— Я всегда пишу только то, что считаю истиной, — резко перебил Николай. — Да, мне не всегда дают сказать все, что я хочу. Но я никогда не говорю того, что я не хочу.

— Ну хорошо, хорошо… такой, в некотором роде, благородный идеализм внушает уважение. Вам кажется, что главное — это сорвать покровы и донести истину. А для большинства людей главное — это спокойно жить. А эта ваша истина им только мешает.

— Почему обязательно мешает?

— Потому что скрывают только такие истины, которые мешают комфортно жить. Иначе зачем?

— Ну да, — желчно усмехнулся Николай, — вопрос только в том, кому мешают. Преступнику, скрывающему свои преступления?

— А если даже и преступнику — вы уверены, что его во всех случаях надлежит разоблачать?

— Ну, знаете ли! — Николай даже отставил от себя чашку от возмущения.

— Нет, вы не горячитесь, Николай Анатольевич. Возьмем, например, такую теоретическую ситуацию. Мужчина изнасиловал женщину, пока она находилась в бессознательном состоянии. При этом никакого физического вреда, включая беременность, он ей не причинил и принял для этого все соответствующие меры, а девственницей она уже не была, и он это знал. Когда она пришла в себя, то так и не узнала, что с ней случилось. Никто, кроме самого насильника, о случившемся не знает. Но, допустим, каким-то случайным образом узнали вы. Вы считаете, что насильника надо привлечь к ответственности?

— Разумеется!

— А за что? Рассуждая не с юридической, а с фактической точки зрения — кому он причинил вред? Физического ущерба женщина не понесла, причем он об этом позаботился, морального — тоже, раз ни о чем не знает. И жила бы себе дальше спокойно и счастливо. Но вам для того, чтобы разоблачить преступника, придется открыть ей глаза. И заставить ее жить дальше с осознанием пережитого поругания — если она вообще сможет с этим жить… Получается, что вред ей нанес не насильник, а вы, его разоблачивший!

— Это демагогия, — брезгливо поморщился Николай. — Покарать насильника необходимо хотя бы потому, что он социально опасен. Он может изнасиловать и других женщин…

— Но если это будет происходить по той же схеме, то и для них будет верно то же самое рассуждение, не так ли? Или даже, допустим, вы точно знаете, что новых изнасилований он не совершит. Неважно, откуда — это же теоретический пример. Все равно будете настаивать на разоблачении?

— Преступник должен понести наказание, — упрямо повторил Николай.

— Даже в ущерб жертве?

— Ущерб был нанесен, когда он сделал то, что сделал, а не когда об этом стало известно. А по вашей логике, и вора не надо наказывать, если обворованный не заметил пропажи!

— Тут уж, извините, у вас некорректная аналогия. Пропажа материальной ценности — вещь вполне объективная, знает о ней хозяин или нет. Рано или поздно все равно хватится, не он, так наследники. И такую пропажу, опять-таки, можно вернуть. А как вы вернете женскую честь и гордость? Которые будут утрачены лишь в том случае, если жертва узнает, что она — жертва.

— Я не понимаю, вы хотите сказать, что насильник в своем праве, что ли? Что он вообще не сделал ничего плохого?

— Нет, Николай Анатольевич, я только хочу сказать, как все непросто с этой истиной. Насильник поступил плохо, но разоблачать его — значит сделать еще хуже. Вы берите еще торт, не стесняйтесь.

— Это порочная логика, — непреклонно возразил Селиванов, проигнорировав предложение. — Из нее следует, что надо не препятствовать злу, а убеждать жертв в том, что оно не существует или что оно не зло вовсе. Причем, чем эффективнее методы убеждения, тем большее зло можно себе позволить. Чем, собственно, большевики, да и любые тоталитарные режимы с их промыванием мозгов, и занимались.

— Проблема еще в том, что есть зло, — заметив Васильчиков. — Вы ведь, как атеист, не будете утверждать, что это объективная категория, существующая независимо от нашего сознания? Злом является лишь то, что человек воспринимает, как зло, не так ли? Причем не человек вообще в неком платоновском смысле, а каждый конкретный человек…

— Ну разумеется, добро и зло относительны и субъективны, но это не значит, что нельзя сформулировать никакие объективные критерии. Например, если нечто ведет к разрушению человека, физическому или психическому, то это зло вне зависимости от того, осознает он это или нет. Или ограничение его свободы, то есть сужение пространства его возможностей, а также и насилие над ним, то есть совершение с ним действий, на которые он не давал своего согласия — под это как раз попадает описанный вами пример… да, да, я знаю, что вы хотите сказать: что и подобные вещи — не изнасилования, конечно же — бывают необходимы. Но даже необходимое зло все равно остается злом. Однако давайте все же вернемся из горных высей философии к более конкретным вопросам. Вы хотите сказать, что на комбинате творится что-то незаконное?

