Насколько Николай знал, так хоронят на зонах. Ну или неустановленные трупы. Однако не много ли неустановленных трупов для такого маленького городка? Кстати, и дальние «нормальные» могилы, насколько мог разглядеть отсюда Николай, по большей части имели заброшенный вид. У него вдруг мелькнула совершенно иррациональная мысль, что грузовик с костями выехал отсюда. На старых кладбищах время от времени уничтожают старые могилы, чтобы освободить место под новые… Нет, полная чушь, разумеется — кости в машине совершенно точно принадлежали животным, слишком крупным по сравнению с человеком, да и были при этом достаточно свежие. Но общее неприятное чувство все равно усилилось.

Кладбище, наконец, закончилось, упершись в очередную перпендикулярную комбинату улочку, и, вновь посмотрев налево, Николай с облегчением увидел, что добрался до цели — во всяком случае, промежуточной. Бетонный забор комбината, столь монотонно тянувшийся от поворота к повороту, здесь, наконец, отступал назад, образуя глубокую нишу, в которой находились двери главной проходной. Двери были непрозрачными, и никаких вывесок на проходной не было, что Селиванова уже не удивило. Асфальт перед проходной образовывал полукруглый пятачок, на котором и размещалась будка автобусной остановки. На остановке, как с неудовольствием отметил Николай, толпился народ, что обещало всю прелесть поездки в переполненном автобусе. И это несмотря на то, что до конца рабочего дня еще далеко — и на то, что сам комбинат фактически простаивает… А может, в этом все и дело — потому их и распускают пораньше, что работы нет? И не так уж их много — и трех десятков не наберется… можно представить, что за Ходынка тут творилась, когда комбинат работал в полную силу… Оглядевшись по сторонам, Селиванов перешел дорогу и направился к остановке. И, лишь подойдя почти вплотную, заметил, что на тротуаре кто-то лежит. Мужчина не моложе пятидесяти (Николай видел его седеющие волосы), в старой забрызганной грязью куртке и заношенных мятых брюках, лежал вниз лицом возле самой остановки. Ожидавшие автобуса стояли рядом, не уделяя ему никакого внимания. «Еще один алкаш», — брезгливо подумал Селиванов.

Однако затем у него возникли сомнения в этой версии. Слишком уж неподвижной и неудобной — лицом в холодный шершавый асфальт — была поза лежавшего, слишком уж неестественно-бледной — кожа его шеи и рук. Винного запаха а Николай подошел вплотную — тоже не чувствовалось.

— Что с ним? — спросил Селиванов.

Вслух никто не ответил. Кто-то покосился на лежавшего, словно впервые его заметив, пара человек равнодушно пожали плечами.

— Он вообще живой?

Вновь никакого ответа. Кто-то бросил на Селиванова откровенно неприязненный взгляд.

— Хрен знает — произнес, наконец, один из рабочих, — он тут давно лежит.

— Кто-нибудь вызвал «скорую»? — допытывался Николай.

— Мужик, — озвучил общее мнение здоровый амбал в плаще с одутловатым лицом, — тебе чего, больше всех надо? Николай достал мобильник, надеясь, что сигнал будет. Надежда не оправдалась. Он сделал несколько шагов от остановки, вертя телефон так и этак, поднимая его вверх… Есть! Появилась одна полоска. Он поспешно набрал 03 и поднес аппарат к уху.

— Вторая, — откликнулась трубка.

— Тут на остановке второго автобуса, конечная, у проходной комбината, лежит мужчина…

— Пьяный, что ли?

— На пьяного не похож. Судя по всему, он без сознания… как минимум.

— Он живой вообще? — равнодушно осведомилась «вторая».

— Я не знаю, я не врач, — ответил Николай, сдерживаясь.

— Ну так проверьте. Мы на трупы не выезжаем.

— Как я проверю?! Я же говорю, я не специалист!

— Ну как, пульс пощупайте.

— Во-первых, даже если я не нащупаю пульс, это еще ничего не доказывает во-вторых, если он в самом деле мертвый, его нельзя трогать, пока милиция не осмотрит! Вы хотите, чтобы на трупе мои отпечатки нашли?

