. — Но я, в общем-то, не имела в виду… свидание. Я просто…

— Ну, вот и хорошо, — поспешно кивнул Николай, не желая длить неловкость. — Вы позволите? — он сделал движения пройти. — А то я еще даже руки не мыл.

— Да, конечно. А я уже пойду. До свиданья.

— Всего доброго.

На кухне его ждали замотанная в толстое одеяло кастрюля на столе и красная утятница на плите. Размотав одеяло, Николай колупнул вилкой еще теплую картошку (которой было явно больше, чем он мог съесть), подумал, хочет ли он снова возиться с газом, разогревая все это (как все же неудобно, когда в доме нет микроволновки!), и решил, что сойдет и так. Быстро проглотив ужин, он отправился в свою комнату. Раскрытый ноутбук терпеливо поджидал своего хозяина; Николай шевельнул мышку (тачпады он терпеть не мог), и чернота энергосберегающего режима сменилась белым окном редактора. Селиванов с неудовольствием заметил, что, бросаясь в бой, не записал текст, и поспешил это исправить. Его взгляд упал на часы в углу экрана — ровно 21:00 — и у него мелькнула мысль посмотреть местные новости.

Он подошел к телевизору, досадуя на отсутствие дистанционного пульта (который, очевидно, был не потерян, а просто не предусмотрен конструкцией этого древнего монстра) и, присмотревшись к передней панели, щелкнул кнопкой включения. Телевизор тут же отозвался последними тактами мелодии, которую Селиванов ненавидел с детства — позывными программы «Время». Ненависть эта, впрочем, не была связана с идеологией — просто под эту мелодию, означавшую 9 вечера, маленького Колю отправляли спать. У него и сейчас возникло желание переключить канал — он хотел найти какую-нибудь местную программу, а не всероссийскую. Но его рука, уже легшая на допотопный поворотный переключатель (Николай еще в детстве недоумевал, зачем в СССР выпускают эти переключатели на 12 каналов, если в реальности имеются всего 4?), замерла, когда он услышал, как знакомый по все тому же детству хорошо поставленный голос произнес: «Добрый вечер, товарищи! В эфире программа „Время“».

«Товарищи»? И ведущая у нынешнего «Времени» совсем другая…

Он сделал шаг назад, глядя на экран, на котором наконец проступила зернистая черно-белая картинка. Да, это был тот самый предельно аскетичный дизайн советской студии и двое дикторов, ничуть не изменившиеся за двадцать лет.

«Сегодня в Кремле Леонид Ильич Брежнев…»

Что?!

У Николая мелькнула мысль, что по такому телевизору ничего другого показывать и не могут. А затем — и вовсе идиотская, о провале во времени в стиле идиотской фантастики про «попаданцев» (уже за одно это слово, по мнению Селиванова, следовало убивать, как минимум, морально). Но, конечно, уже в следующий миг он пришел к выводу, что это просто фрагмент исторической хроники, включенный в какой-нибудь документальный фильм. Ему стало любопытно, что это за программа и к чему это видеоцитирование, и он стал смотреть дальше, стоя перед телевизором — но «фрагмент» и не думал кончаться. Причем ни о каких действительно исторических событиях речь не шла — так, стандартное пропагандистское бла-бла-бла о неуклонно улучшающейся под мудрым партийным руководством жизни простых советских людей и кознях задыхающегося в когтях кризиса и безработицы империализма.

Досмотрев эту муть уже практически до прогноза погоды, Николай, наконец, не выдержал и переключил канал. На экране немедленно появилась задница. Задница была голая и потная, судя по всему — женская, и совершала характерные возвратно-поступательные движения, сопровождавшиеся не менее характерными звуками. Селиванов с отвращением переключился дальше и на сей раз услышал лишь шипящий шум. Остальные десять каналов показывали «снег». Он выключил телевизор.

М-да. Богатый духовный выбор имеют красноленинцы, ничего не скажешь. Но если порнуха по телевизору особо не удивляла, то кому могло понадобиться транслировать вместо реальных новостей советскую программу «Время»? Николай даже заглянул в тумбочку под телевизором, проверяя, нет ли там видеомагнитофона. Но нет, магнитофона не было — только какие-то пыльные журналы, кажется, тоже еще советских годов. Стало быть, он видел реальный эфир. Надо будет расспросить утром старуху.

Он вернулся к своему ноутбуку, чувствуя, что рабочее настроение вновь испорчено, но надо хоть как-то закончить то, что ему помешал доделать визит Петьки. Да и кое-какие пункты из диалога с лейтенантом Сысоевым тоже имело смысл законспектировать, пока он их еще ясно помнил. Когда он, наконец, закончил с этим, то почувствовал, что преизрядно устал за этот насыщенный и в целом неприятный день. Можно было еще посмотреть на ночь фильм — на винчестер ноутбука было закачано несколько еще не виденных Николаем — но он решил, что уснет прямо за компьютером.

Погасив свет и забравшись под одеяло, Николай не в первый раз уже подумал, что самое большое удовольствие человек получает все же в постели, и это не то, о чем думают сексуально озабоченные, а обыкновенный сон. Но в то же время терять на сон столько времени, сколько требует несовершенная человеческая физиология, чертовски жалко. Вот дельфины вообще никогда не спят, точнее, не спят полностью — у них отдыхает то одно полушарие мозга, то другое. А иначе они бы захлебнулись. Вообще, с человеческой точки зрения жить дельфина — и всех китообразных — кажется ужасной: всю жизнь проводить во враждебной среде, задерживая дыхание и каждые сколько-то там минут всплывая, чтобы глотнуть воздуха и снова погрузиться. В море хорошо быть или рыбой, для которой водная среда естественна, или птицей, которая парит над ней, взирая на нее свысока и дыша полной грудью. А дельфины застряли меж двух миров, как какие-нибудь неприкаянные души. Вот так и он в этой стране как тот дельфин, который не способен ни дышать тухлой водой, ни улететь в небо… разве что ненадолго выпрыгнуть, чтобы снова упасть обратно… Потому-то у неба зеленый цвет… зеленый цвет бутылочного стекла…