Вошел хозяин с подносом, на котором стояли фарфоровая сахарница, блюдечко со свеженарезанным лимоном (от одного взгляда на который выделялась слюна, как у собаки Павлова), вазочка с цукатами и большая плоская тарелка с веером разложенным печеньем нескольких сортов, судя по виду — куда более дорогих и вкусных, чем в шкафу у Алевтины. Сгрузив все это на столик, Васильчиков сделал вторую ходку и принес два чайника — для воды и заварки, причем первый, вопреки ожиданию Николая, оказался все-таки электрическим. Водрузив их на круглые подставки с жостовской росписью, хозяин сходил на кухню в третий раз и вернулся с двумя тонкостенными, почти прозрачными чашками, в которых позвякивали серебряные ложечки, и целой стопкой из четырех блюдец. Но и это было еще не все: старичок вышел снова и на этот раз принес бело-коричневый торт с кремовой розочкой сверху.

— Ох, — смутился Селиванов, — у вас что, сегодня праздник какой-то?

— Ну, не каждый день к нам гости из Москвы приезжают… угощайтесь, не обижайте старика. Я не спрашиваю, покрепче вам чай или послабее и сколько сахара — вы уж сами себе сделайте, как вы любите…

— Да какой уж сахар, когда столько сладостей… спасибо, Аркадий Семенович, — Николай налил себе чай с лимоном, положил на блюдце кусок торта, подул на исходившую паром чашку, потом сделал осторожный глоток. — Уф-ф… хоть что-то хорошее за сегодняшний день.

— Вам не понравился наш город?

— Ну-у… — протянул Селиванов, не желая ни ранить его чувства, ни говорить неправду (тем более — очевидную неправду), — в общем оно, конечно… погода вот, в частности, второй день подряд… Я понимаю, что осень, с календарной точки зрения… но все же…

— Погода — это да, — согласился Васильчиков с неожиданным оттенком гордости. — Тринадцать солнечных дней в году, в среднем, конечно. Самое низкое значение для материковой суши в мире! Абсолютный минимум, кстати, тоже находится у нас в России — на островах архипелага Северная Земля. Двенадцать дней в году.

— Надо же! — заинтересовался Николай. — Ну северный архипелаг — это понятно, а здесь-то почему? Вроде, должен быть умеренно-континентальный климат…

— Вот такая у нас здесь метеорологическая аномалия, — развел руками Васильчиков, а затем тоже аккуратно отрезал себе небольшой кусок торта. — Постоянный, в некотором роде, циклон… область пониженного давления прямо над городом.

— Прямо как Красное пятно на Юпитере, — усмехнулся Селиванов. — Кстати… почему такое, гм, странное название? Даже с точки зрения советской логики… Как будто где-то есть Белоленинск! Почему не просто Ленинск?

— Просто Ленинск в нашей области уже есть. Не очень далеко отсюда. Наш, в некотором роде, побратим.

— Ну хорошо, а как город раньше назывался?

— Сталинск. Как раз мы и были города-побратимы: Ленинск и Сталинск. А после XX съезда…

— Понятно, — хмыкнул Николай. — Ну а до Сталинска как он назывался?

— Троцк.

— Да уж! — фыркнул Селиванов. — Ну а исходное-то у него название какое? До эпохи диалектического материализма?

— Старороссийск.

— Ну понятно, почему совки это название не вернули, — протянул Николай. — Слишком старорежимное. Хотя при Ельцине могли бы…

— Был городской референдум, — охотно пояснил Васильчиков. — Народ высказался против переименования.

— Да уж… народ ваш… — пробормотал Селиванов. — Видел я этот народ… Старороссийск, значит, — предпочел он вернуться к более нейтральной теме. — Он действительно такой старый? Пока что я тут ни одного по-настоящему старого строения не видел.

— Фактически такой же старый, как и Россия, — возразил Васильчиков. — В точном значении термина, ибо древнерусские княжества, как известно, так не назывались… Наш город основан Иваном Грозным, а он, как вы знаете, был первый русский царь.

— Не совсем так. Первыми русскими царями были ханы Золотой Орды. Именно так их здесь совершенно официально титуловали, вознося за них, кстати, молитвы в православных церквях… Шапка Мономаха, кстати, идет оттуда же. А Иван Грозный, приняв этот титул, лишь обозначил преемственность. Но так далеко на востоке он не бывал, так что, полагаю, насчет основания города все же легенда.

— Нет, не легенда, — решительно не согласился старик. — Он действительно никогда не бывал здесь, но город заложен по его приказу в предписанном им месте. Согласно преданию, это место открыл ему некто, явившийся ему во сне.

— Некто? — с усмешкой переспросил Николай. — Обычно такое приписывают какому-нибудь святому. И называют город в честь него.

Васильчиков пожал плечами, словно говоря, что за текст древнего предания он не отвечает.