— Ну так в милицию и звоните, а мы на трупы не выезжаем.

— Подождите! — крикнул Николай («господи, как же можно быть настолько тупой?!») — Я не сказал, что он труп! Я сказал — если! — и тут его осенила простая до гениальности мысль: а почему, собственно, он не может соврать? Что его — привлекут за ложный вызов? Пусть только попробуют. Человек лежит, значит… — Есть у него пульс, но очень-очень слабый!

— А лет ему сколько? — продолжала допытываться трубка.

— Почем я знаю, я в его паспорт не смотрел! Какое это имеет значение?

— Мы к тем, которые старше семидесяти, не выезжаем.

— Вы не имеете права! — взвился Николай. — Вы обязаны…

— А у нас бензина нет, — спокойно ответила «вторая». — Так уж мы его лучше потратим не на тех, кому все равно завтра помирать. И машины почти все аварийные.

— Нет, он намного моложе, — поспешно сказал Селиванов. — Не старше пятидесяти.

И тут у него возникло сомнение: а правильно ли поступает он сам? Вызывая «скорую», весьма вероятно, к мертвецу и тем самым, возможно, лишая шанса кого-то, кому еще можно помочь… Но как вообще может такое быть, чтобы у «скорой» не было бензина?! В нефтедобывающей стране!

Дежурная молчала, словно уловив его сомнения.

— Алло! — крикнул он. — Так вы пришлете машину?

Ответа по-прежнему не было. Николай посмотрел на экранчик и увидел, что связь прервалась.

Тем временем народ на остановке оживился — приближался автобус. Селиванов поспешил назад к остановке. Автобус с шипением открыл двери и выпустил четырех пассажиров. Едва дождавшись, пока они выйдут, толпа ломанулась на штурм (хотя ясно было, что мест в пустом автобусе хватит всем). Лежавшего не топтали, но перешагивали через него спокойно, словно через бревно.

Это был не тот автобус, на котором Николай уже ехал, хотя выглядел очень похоже — такой же замызганный, с оголенным от вечного перегрева двигателем (при взгляде на его вибрирующий при вращении шкив Селиванову вдруг представилась ассоциация: заросший седой щетиной старик с мешком за спиной, тяжело бегущий со вскрытой грудной клеткой, и между ребрами видно, как колотится нездоровое, в шрамах от предыдущих инфарктов сердце), и пахло в салоне не лучше. Кондуктор, само собой, тоже был другой, но тоже здоровый мужик вполне уголовного вида. Николай подошел к нему последним, рассчитывая, что у того скопилось уже достаточно мелких купюр для сдачи. Тем не менее, кондуктор недовольно проворчал, глядя на протянутую пятисотку: «Чо, крупнее не было?»

— Могу дать тысячу, — демонстративно серьезно ответил Николай.

— Ладно, умный выискался… — буркнул кондуктор и принялся столь же демонстративно отсчитывать сдачу десятками. Да, думал Николай, наблюдая за этим процессом, два самых страшных в России греха — быть умным и быть тем, кому больше всех надо. Удивительно, как страна с такими ценностными установками вообще сумела вылезти из каменного века…

Процесс отсчитывания сдачи занял целую остановку; автобус остановился, принял новых пассажиров и, лязгая изношенным карданом, пополз дальше, а амбал все перекладывал купюры. Вновь вошедшие принялись возмущаться, какого хрена он возится. «А вот тут у умника столичного нормальных денег нет», — довольно кивнул на Селиванова кондуктор, мигом переводя народный гнев в задуманное русло. «Он меньше тысячи с собой не носит.»

Николай хотел автоматически возразить, что дал ему пятьсот, но тут же решил, что оправдываться ниже его достоинства. Под громкие реплики про «зажравшихся» и «понаехавших» последние бумажки были, наконец, отсчитаны, и амбал торжественно вручил Селиванову истрепанную и разлохмаченную стопку, которую, конечно, решительно невозможно было запихать в бумажник.

— А билет? — поторопил его Николай, пихая пачку во внутренний карман.

— А зачем тебе билет? Ты за проезд уже оплатил.

