— Эсэсовцы?

— Ну, — слегка смутился (а возможно, лишь изобразил смущение) Сысоев, — это мы эфэсбэшников так называем. Черный орден… вы знаете, наверное, что в Германии к СС было совсем не то отношение, что к простой полиции, так и тут…

— Ну, строго говоря, криминальная полиция тоже входила в структуру СС. Пятый отдел РСХА. Четвертый — гестапо, шестой — SD… А вы, стало быть, ассоциируете себя с полицией нацистской Германии?

— Вы это просто так спрашиваете или для газеты своей? — насупился лейтенант.

— Ну, будем считать, это не для протокола, — улыбнулся Селиванов.

— Ну, я Гитлера не оправдываю, конечно, но ведь порядок-то он навел. Знаете, к примеру, как он отучил немцев без билета ездить? Да просто патруль остановил поезд, проверил билеты, всех безбилетников вывел и тут же расстрелял на глазах у всех.

— Это байка, — перебил Николай. — На самом деле никогда такого не было. Но уровень преступности в Третьем Райхе действительно был крайне низким.

— Ну вот! А у нас — сами видите, что творится! Как мы можем в таких условиях реагировать на любой сигнал? И так делаем, что возможно, на части разрываемся… Но уж поневоле приходится, ну, как-то фильтровать по приоритетам. Особенно всякие семейные конфликты… вы сами говорите, внук с бабкой, или там жена с мужем… теща с зятем — вообще классика… Если на каждую семейную ссору наряд высылать, так это нам не только автопарк другой нужен, это и штаты надо в десять раз увеличивать…

— Насколько я помню статистику, — возразил Николай, — большинство убийств в России приходится как раз на пьяные ссоры в семье или компании знакомых.

— Ну а что делать? К каждому милиционера ведь не приставишь… И потом, к вам вот наряд все-таки выехал.

— Да пока он ехал, бабку сто раз убить могли! Может, и убили бы, если б я не вмешался. Этот пьяный недоумок, наверное, не хотел, но много ли старому человеку надо…

Сысоев вдруг защелкал клавишами компьютера.

— Бабка — это, как я понимаю, Безрукова Алевтина Федоровна?

— Да, — кивнул Николай.

— А внука ее как фамилия?

— Откуда я знаю? Зовут Петр, а фамилия, возможно, та же. Он вроде как внебрачный во втором поколении…

— Да, да. Безотцовщина, матери-одиночки — это тоже наша вечная беда. В городе десять женщин на семь мужчин, и те все больше по тюрьмам да по вытрезвителям… хотя теперь уже и вытрезвители позакрывали… а потом вырастают такие вот… Петр Безруков, да, правильно. Ну типичная биография — состоял на учете еще школьником, пьянки, потом зона… Знаете, Николай Анатольевич, давайте мы с вами так в протоколе напишем. После вашего звонка наряд в составе сержантов Пучкова и Дубинина прибыл и гражданина Безрукова за хулиганство в пьяном виде задержал.

— Да неужели? — приподнял бровь Николай. — И где же он?

— Ну его адрес мы знаем, съездить за ним недолго. Доставим в обезьянник, ночку посидит, протрезвеет, завтра выпустим.

— Ложка, вообще-то, дорога к обеду. Сейчас-то зачем?

— Ну как зачем? Получается, что сержанты наши впустую ездили, зря только бензин тратили. А так — пресеченное правонарушение, все честь по чести. С нас же тоже отчетность требуют.

— Честь по чести была бы, если бы они вовремя приехали. А теперь из-за их раздолбайства вы толкаете меня на дачу ложных показаний.

— Ну Николай Анатольич, я ж вам все объяснил. При чем тут раздолбайство? Как машину смогли завести, так и выехали.

— Да тут пешком быстрее добежать можно было!

— Ну они же милиционеры, а не бегуны! Я вообще не понимаю, что вас не устраивает? Вы же хотели, чтоб мы приехали и задержали Безрукова? Ну вот мы это и сделаем.

— Меня не устраивает, что вы хотите получить награду за несделанную работу и предлагаете мне соучастие в должностном подлоге.

— Ох, Николай Анатольевич, — сокрушенно покачал головой Сысоев, — не хотите вы входить в положение. Все хотите по-формальному, а не по-человечески. Как будто не закон для человека, а наоборот.

— Это смотря для какого. Если для обычного гражданина, то да — закон должен быть для человека, должен его защищать. А вот для чиновников и правоохранителей все должно быть наоборот: человек для закона. Ваша функция защищать закон. И ни для чего больше вы не нужны.

— Но ведь и правоохранитель тоже человек, а не только функция… Вот вы машину, конечно, водите.

— Вожу.

— И гаишников ненавидите.

— Смотря каких.

— Думаете — взяточники, кровопийцы. Так, во-первых, не нарушай правила, и не придется взятки давать.

