— Я, бабушка! С тобой все в порядке?

Николай понял, что нет смысла и дальше стоять у нее на дороге, и позволил ей пройти. Светлана вздрогнула, увидев кровавую лужу, но в следующий миг спокойно переступила через нее. В этот момент навстречу ей из ванной, наконец, вышел Петька с мокрой головой и ведром в руке. Завидев сестру, он ничего не сказал, только злобно зыркнул. Светлана также не удостоила его ни единым словом. С Николаем Петька вовсе предпочел не встречаться взглядом.

Селиванов следом за Светланой вновь прошел в комнату старухи, и некоторое время все трое наблюдали через дверь, как Петька шваркает тряпкой в коридоре. Наконец он закончил уборку — или, по крайней мере, сделал вид, что убрался — и, все так же молча, направился к выходу.

— И только попробуй еще сюда явиться! — крикнул ему вслед Николай.

Хлопнула дверь. Селиванов вновь ощутил, как вздрогнул деревянный дом.

— Ну а вы, Алевтина Федоровна? — повернулся он к старухе. — Если вы рассчитывали на мою помощь, почему не позвали меня, как только он пришел?

— Было неловко вас беспокоить, — чопорно произнесла хозяйка.

— Ясно. Вы просто решили устроить побольше шума под моей дверью в надежде, что я выйду сам — с непредсказуемыми, замечу, последствиями — но просто по-человечески попросить и вообще заранее объяснить ситуацию вам было «неловко». Нет, это просто прелесть что такое! Скажите спасибо, что мне под руку попалась ваза, а не топор! Если вы, конечно, на самом деле не хотели, чтобы я его убил. И таки избавил вас от проблемы раз и навсегда — ценой очень серьезных неприятностей для себя лично.

Бабка с внучкой испуганно переглянулись.

— Что вы, как можно! — воскликнула старуха. — Какой ни есть, а родная кровь все-таки…

Эта кровь, только что пролившаяся в коридоре, заставила Николая задуматься о буквальном смысле выражения. Какая, в сущности, глупость! Почему символом родства люди считают именно кровь, а не любую другую ткань человеческого тела? Ведь зачатие никак не связано с переливанием крови, и более того — кровь как раз наименее подходит для этой роли! Ведь красные кровяные клетки не имеют ДНК и, соответственно, не несут в себе наследственной информации! Лейкоциты, правда, несут, но ведь в представлении большинства людей кровь это именно красная ее составляющая…

— Ну и каких еще сюрпризов мне ждать в этом доме? — вернулся он к более практическим вопросам, переводя взгляд с бабки на внучку.

— Нет-нет! Никаких сюрпризов! Вы уж простите, что так вышло… — принялись они уверять его на пару.

Селиванов задумался. Не зря он с самого начала чуял подвох в этом приглашении дешево пожить «у бабушки»… По-хорошему, съехать бы отсюда прямо сейчас. Но куда он поедет на ночь глядя? Не Сашку же просить подыскать ему жилье. Этот, пожалуй, подыщет… С другой стороны, здесь сюрпризы, скорее всего, и впрямь закончились. Мести со стороны Петьки он не боялся. В одиночку тот напасть после полученного урока едва ли отважится, дружков-уголовников тоже не приведет — какие у «петуха» могут быть дружки…

— За что он сидел-то хоть? — спросил Николай. — За изнасилование?

— Нет, рэкет, — ответила Светлана.

— А, ну да. Вымогатель со стажем. Хотя, кажется, жидковат он для серьезного рэкетира.

— Ну он там не на главных ролях был, — пояснила Светлана. — Так, на подхвате… В начале девяностых, как на комбинате работы не стало, так их шайка и организовалась, его бывший одноклассник организовал… спортивная надежда школы… Ну и пару лет они ларьки околачивали и рынок местный, а потом решили, что крутые слишком, наехали на ресторан «Казбек» — а того не учли, что «Казбек» милиция крышует. Ну и сели все. Петька еще дешево отделался, главного их вообще в милиции забили насмерть… официально, конечно, умер от сердечной недостаточности…

— Вот уж кого не жалко, — усмехнулся Николай.

— Ну его-то, может, и не жалко, хотя тоже жена с двумя маленькими детьми осталась… но сколько было случаев, когда невиновных убивали, требуя, чтобы они на себя чужие преступления взяли… У нас милицию больше, чем любых бандитов, боятся.

Раздался громкий стук в дверь. Бабушка и внучка испуганно переглянулись.

— Кажется, легки на помине, — проворчал Николай. — Вовремя, блин.

Его догадка не замедлила подтвердиться: «Откройте, милиция!» — донеслось снаружи. Селиванов дернулся было, но тут же передумал.

— Алевтина Федоровна, лучше это сделать вам, — сказал он. — Уж вас они точно носом в пол не уложат.

— Иду! — крикнула старуха, чтобы не испытывать терпение стражей порядка. — Сейчас открою! Воображению Николая все еще мерещился грохот сапог и врывающаяся группа захвата, но вместо этого из передней после того, как щелкнул замок, послышался скучающий голос: «Ну, что у вас тут?»

