— Но ведь и винтику может быть лестно быть частью большого и могучего механизма. Особенно если вне этого механизма он ничего из себя не представляет — а ведь таких, согласитесь, большинство. И когда этот механизм ломают даже из самых прекраснодушных представлений о свободе… — Васильчиков сделал жест рукой, словно обводя пространство за окнами.

— То мы получаем Красноленинск, — закончил за него Николай.

— Именно так. В его нынешнем виде, — старик отправил в рот маленький кусочек торта и тщательно его прожевал. Людей не просто лишили работы и денег. Их лишили цели.

— По-моему, вы переоцениваете местных алкоголиков. Никогда у них не было никакой цели, кроме как набухаться. Ну и чтоб сосед жил еще хуже, чем они.

— Вечно-то у нас интеллигенция презирает свой народ, — добродушно усмехнулся Васильчиков и отпил еще чаю.

— Строго наоборот, — резко возразил Селиванов. — Это народ вечно презирает интеллигенцию. А интеллигенция весь XIX век на него чуть ли не молилась. Чем кончилось, известно.

— Тогда какую же свободу вы хотите дать такому народу?

— Лично я уже ничего не хочу, — сердито пробормотал Николай. — Я хочу написать свою статью и уехать отсюда. Вы можете что-нибудь посоветовать мне для моего материала? Есть тут у вас что-нибудь примечательное, кроме комбината, свалки и тюрьмы?

— Ну, что примечательное… что у всех, в общем-то, то и у нас. Городской парк есть, в тридцатые там парашютную вышку построили, потом она еще долго стояла, когда уже никаких прыжков давно не было. Мальчишки туда забираться любили, это у них в некотором роде вид спорта стал, ну или обряд посвящения во всякие уличные компании — залезть и повисеть на руках над бездной, или даже на одной руке. Ну и разбивались, конечно… Еще самоубийцы оттуда прыгали, тоже вроде как традиция. Родители много раз писали в горисполком, чтобы эту вышку снесли, им всё обещали, но так она до самой перестройки и достояла. А потом какие-то ушлые люди наняли за бутылку водителей, подогнали технику и буквально за ночь вышку на металлолом разобрали, незаконно, конечно… Тир там еще был, комната смеха и зал игровых автоматов, но этого всего тоже давно уже нет, одни пустые павильоны, где наркоманы, в некотором роде, тусуются, как это у них теперь называется… Эстрада была, там когда-то по выходным музыканты выступали и праздничные концерты проводили, потом несколько раз рок-фестивали устраивали, ну, местные, конечно, где уж нам заезжих звезд приглашать… но потом ее сожгли, шпана какая-то сожгла. Пруд был, там в свое время даже лебеди жили, черный и белый, но их бомжи еще в начале девяностых съели. Сейчас там даже уток нет, один мусор среди ряски плавает. Вообще, в парк в одиночку лучше не ходить, опасно.

— Да я и не рвусь, — усмехнулся Николай. — И так ясно, что более унылого места не сыщешь. И у входа, конечно, девушка с веслом и пионер с горном. Причем у пионера отбита рука, а у девушки — кусок ноги.

— Почти угадали, — невозмутимо подтвердил старик. — Только не у входа и не с горном. Девушка возле пруда стояла, а пионер — не просто пионер, а памятник Павлику Морозову. В советские времена к нему школьники регулярно ходили цветы возлагать и в почетном карауле стоять.

— В белых рубашечках и галстуках под холодным дождем?

— Ну, да… простужались, конечно. Но никто не возмущался, сами понимаете. Был даже трагический случай, когда мальчик заболел воспалением легких, а его еще и не диагностировали вовремя… думали — ОРЗ… в итоге умер он. Но скандал, конечно, все равно замяли… Не знаю, в каком они нынче состоянии… статуи, в смысле. Давно уже в парке не был.

— Ладно, с парком ясно. Еще что тут есть?

— Стадион «Трудовые резервы», он открыт, но официальных соревнований там давно не проводится. Дворовые команды в футбол играют да школьники бегают, которых туда на физкультуру гоняют. Потом ДК комбината, но он уже десять лет как закрыт… вы мимо него проезжали.

— Точнее, проходил, — кивнул Николай. — Мне эти советские дворцы культуры напоминают присказку про морскую свинку — которая на самом деле и не свинка, и не морская.

— Ну, напрасно вы так, Николай Анатольевич… кое-какая культура там была, кружки всякие, выставки… детского рисунка там, народных промыслов… хор ветеранов… кино опять же показывали… ну, конечно, не филармония, но все лучше, чем по подъездам водку пить и на стенах гадости писать?

— Гадости на стенах в этой стране всегда писали, — возразил Селиванов. — Задолго до всякой перестройки и упадка вашего комбината.

— Скажите еще, что в Америке на стенах не пишут.