— Я? Помилуйте, Николай Анатольевич, да ведь это вы завели разговор о преступниках. Я говорил лишь о сохранении государственных тайн.

— Ну ладно. Гостайны я, сами понимаете, публиковать не собираюсь, а если бы даже и хотел, редактор бы не позволил. Но все-таки мне надо иметь какое-то представление о предмете моей статьи. То есть о комбинате. Ну пусть даже в общих чертах. Вот вы, Аркадий Семенович, говорите, что так или иначе к нему имеет отношение весь город. А вы тоже там работали?

— Ну, в общем, по роду службы имел некоторое касательство. Но, замечу, даже я никогда не был на внутренней территории.

— А мне показалось, вы описывали храм так, словно его видели.

— По фотографиям, только по фотографиям.

— А можно мне взглянуть на эти фотографии?

— Боюсь, что они для служебного пользования, Николай Анатольевич. И уж, само собой, дома я их никогда не хранил, а уж после выхода на пенсию и подавно.

— Господи, да что ж в храме-то может быть секретного? Я так понимаю, там сейчас какой-нибудь склад или котельная… нет? Лаборатория? Ну все равно, это же внутри, а не снаружи… Или там что-то настолько специфическое, что его и снаружи видно? Какие-нибудь хитрые антенны торчат? Купола в излучатели переделаны?

— Заметьте, Николай Анатольевич, я вам ничего не говорю. Вы сами строите предположения и сами делаете из них выводы. А я просто пью чай, — в подтверждение своих слов старик сделал маленький глоток.

— Но вы-то знаете, что производит комбинат? Ну то есть сейчас он, как я понимаю, ничего не производит или почти ничего — но в принципе?

Васильчиков молча улыбнулся и взял с тарелки печенье.

— Кое-что, между прочим, я и сам уже знаю, — заметил Селиванов. — Например, что это производство вредное. И что для него привлекались бывшие зэки… и не бывшие тоже. И эта ваша атмосферная аномалия… она ведь связана с комбинатом, так? Уж не… климатическое ли оружие?

— Прежде, чем вы совсем ударитесь в научную фантастику, Николай Анатольевич, хочу вам сказать, что эта аномалия была здесь всегда. Во всяком случае, столько, сколько существует город.

— Но связь все-таки есть, полагаю. Только обратная. Если не пасмурная погода порождена комбинатом, значит, это комбинат построили в таком месте, где всегда пасмурно. Удобно в плане защиты от спутников и самолетов-шпионов… хотя, вы ж сказали, комбинат в первые годы советской власти строили, — перебил сам себя Николай, поняв, что гипотеза не выстраивается.

— Не строили, а расширяли. А так он, под разными именами, и до революции существовал, хотя и в более скромном виде.

— Вот как? Как частное предприятие?

— Нет, всегда как казенное.

— Преемственность, стало быть, — кивнул Николай.

— А то как же. Почитай, четыреста лет без сбоев отработал, пока перестройка не началась… при Ельцине ждали, что вообще закроют, но бог, как говорится, миловал. Говорят в кабинете директора висят портреты всех его предшественников, включая и тех, кто был репрессирован… но сам я не видел, не знаю. Скорее все-таки легенда. Вряд ли портреты всех сохранились, самых ранних особенно.

— И много директоров было репрессировано?

— А то как же. В конце тридцатых так вообще чуть не каждую неделю менялись, и в начале войны тоже. Но не только. При Петре, например, двоих казнили.

— Даже так? Впрочем, Петр это дело любил. При нем население России, помнится, сократилось чуть ли не на четверть. В том числе и лично практиковался — тут он, надо сказать, даже Сталина переплюнул. Сталин, конечно, тоже убивал своими руками, когда добывал деньги для большевиков вооруженными грабежами — но это было, так сказать, утилитарно, а не из любви к искусству…

— Зато, как ни крути, и державу поднял.

— Сталин или Петр?

— И тот, и другой. Вы несогласны, Николай Анатольевич? Если оставить в стороне средства и смотреть только на результат.

— Какой результат? Обескровленная страна, уничтожение генофонда, нищета и рабство?

— Ну, не только это. Сравните страну в начале и в конце их правления.

— А, вы опять про телевизоры и холодильники? Или там Петербург с демидовскими заводами и Комсомольск-на-Амуре с Днепрогэсом? Атомная бомба, у американцев украденная? Так я опять повторю — сравнивать надо не с первым годом правления, а с тем, чего добились за то же время другие страны. И какую при этом заплатили цену.

— Ну так давайте сравним. У какой еще страны в мире такая территория?

— Три четверти которой непригодны для жизни, — фыркнул Николай. — Тоже мне достоинство.