— Что касается памятников архитектуры, — продолжил он, то их в нашем городе действительно, к сожалению, практически нет. В условиях нашего климата — сами понимаете, постоянные дожди, метели, морозы, перемежающиеся краткими оттепелями — объекты материальной культуры вообще плохо сохраняются… в особенности деревянные здания — а каменных здесь всегда было мало… Ну и, конечно, многое было снесено при советской власти. Не обязательно по идеологическим мотивам, как вы, наверное, подумали. Просто избавлялись от старого, ветхого жилья ради новых строек… тут действительно были жуткие бараки, трущобы… тем более, шло расширение комбината, и надо было куда-то селить новых работников…

— Из старых царских бараков — в новые советские?

— Вы напрасно, Николай Анатольевич, иронизируете. Да, эта застройка не очень походила на дворцы, которые представлялись романтикам двадцатых, золотых унитазов там не было — но знаете ли вы, как жили рабочие во времена того же Николая II? Вашего, в некотором роде, тезки, хе-хе. По две-три семьи в одной комнате, никакого электричества, никакой, вы меня извините, канализации… это не советская пропаганда, это исторические документы, я вам могу фотокопии дореволюционных статей показать… Так что для них переезд в советскую коммуналку, где на семью приходилась целая комната, а на большую так даже и две, светлые, с высокими потолками — это все-таки был прогресс. Я не хочу сказать, что при советской власти все было замечательно, я сам, в некотором роде, сын репрессированного, но если мы признаём недостатки, надо же признавать и достоинства…

— Угу. А еще при царе не было холодильников и телевизоров, а при большевиках появились — значит, лучше всего народ жил при большевиках, — усмехнулся Николай. — Сравнивать-то надо не с прошлым, не с пресловутым 1913… или, еще лучше, с 1613 — а с настоящим, с тем, как жили современники этих рабочих в нормальных странах! И кстати, высококвалифицированные рабочие и при царе жили вполне неплохо. У меня прадед по материнской линии из таких. До переворота его семья жила в отдельной квартире, после в нее вселили каких-то безграмотных пьяниц… и больше уже до отдельной квартиры он не дожил. Дожил только его сын, мой дед, на старости лет в шестьдесят девятом. И это в Москве.

— Но в Москве ведь и ситуация с жильем была особенно напряженной. Туда со всей страны люди ехали.

— Угу — потому что по всей остальной стране жрать было нечего. В Вашингтон вот почему-то не едут, так и остается далеко не самым крупным в Америке городом — как, кстати, и большинство столиц американских штатов… И потом, в Москве и домов было больше, и ресурсов для строительства.

— Вот-вот, — подхватил Васильчиков, — а у нас тут, как ни крути, глухая провинция. Если бы не комбинат, вообще никакой жизни бы не было. Так что его нуждам, конечно, всегда был главный приоритет, и из старой архитектуры тут мало что сохранилось. Бывшее здание городской управы, это середина девятнадцатого века, конец николаевской эпохи, там потом горком был, потом еще дворянское собрание, это вообще начало двадцатого, стиль «а ля рюс», было передано управлению НКВД — последнего, кстати, предводителя дворянства там же и расстреляли, в собственном, можно сказать, подвале… ну и, конечно, старая тюрьма. Вот это наша главная достопримечательность — первая половина восемнадцатого века, при Петре еще заложено! Потом, правда, неоднократно перестраивалось и расширялось, в последний раз в начале тридцатых, достроили два новых корпуса…

— И, конечно, до сих пор используется по назначению.

— Ну, а как же иначе. Народ у нас сами можете видеть какой… Так что, к сожалению, тюрьму можно осмотреть только снаружи из-за забора. Хотя там внутри очень любопытный музей, но он ведомственный. Может, и можно было бы договориться в виде исключения, чтобы вас туда пустили, но с вас потребуют подписку, а какой вам тогда смысл…

— Да нет, в тюрьму я как-то не рвусь, — осклабился Николай и налил себе еще чаю. — И старых церквей у вас тут тоже не осталось? Большевики повзрывали? Хотя одну я, кажется, видел на въезде в город…

— Не все, но многие действительно были снесены, — кивнул старик. — Хотя, по большому счету, художественной ценности они не представляли. Практически все были выстроены по одному простому одноглавому канону, хотя и в разное время… более характерному для сельской местности… примерно то же, что вы видели у железной дороги. Но вот самый старый городской храм как раз сохранился. Храм Жертвоприношения Авраама.

— Звучит как-то не очень православно, — заметил Николай.

— Разве вы не знаете, что православие включает в себя Ветхий Завет?