— Правила ваши так устроены, что их не нарушить невозможно. Например, пересечение двойной сплошной. Даже если случайно одним колесом заехал, это уже формальный повод отобрать права. Ладно бы еще просто штраф…

— Права у вас, Николай Анатольевич, никто отобрать не может, они у вас в конституции записаны. А вот водительское удостоверение да. Если вы одним колесом по встречке и другой навстречу вам одним колесом по встречке, что получится? А во-вторых. Вот вы думаете — гаишники деньги лопатой гребут. А вам не приходило в голову — если они такие богатые, что ж они стоят целыми днями что в мороз, что в жару, дышат выхлопными газами? Ведь это ж каторга, а не работа! А потому что, во-первых, чтобы это место получить, он сам вынужден несколько десятков тысяч заплатить. Ну, это в крупных городах, здесь, конечно, поменьше. И никого не волнует, где он эти деньги возьмет, точнее, все знают, где он их возьмет. А если он скажет — я такой честный, я взяток брать не буду — ну и сиди в какой-нибудь совсем заднице, живи в разваливающемся бараке с текущими потолками вместе со своей женой и детьми в одной комнате. Потом, это ж не один раз заплатил за место и все. С него каждый день начальник свою долю требует… Так что этому кровопийце в итоге только и остается на то, чтоб детей кормить да в школу было в чем отправить…

— Взятки, вообще-то, не нужно ни брать, ни давать. А на тех, кто их вымогает, подавать рапорт. В службу собственной безопасности. И если так будут поступать все…

— Так ведь то-то и оно, что все — не будут, Николай Анатольевич. И вы это знаете не хуже меня. А значит, ваш честный законник без страха и упрека всегда будет оказываться в проигрыше. Я не хочу сказать, что это хорошо. Я просто говорю вам, как система устроена. И ты или в системе, или она тебя сожрет. А чтобы помогать людям, ты должен быть в системе. Да, Николай Анатольевич, людям помогать, а не просто бабки стричь. Этот гаишник, может, сотню взяток возьмет у всяких толстосумов, которым впадлу по правилам ездить и налоги платить — те самые налоги, из которых милиции официальную зарплату платят — а потом, рискуя жизнью, за преступником погонится…

— Чтобы с него уж всем взяткам взятку получить.

— Циник вы, — сокрушенно покачал головой лейтенант.

— Я? Очень интересно. Вы считаете всеобщую коррупцию сверху донизу нормой, а циник при этом я?

— Да не нормой, Николай Анатольевич! Это не норма, это просто — данность. Играя по правилам системы, можно добиться лучших результатов, чем борясь с системой. Все силы уйдут на борьбу, и на собственно дело их просто не останется…

— Это демагогия, и вы это знаете. Коррупция уничтожает эффективность любой системы, недаром само это слово означает «растление». А уж правоохранительной в особенности. Она не просто перестает работать — она превращается в свою противоположность. Вместо того, чтобы бороться с бандитами, милиция их крышует. Результат налицо, и вы мне сами его только что озвучили. И не надо рассказывать про плохое финансирование и низкие официальные зарплаты. Американских пионеров вообще никакое правительство не финансировало. Сами избирали шерифов, сами наводили порядок. Притом, что население там тоже не из университетских профессоров состояло.

— Ну, у нас же тут не Дикий Запад…

— У вас тут гораздо хуже — у вас дикий Восток. И потом вот вам пример с совсем не дикого Запада. Был я в одном небольшом городке к северу от Нью-Йорка. Там как раз местные власти решили сэкономить на полиции. Упразднить местный полицейский департамент, а его функции передать соседнему, из более крупного города. Так что сделали жители? Они устроили распродажу табличек «Мы поддерживаем наш полицейский департамент!», и через пару дней эти таблички красовались перед половиной домов в городе. Само по себе это, конечно, проблему финансирования не решило, но власти, видя такую решимость, от своих планов экономии отказались. Вы можете себе представить, чтобы жители Красноленинска по собственной воле за свои деньги стали покупать и устанавливать у себя таблички «Мы поддерживаем нашу милицию»? Да если вас тут завтра сожгут, весь город придет плясать на ваших могилах! Кстати, в Третьем Райхе полиция тоже взяток не брала.

— Да никто ж у вас никаких взяток не просит! Что вы прицепились к этим взяткам? Вас просят просто немного помочь милиции, и вам это ничего не будет стоить. У сержанта Дубинина, между прочим, на той неделе двойня родилась. При нынешней демографической ситуации это прямо подвиг.

— Да хоть четверня. Какое отношение это имеет к тому факту, что он не прибыл на вызов вовремя?