«Ничего, — донесся голос старухи, — все уже в порядке.»

«Так что, ложный вызов, что ли?»

«Нет, не ложный… тут внук мой пьяный приходил, скандалил, но он уже ушел!»

«Это он, что ли, Селиванов?»

— Селиванов — это я! — громко сказал Николай, выходя в коридор; попутно он обратил внимание, что возле стены на мокром полу все еще заметны розовые разводы, и осколки вазы тоже. Возле двери топтались двое в сероголубых форменных куртках и фуражках. — Это я вас вызвал. Тут действительно внук угрожал хозяйке и хотел отобрать ее пенсию, но мы уже выставили его своими силами.

— Выставили? — иронически повторил один из милиционеров, похоже, тоже заметивший мокрый пол. — А может, убили и расчленили, а?

— Да господь с вами… — запричитала старуха, но Николай понял, что страж порядка изволит шутить.

— На документики ваши можно взглянуть? — продолжал милиционер.

— Пожалуйста, — Николай подошел и, с умыслом, протянул не паспорт, а журналистское удостоверение. Название газеты, однако, не произвело на красноленинского блюстителя закона (теперь Селиванов разглядел его сержантские лычки) никакого впечатления.

— Селиванов Николай Анатольевич, — прочитал он вслух. Придется вам с нами проехаться.

— Зачем? — возмутился Николай.

— Показания снять.

— Да какие показания? Кончилось уже все.

— Заявление писать никто не будет, — поддакнула старуха.

— То есть вы сознаетесь в ложном вызове?

— Да нет же! Если бы вы прибыли раньше… — «то застали бы Петьку лежащим в луже крови, и все было бы куда хуже», — закончил он про себя. Впрочем, за ранее судимого за вымогательство они бы, очевидно, особо впрягаться не стали…

— Ну если не ложный, тогда поехали.

— Да я вам здесь все расскажу. Собственно, и рассказывать-то нечего…

— Здесь нельзя. Лейтенант должен по форме показания снять.

— Уф-ф… — все это Николаю нравилось все меньше и меньше, особенно в контексте того, что он уже наслушался о местных ментах, и он был уверен, что у них нет законных оснований его забирать, но нарываться на произвольную трактовку понятия «сопротивление милиции» не хотелось. — Ну ладно. Назад-то хоть отвезете?

— Это уж как суд решит, — вновь пошутил сержант. Его молчаливый товарищ переминался с ноги на ногу на пороге. Николай оделся и вышел за ними под моросящий дождь.

Поездка на древнем милицейском «газике» не заняла много времени. Поворот в какой-то переулок, затем еще один — и машина остановилась перед обшарпанным двухэтажным зданием (впрочем, было ли в Красноленинске хоть одно здание не обшарпанным?) с голой лампочкой над дверью и решетками на забеленных окнах первого этажа. Следом за милиционерами (оба пошли впереди, так что это не напоминало конвой, но Селиванов все равно чувствовал дискомфорт) Николай поднялся на крыльцо, затем под скрип тяжелой деревянной двери прошел внутрь, мимо окошка, за которым скучал дежурный (один из милиционеров молча кивнул ему, давая, вероятно, знать, что все в порядке) и затем — в полутемный коридор, по которому за несколько мгновений до этого двое других милиционеров — в кителях, а не в верхней одежде — проволокли навстречу вновь прибывшим какого-то человека. Его тащили, подхватив под мышки, его голова свешивалась на грудь, а ноги бессильно волоклись по каменному полу.

Николай сразу же ощутил неприятный холод в животе, уверенный, что видит забитую до полусмерти (а возможно, и не до полу-) жертву ментовского произвола, но затем у него мелькнула мысль, что скорее это просто пьяный. Однако какая из гипотез верна, он так и не понял, ибо в коридоре было слишком мало света, а сотрудники ОВД, перебросившись коротким приветствием с сопровождавшими Николая, уже уволокли неизвестного дальше.

Лестница в конце коридора вела на второй этаж, где было несколько светлее и пол покрывал линолеум. Один из милиционеров, доставивших Селиванова, коротко стукнул в приоткрытую дверь кабинета и, не дожидаясь ответа, открыл ее шире: — Проходите.

В маленьком кабинете за столом, стоявшим боком к двери, сидел черноволосый молодой человек в расстегнутой черной кожаной куртке, глядевший на пузатый экран четырнадцати дюймового монитора, водруженного на архаичный горизонтальный компьютерный корпус с двумя дисководами. Что было на экране, Николай под таким углом разглядеть не мог, но по тому, как менялся свет, падавший с монитора на лицо хозяина кабинета, подумал, что это может быть какой-то видеоролик или даже игра.

— Садитесь, — молодой человек коротко стрельнул глазом в его сторону и щелкнул мышкой (тоже явно старой и непропорционально массивной). Затем вытащил из тощей папки на столе чистый бланк и придвинул к себе ручку.