— Пишут, — согласился Николай. — Сам видел не раз. Но, во-первых, тамошние граффити, — он произнес это слово правильно, с ударением на втором слоге, — выглядят куда более художественно. Не скажу, конечно, что это высокое искусство, но видно, что рисовавший хотел не просто намалевать несколько букв, а сделать это красиво. А во-вторых, это, собственно, не гадости. Непристойностей я там почти не видел. Почти единственное исключение видел в Бруклине, и угадайте что это было? Русский мат. В точности по Высоцкому — «в общественном парижском туалете…» Ну ладно, что еще примечательного?

— Кинотеатр «Родина», там сейчас автосалон, если еще не разорился… ну, конечно, музей Ленина…

— Который здесь даже никогда не был.

— Ну да, но, сами понимаете, название обязывает… Хотя, вообще-то, Ленин принимал участие в судьбе нашего города. Телеграмму присылал, чтобы «архисрочно» возобновили работу комбината, прервавшуюся при Временном правительстве. И первому красному директору комбината тоже лично мандат выписал. Только этих документов в экспозиции нет, даже копий.

— Почему?

— Секретные.

— Что — до сих пор?

— А то как же. Так что там всякие фотографии в основном и бюсты. И копия броневика из папье-маше в натуральную величину.

— И этот музей все еще открыт? — усмехнулся Селиванов.

— Да, он финансируется отдельной строкой городского бюджета. Вход бесплатный, кстати.

— Как будто туда кто-то пойдет за деньги, тем более сейчас.

— Ну и еще есть краеведческий музей, сейчас он работает только по выходным с двенадцати до трех, но там тоже в основном советский период. Из дореволюционного только некоторые предметы быта — лапти, прялка, керосиновая лампа… медвежья шкура, подаренная музею предводителем дворянства… виселица, на которой был казнен эсэр-народоволец Савва Горюнов, убивший почтмейстера…

— Почтмейстера-то за что?!

— Как прислужника царского режима. На следствии он заявил, что хотел градоначальника, но не смог подобраться. И еще там есть диорама «Расстрел первомайской демонстрации рабочих 9 мая 1919 года».

— Почему девятого? — опешил Николай. — И кто их в девятнадцатом году расстреливал?

— Белогвардейцы. Ну то есть, конечно, на самом деле демонстрация состоялась первого мая. Но город тогда еще находился в руках красных, а рабочие вышли под лозунгом «За советскую власть без коммунистов». Так что, сами понимаете, в официальной версии пришлось кое-что подкорректировать.

— Ничего себе «кое-что»! Впрочем, стандартная коммунистическая практика, одна Катынь чего стоит… И, стало быть, эта диорама так до сих пор и стоит в прежнем виде?

— Ну а кто ее будет переделывать? Это же, в некотором роде, произведение искусства. Вы же не предлагаете переснять, к примеру, «Броненосец Потемкин»? Там тоже есть сцена расстрела демонстрации, ставшая классикой… детская коляска по ступенькам… хотя тоже, в некотором роде, исторически недостоверно. А крестовые походы? Сколько книг и фильмов рисуют образы благородных рыцарей — а как они вели себя на самом деле? А король Артур? Там же вообще ничего общего с реальностью!

— Вы еще «Илиаду» и «Гильгамеша» вспомните, — дернул щекой Николай. — Одно дело, когда художественное произведение находится в художественном музее, и совсем другое — когда в историческом.

— Но ведь и сама диорама уже тоже, в некотором роде, экспонат истории города.

— Да — если рядом с ней есть табличка, поясняющая, кто расстреливал рабочих на самом деле. Есть?

— Кажется, нет, — признал Васильчиков. — Эх, чаёк-то у нас закончился. Вскипятить еще?

— Спасибо, мне хватит. Мне еще домой ехать, — несколько принужденно улыбнулся Николай.

— Да, понимаю. Я-то люблю чаёк погонять, что еще старику по вечерам делать… да и для здоровья полезно, в день не меньше трех литров выпивать надо, иначе отложение солей и все такое — вы вот пока еще молодой человек, а тоже имейте в виду. Не дай вам бог остеохондроза… Вы ведь у Светланы остановились?

— У ее бабушки.

— Да, конечно. Алевтина Федоровна — чудесная женщина, хотя меня, по правде говоря, недолюбливает. Несмотря на то, что я в свое время помог ей с реабилитацией ее отца… нашел в архивах кое-какие документы… Ну да ладно, это все дела прошлые и вам неинтересные, — в этом Николай не был уверен, но старик уже решительно поднялся и протянул ему руку: — Приятно было побеседовать, Николай Анатольевич.

Селиванов тоже встал и без энтузиазма ответил на пожатие.

— Если хотите зайти куда на дорожку, так не стесняйтесь, — напутствовал его Васильчиков. — Автобуса можно долго ждать.

— Не сомневаюсь, — буркнул Николай. У него снова мелькнула мысль вызвать такси, но поддерживать своими деньгами фирму, которая так хамски повела себя во время его звонка с улицы Мучеников, он не хотел принципиально, а других актуальных телефонов не знал. Выходя из комнаты, он снова бросил взгляд на напольные часы и с удивлением обнаружил, что на них все еще нет пяти. Более того — теперь они показывали без двадцати пять. При этом часы тикали, и тяжелый латунный маятник исправно раскачивался из стороны в сторону в своем застекленном узилище.