— А по-вашему, не достоинство? Какая страна не ценит свою территорию? Может, Америка не ценит? Так она за нее воевала. И с Мексикой, и с Испанией, а пуще всего со своими же американцами. Шестьсот тысяч в гражданской войне положили, шутка ли. Они во всех мировых войнах меньше потеряли. Или Англия не ценит? За Фолкленды несчастные, где всего народу человек триста, воевавшая, про Ирландию с Шотландией уж и не говорю…

— Однако свою колониальную империю Британия распустила. Как и другие европейские страны. А Чехословакия, к примеру, и вовсе мирно разделилась.

— Ну, да, — вынужден был согласиться Васильчиков. — Но кто доминирует в мире — Чехия со Словакией или США?

— А кто доминирует в мире — США или Россия? — в тон ему ответил Селиванов.

— А вот при Сталине ответ на этот вопрос не был таким однозначным… Я понимаю, Сталина вы не любите, хотя почему-то многие либералы, не любящие Сталина, любят Петра…

— Лично я не люблю ни того, ни другого. Жертвы были непомерными и не могут быть оправданы. Но Петр хотя бы стремился в Европу…

— И Сталин стремился. Еще как стремился — аж до Берлина дошел, а хотел и дальше.

— Ну вы же понимаете, что я не это имею в виду, — неприязненно скривился Николай. — Этак у вас Чингисхан главным европейцем выйдет!

— Шучу, шучу, Николай Анатольевич, уж простите старика. Ну а серьезно — в чем это стремление-то состояло? Иностранцев сюда выписывал производство налаживать? Так и Сталин выписывал. Был, например, такой Альберт Канн, американец, проектировщик заводов Форда. Создатель чуть ли не всей советской промышленности, военной в первую очередь. Что еще? Курить всех заставлял? Сталин демократичней был: сам курил, но других не заставлял. Аналогично с бородами. В немецкое платье всех одел, в камзолы с панталонами? Вы в самом деле думаете, что это такой большой прогресс? Что стоит немецкие короткие штаны надеть, так сразу и немцем станешь?

— Ну что вы все к какому-то балагану сводите. Петр изменил на европейский манер многие куда более важные вещи. Реформа управления, академия… дворянских детей в Европу учиться посылал — при Сталине хрен бы кто вырвался, ни дворянские, ни пролетарские… за попытку самовольно покинуть СССР — расстрел…

— Тех, кто самовольно, Петр тоже не жаловал. Собственного сына-невозвращенца целой спецоперацией обратно заманил и убил… А знаете, как Петра охарактеризовал русский поэт Николай Щербина? «Реформою своей стяжал он много славы: ведь он европеизм настолько нам привил, что сущий искони батог наш величавый спицрутеном немецким заменил.» Вот в этом, собственно, и суть. Все эти европейские заимствования были для Петра не целью, но средством. Британский парламент он почему-то заимствовать не стал, не говоря ужо голландской республике… Петр хотел не Россию сделать Европой, а воспользоваться европейскими инструментами, дабы Европу подчинить России.

— Ну вот видите, — усмехнулся Николай, — за что же его любить?

— Европейцам, пожалуй что, не за что. А русским?

— А русским от их попыток кого-то себе подчинить всегда становилось только хуже. Причем в случае успеха еще хуже, чем в случае неудачи. Потому что подчиненных надо потом всю дорогу кормить и стеречь, а они на всю эту заботу будут отвечать ненавистью. И правильно, собственно. Что это вообще за дурацкая идея — кого-то подчинять, над кем-то доминировать? Садомазо какое-то. Будем мучиться сами, лишь бы и соседям жизни не дать. Зачем это надо? Вот просто — зачем? Только не говорите мне, что, мол, не ешь ты — съедят тебя. Мне доводилось бывать в маленьких странах, которые никого не едят. И их тоже никто не ест. И живут куда лучше нашего. Без всех этих тухлых мессианских комплексов.

— Не хотите вы величия России, Николай Анатольевич, — улыбнулся старик.

— Не хочу, — отрезал Селиванов. — Вот именно потому, что сам в ней живу — не хочу.

— Но цель-то должна какая-то быть? У народа, у государства? А?

— Цель? Да просто спокойно и достойно жить. А не гробить свои и чужие жизни за совершенно бессмысленные фетиши.

— Вот видите, и вы о спокойной жизни заговорили. А только что осуждали обывателей, которые ее правде предпочитают.

— Но это же разные вещи! Я не имел в виду спокойствие скотины в стойле. Финальная участь которой, кстати, хорошо известна. Я имел в виду спокойствие свободного человека, который уверен в том, что ничто не помешает ему заниматься своим делом и самому определять свою судьбу. Что его не сделают бесправным винтиком очередного мегаломаньяческого эксперимента.