В кабинете воняло куревом, и неприязненный взгляд Селиванова, конечно, тут же обнаружил на столе пепельницу. Пепельница оказалась необычная — сделанная из днища снарядной гильзы. Из Чечни, что ли, сувенир? Николай опустился на стул из тех, что обычно ставят в школьных столовых — набитые поролоном сиденье и спинка, прикрученные к металлическому каркасу.

— Сейчас я вам задам протокольные вопросы, — сообщил лейтенант (никаких погон на его куртке, впрочем, не было). — Фамилия, имя, отчество?

— Можете переписать отсюда, — Николай положил перед ним раскрытое журналистское удостоверение. — И кстати, вы тоже должны представиться.

— Лейтенант Сысоев. Игорь Олегович, — он переписал данные Николая. — А паспорт у вас есть?

— Я не обязан носить при себе паспорт.

— Ну, формально говоря, не обязаны, — вздохнул лейтенант. — Но лучше носить. Иначе это дает основания задержать вас для выяснения личности.

— Для выяснения личности годится любой удостоверяющий документ. В частности тот, что вы держите в руках. И даже ксерокопия такового. По закону.

— Ох, Николай Анатольевич, — попенял Сысоев, — вы как не в России живете…

— А по-вашему, жить в России и жить по закону — это взаимоисключающие понятия? Интересная позиция для правоохранителя.

— Знаете, как нам в училище говорили? Все надо делать по закону, но если все делать по закону, толку не будет. Ну ладно, гражданство у вас российское?

— Да.

— Адрес постоянного места жительства?

Николай продиктовал.

— А здесь где проживаете?

— Ударников, 37.

Сысоев записал и это и отложил ручку.

— Ну рассказывайте, что там у вас случилось.

— Я услышал, как кто-то вымогает деньги у моей квартирной хозяйки. Позвонил в милицию. Но поскольку ваши сотрудники ехали слишком долго, мне пришлось вмешаться самому. Вымогателем оказался внук хозяйки, ранее судимый кстати, и я убедил его уйти. Вот, собственно, все.

— Убедили, значит, — иронически кивнул лейтенант. — Долго убеждать пришлось?

— Не очень, — входить в подробности Николаю, понятно, не хотелось.

— Тогда зачем вызывали милицию, если он такой покладистый?

— Это он со мной оказался покладистым, чего я заранее знать не мог. А вообще он у нее пенсию каждый месяц отбирает. А вы ничего не делаете.

— Без заявления потерпевшей мы ничего сделать не можем, — развел руками лейтенант.

— А заявления вы принимаете по принципу «Когда вас убьют, тогда и приходите».

Лейтенант вздохнул.

— Видите ли, Николай Анатольевич, — сказал он, сплетая пальцы над бланком протокола, — вот вы там у себя в Москве не очень, наверное, представляете, как живет Россия… Вы знаете, что у нас тут за контингент? Больше половины мужского населения сидело или, как минимум, привлекалось. Уровень убийств — выше, чем в Колумбии. Но при этом они не первая причина неестественных смертей, а только третья. На втором месте самоубийства, их почти вдвое больше, а на первом, понятное дело, алкоголь. И простые отравления, и суррогаты. Наркоты с Юга тоже хватает, ее через открытые границы везут, как к себе домой. Средняя продолжительность жизни мужчин — 52 года. У женщин побольше, но тоже не фонтан. В единственной городской больнице в туалет зайти страшно, больные с инфарктами и инсультами неделями в коридорах лежат, белье в бурых пятнах, матрасы гнилые, в детском отделении на стенах черная плесень и тараканы с палец величиной, крысы чуть ли не в операционных бегают, ни шприцев, ни лекарств, больным говорят — все с собой приносите, вплоть до бинтов и пластырей… Недавно вот был случай в школе потолок обрушился, хорошо, не убило никого, перемена как раз была… так вы что думаете? Там по-прежнему занятия проходят. Не в этом классе, конечно, в соседних — но они же тоже в любой момент могут… отопления нет, дети в пальто сидят — трубы еще прошлой зимой полопались… а что делать — больше-то все равно негде!

— Да, да. Великая нефтегазовая держава. Но я не очень понимаю, при чем тут милиция, — заметил Николай.

— Так ведь милиция — это часть народа! Вы думаете, мы тут в масле катаемся? Вы по сторонам посмотрите — это что, дворец?

Николай невольно последовал совету. На дворцовые покои унылая, тускло освещенная комнатка с захламленным столом, пыльным серо-голубым сейфом с громоздящимися на нем папками, облупившейся батареей-гармошкой под окном и извилистой трещиной через весь потолок определенно не походила.

— Это здание уже сто лет не ремонтировали, — продолжал Сысоев. — С восьмидесятых, по крайней мере, точно. А матчасть? Что, на наших машинах можно догнать преступника? Да их просто завести уже событие, все латано-перелатано. Запчасти на свои деньги на толкучке покупаем, тоже, конечно, бэушные, где ж для такого новое возьмешь, когда они с производства сняты. Рапорты, конечно, пишем, а что толку? Само собой, эсэсовцы куда лучше живут, но ведь они же с уличной преступностью разбираться не будут…