— Что это у вас с часами? — спросил Селиванов. — Они что, идут назад?

— А, не обращайте внимания, — ответил хозяин. — У них не работает часовая стрелка. Минутная идет, как положено, а часовая всегда на одном месте.

— Почему вы их не почините?

— Сложно, — покачал головой Васильчиков. — Антикварная вещь, нужен очень хороший часовщик, а где ж его возьмешь в наших-то краях. Был в нашем городе один замечательный мастер, Моисей Соломонович Финкельштейн, но его расстреляли еще в пятьдесят третьем, уже после смерти Сталина — можно сказать, по инерции… А из нынешних я никому не решаюсь доверить такой ремонт. Как бы еще хуже не сделали. Сейчас хоть минутная стрелка идет.

— Мне кажется, там всего-то надо заменить одну стершуюся шестеренку.

— Ох, Николай Анатольевич, скольким уже в истории казалось, что сложные проблемы решаются одной простой заменой… шестеренки там, винтика или человека… а что в итоге? Нет уж, лучше ничего не трогать, пока хоть как-то работает. Уж простите мне этот стариковский консерватизм, но он, в некотором роде, основан на опыте.

— Дело ваше, — пожал плечами Николай. — Ну, еще раз спасибо за угощение.

— На здоровье, Николай Анатольевич. Захотите еще на чаёк заглянуть — звоните, я почти всегда дома.

— Непременно, — буркнул Селиванов.

Он и впрямь воспользовался туалетом, а затем оделся и спустился вниз. Дождь по-прежнему шел; выходя из подъезда, Николай торопливо надвинул капюшон. Через несколько минут он добрался до остановки, до которой так и не доехал в прошлый раз. Остановка представляла собой железный каркас — крыша и стены предполагались, но отсутствовали. Самое то для города вечных дождей, ага. И народу никого — значит, автобус ушел недавно… Николай встал, нахохлившись и сунув руки в карманы, а затем подумал, не словить ли какого-нибудь частника. Учитывая экономическую ситуацию в городе, наверное, многие будут рады подзаработать… Он уже шагнул к бровке, но еще прежде, чем он поднял руку (как же это делают в России? в Америке — кулак и большой палец вверх, а в России, кажется, просто открытой ладонью?), возле остановки затормозила замызганная серая «Волга».

— Привет, Москва! — услышал он голос Сашки и увидел его довольную улыбающуюся физиономию; похоже, обиды водилы на «жадность» столичного гостя остались в прошлом. — Мокнешь? Долго еще тут мокнуть будешь. Садись, поехали. Я тя всего за стольник отвезу, как другана.

— Ты ж еще не знаешь, куда мне ехать, — усмехнулся Николай, еще не уверенный, рад ли он этой встрече.

— Ну, не до самой же Москвы, — хохотнул Сашка. — Тогда, конечно, дороже.

— А мог бы и до Москвы? Машина-то не развалится?

— Да хоть до Москвы, хоть до Казани. Чо уставился? — довольно осклабился водила. — Думал, я совсем деревня, в школе не учился? Проходил я твоего Тургенева!

— Вообще-то, Гоголя, — заметил Николай. — «Мертвые души».

— А, ну да. Тургенев — это который «Му-му». Ну ладно, ехать-то куда? Опять в «Маяк»?

— Нет. Ударников, 37.

— Ну так залезай, чего стоишь.

Николай забрался в прокуренный салон, не забыв со всей силы хлопнуть дверцей. Сашка приспустил левое стекло и выкинул бычок на мостовую.

— А на улицу Мучеников повез бы? — осведомился Николай.

— Отчего ж нет. Желание клиента — типа закон.

— Твои коллеги сегодня туда ехать не захотели.

— А чо мне бояться, я на комбинат сколько раз ездил, — сообщил Сашка таким тоном, словно поездка на комбинат была чем-то вроде путешествия по джунглям с людоедами. Впрочем, людоеды здесь, если верить городским легендам, живут не на комбинате, а на свалке…

— А они чего боятся?

— Да салаги ссыкливые, — презрительно бросил Сашка, не ответив по существу, но затем все же снизошел: — Примета, типа, плохая.

— Я думал, причина более материальная, — хмыкнул Николай. — Хотя, конечно, название улицы не вдохновляет… Ну а вокруг комбината можешь проехать?

— Могу, конечно, только чо там делать?

— Посмотреть.

— А на чо там смотреть, забор и забор.

— Без дыр?

— Не, комбинат — это серьезно, — ответил Сашка тоном неожиданной гордости. — Оттуда так просто не вылезешь.

— Оттуда? А, ну да, там же зэки работали, логично… — Николаю вспомнилась глухая стена, изламывающаяся под необычным тупым углом, и, хотя он и не завершил полный круг вокруг комбината, его вдруг осенило: — Слушай, а комбинат в плане… в смысле, если сверху смотреть — это ведь правильный пятиугольник?