— Да, разумеется. Но таких названий мне как-то прежде не попадалось — все больше успения да вознесения… хотя, если вдуматься, это тоже все посвящения смерти. Удивительно все же некрофильский культ… если еще и поклонение мощам вспомнить… впрочем, я не особо интересуюсь этим вопросом. Я, вообще-то, атеист. Для меня церкви — объект чисто эстетический. Так и что же, этот ваш храм моложе тюрьмы?

— Значительно старше. Собственно, первая церковь на этом месте была заложена еще при основании города, но она была деревянной и, конечно, не сохранилась. Каменный храм был заложен в 1612, малые главы достроены при Петре, но свой нынешний вид храм обрел после почти полной перестройки еще столетие спустя. Точнее, в 1913 была проведена масштабная реставрация, но общий облик она не затронула…

— Почему ж вы сказали, что главная достопримечательность здесь — это тюрьма? Храм, наверное, все же поинтересней будет.

— Я имел в виду достопримечательность, которую можно увидеть, хотя бы и через забор. А храм ныне находится на территории комбината.

— Вот как? — Николай задержал ложечку с куском торта возле рта. — Это что же, неужели у советской власти рука не поднялась на памятник архитектуры? Как-то для нее нехарактерно. Или храм просто приспособили под производственные нужды?

— Ну вообще-то да, приспособили.

— Так он не действующий? Или, в связи с новыми веяниями, там теперь окормляют опиумом работников комбината?

— Да в последние годы и сам комбинат практически не действующий… Хотя вроде бы теперь политика меняется. Есть надежда на возрождение.

— Да, это я уже слышал… Многие надеются?

— Да почитай весь город…

— А вот на этот счет я слышал и другие мнения, — усмехнулся Николай. — А что, на этот ваш комбинат никак нельзя пройти? — перешел он, наконец, к более интересовавшей его теме. — Скажем, чтобы на храм посмотреть?

— Боюсь, что нет, — твердо произнес Васильчиков. — Вы попробуйте это печенье, очень вкусное.

— Вот же, не умеют у нас деньги зарабатывать! Все ждут, пока правительство даст. Нет чтобы, раз производство простаивает, хотя бы экскурсии в храм организовать. Все-таки памятник… Семнадцатый век… Да, я понимаю, это копейки, но лучше, чем ничего.

— Простаивает или нет, а нормы допуска никто не отменял.

— То есть в тюрьму договориться в виде исключения можно, а на комбинат нельзя? (Старик развел руками с видом «не я это решаю!») Такой секретный?

— Уж какой есть.

— Прямо удивляюсь, что меня вообще в город пустили! Или это сейчас такое послабление, а раньше закрытый город был?

— Да нет, в общем-то, не был. Проверки паспортного режима и все такое были строже, но в общем-то въехать сюда и раньше мог любой желающий.

— Почему так?

— Ну как вам сказать… От закрытости тоже может быть больше вреда, чем пользы. Вот про Арзамас-16, к примеру, все слыхали, и у нас, и за рубежом. А кто когда слышал про Красноленинск?

— Честно говоря, я вообще не понимаю, как возможно сохранение подобных тайн. Ведь на комбинате работает — или работало в лучшие его времена — наверное, полгорода…

— Ну, как считать. Ведь комбинат — это не только, в некотором роде, конечный процесс. Это сложное, комплексное хозяйство, которое его обеспечивает — и которое обеспечивает тех, кто его обеспечивает, и так далее. То есть, так или иначе, на комбинат работает весь город, только на разных уровнях…

Николай вспомнил, что то же самое говорила Светлана.

— Вот именно, — подхватил он вслух, — причем, мягко говоря, далеко не все из них — истинные арийцы с нордическим характером… или как там писали в советских анкетах — идейно выдержанные и морально устойчивые. Ну, подписки, конечно, страх наказания, но все равно многие по пьяни способны разболтать что угодно…

— Так я ж вам говорю — разные уровни. Работники какой-нибудь авторемонтной мастерской, повара в рабочей столовой, сантехники, да хоть киномеханик в клубе — они все заняты своим конкретным делом и за все прочее не ответственны. То есть, конечно, в общем плане, пропагандистском так сказать, конечно, да — «мы все делаем важное для Родины дело». Но в плане интересующих вас — или, скажем, не вас, а, в некотором роде, агента противника — частностей…

— Ну, теоретически, наверное, так, — согласился Николай, вспомнив Сашку. — Но все равно, мне кажется, такое жесткое разграничение возможно только при германском орднунге. А в России в конечном счете все равно всё всем станет известно. Ну, кроме тех, кто принципиально не хочет знать. Затыкает уши, когда в его присутствии заходит соответствующий разговор.

— Ну, в какой-то мере вы правы, — кивнул старик, — но и тех, кто знать не хочет, не стоит недооценивать. Вам, как журналисту, это, может быть, дико звучит… у вас главная цель — узнать и донести правду… ну или не правду, а то, что вам редактор скажет…