— А может, — прищурился Сысоев, — вы просто не хотите, чтобы мы доставили сюда гражданина Безрукова? Может, вы опасаетесь, что у него будут к вам встречные претензии? Скажем, по факту нанесения побоев, а? Слова ведь на такую публику обычно не действуют…

— Вы мне что — угрожаете? — усмехнулся Николай. Тут же он, впрочем, подумал, что недооценивать такую возможность не следует. Конечно, закон на его стороне, он действовал с целью пресечь преступление, а Петька получил лишь несколько царапин и, разумеется, никакое заявление по собственной инициативе писать не будет. Но если его «попросят» об этом в милиции, он напишет и подпишет что угодно. Другое дело — зачем это милиции? В качестве мести за отказ подписать фальшивый протокол, позволяющий поставить очередную «палку» в отчетность? Слишком уж ничтожный повод. Но если кому-то не нравится его интерес к комбинату или вообще сам факт появления известного столичного журналиста в здешнем болоте…

Все эти мысли мелькнули в его голове за несколько мгновений, пока Сысоев натягивал на лицо маску оскорбленной невинности.

— Ну что вы, Николай Анатольевич. Как может сотрудник милиции угрожать законопослушному гражданину? Так, просто рассуждаю вслух…

— И как законопослушный гражданин, задерживать которого у вас нет оснований, я намерен, наконец, вас покинуть. Если только вы не хотите сообщить что-нибудь интересное для моей газеты, — добавил он с умыслом.

— Хорошо, хорошо… — Сысоев снова взял ручку и принялся быстро писать на бланке протокола. Затем развернул лист к Селиванову и ткнул ручкой: — Вот здесь напишите «С моих слов записано верно», дата и подпись. Николай пробежал глазами текст, отражавший изложенную им версию событий, и расписался.

— Всего хорошего, — сказал он, поднимаясь.

— И вам, Николай Анатольевич. Берегите себя.

Лишь выйдя в темноту улицы, едва рассеиваемую светом лампы над милицейской дверью, Селиванов сообразил, что домой его никто не повезет. Ну ладно, здесь действительно идти минут десять, и дорогу он запомнил. Всего два поворота, причем, даже если он свернет не там, все равно должен оказаться на улице Ударников. Дождь не то чтобы полностью прекратился, но деградировал до уровня висящей в воздухе волглой мороси. Николай, тем не менее, надвинул капюшон и невольно огляделся по сторонам. Удивительное дело, но здесь, в двух шагах от официального оплота правопорядка и не в самый поздний еще час, он почувствовал себя на редкость неуютно, словно оказался глухой полночью в заброшенном городе-призраке. Погруженное во мрак здание за спиной, где, казалось бы, должна еще кипеть работа (светонепроницаемые шторы у них тут, что ли?), совершенно пустой милицейский двор, окаймленный невысоким забором, мусорными ящиками и, очевидно, служебными гаражами, одинокий «газик» — как видно, тот, что доставил его сюда — почему-то не загнанный внутрь и имевший совершенно безжизненный вид, словно он мокнет тут без движения уже который год… По другую сторону забора в некотором отдалении тянулась длинная пятиэтажка, на вид тоже совершенно мертвая, без единого огонька. У Николая даже возникло что-то вроде мгновенного провала в памяти: несколько секунд он не мог сообразить, какое сейчас время года. Этот холодный сырой мрак мог быть и бесснежной слякотной зимой, и неудавшимся летом… Затем он вспомнил, осень, сентябрь. Тряхнул головой, отгоняя наваждение, и зашагал прочь со двора.

Узкая улочка, на которую он вышел, тоже выглядела безжизненной — ни людей, ни машин — но в трех- и пятиэтажных домах слева и справа все же горели редкие окна. Их пробивающийся сквозь шторы свет, казалось, не рассеивал, а лишь подчеркивал темноту. Николай непроизвольно сунул руки в карманы куртки; в правом из них лежал шокер.

В какой-то момент ему послышалось, что звук его шагов раздвоился. И это определенно не было эхом — сырое плюх-плюх под ботинками и мокрая штукатурка пятиэтажек по сторонам вряд ли способны были породить заметное эхо. Нет, кто-то шел за ним следом, ступая в такт его торопливым шагам.

Ну и что, собственно? Еще один прохожий торопится домой, только и всего. Во всяком случае, едва ли это очередная шпана. Его не пытались ни догнать, ни окликнуть, и шедший позади, судя по звуку, был один. Тем не менее, на этой пустой и темной улице звук, на который днем Селиванов не обратил бы внимания, нервировал. В то же время оборачиваться и смотреть тоже не хотелось — вроде как показать свой страх перед преследователем и чуть ли не спровоцировать его на нападение… «да нет никакого преследователя, что за паранойя!» — сердито сказал себе Николай… а если нет, получалось вроде как неудобно перед незнакомым человеком… Скорей бы, что ли, поворот в сторону куда более оживленной, если судить по вчерашнему вечеру, улице Ударников! А может, сделать вид, что он завязывает шнурок (хотя его ботинки на липучках)? Николай мысленно выругал себя за недобитые интеллигентские комплексы, остановился и резко обернулся.