Ну ясно — они на пару с водителем еще и прикарманивают половину выручки. А потом, конечно, возмущаются, что автобусы поломанные, а у финансируемой из того же муниципального бюджета «скорой» нет бензина…

Но втолковывать это кондуктору было, конечно, бессмысленно, и Николай избрал самый простой ответ:

— Для отчетности перед бухгалтерией. И кстати, мы на брудершафт не пили.

— Чо? — непонимающе уставился на него амбал, а затем все же нехотя протянул билет со словами «вот же жмотье московское…»

Николай отошел от него и пошел по проходу к передней двери, а в спину ему все неслись злобные реплики про «московских жлобов», причем уже не от кондуктора и даже не только от тех пассажиров, которых он невольно задержал — хотя, можно подумать, у них были какие-то другие дела в автобусе — а и от тех, что вошли у комбината раньше него.

Опустившись на еще остававшееся свободным одиночное сиденье в левом ряду, Селиванов подумал, что знает, что ответил бы ему кондуктор на его невысказанный аргумент. Не сейчас, конечно, когда он раздражен и желал публично «поставить на место» «понаехавшего» (Николай много раз слышал, как москвичи презрительно называют этим словом приезжих из провинции, но ему как-то не приходило в голову, что возможна и обратная ситуация), а если бы после работы не торопясь распил с ним на двоих бутылку, желательно еще и самим Николаем поставленную. Он сказал бы, что все, что прикарманивают он с водителем — это копейки. Начальство ворует во много раз больше. И это действительно так. Но на том-то и держится этот безвыходный пакт: «мы не мешаем вам воровать копейки, а вы не мешайте нам воровать миллионы». Однако такие материи для этого субъекта уже слишком сложны. Он сам не хотел бы, чтобы пришла честная власть, которая не позволит подворовывать и ему. В его представлении это прямой убыток. Этот воображаемый диалог представлялся Николаю столь живо, словно происходил в реальности: «Ну как ты не понимаешь, если никто не будет воровать, то ты честным путем будешь зарабатывать больше, чем сейчас воруешь! — Да ты чо, дурной? Где это видано, чтобы в России никто не воровал?» А если он и впрямь прошел зону, то, небось, еще и гордится тем, что сумел завязать и теперь «честно» работает…

Автобус отъехал от третьей остановки, начал, одышливо пыхтя, набирать скорость — и вдруг остановился. Двигатель замолчал. Водитель открыл двери и сообщил в микрофон (воспользовавшись им впервые за всю поездку — объявлять остановки он даже и не думал), что автобус дальше не пойдет «по техническим причинам». Мысленно чертыхаясь, Николай вместе с другими выбрался наружу через переднюю дверь и увидел эти причины: из открытого моторного отсека клубился пар, а внизу под ним, на и без того мокром асфальте, расплывалась темная лужа — не то масло, не то охлаждающая жидкость. Как назло, еще и дождь, доселе не выходивший за рамки мелкой мороси, вновь стал усиливаться. Николай опять натянул капюшон и_; обойдя от греха автобус сзади, перешел на левую сторону улицы. Значит, теперь топать неизвестно сколько до помойки со школой… хотя тут таких помоек может быть…

Он миновал мертвое здание Дворца культуры, по своей архитектуре куда больше напоминавшее не дворец, а поставленную на попа сигаретную пачку (мокрый клочок афиши со стенда перед входом все еще приглашал на состоявшийся неведомо когда вечер танцев «Для тех, кому за тридцать», и Николай с усмешкой подумал, что подходит под эту категорию), затем — вполне живой ресторан «Казбек» (в советском девичестве — кафе «Росинка», как можно было понять по еще различимым на фасаде силуэтам букв), где, несмотря на довольно ранний еще час, вовсю шла гулянка (надрывавшуюся внутри архаичную попсу слышно было даже на улице, и Николай, напрягши память, с удивлением опознал песню «Бухгалтер» группы «Комбинация» — уж не корпоратив ли по-красноленински выглядит таким образом?), а затем действительно увидел огромную помойку, где вдоль бетонной стенки выстроился в два ряда добрый десяток мусорных ящиков. Какой-то облезлый старикашка деловито исследовал содержимое крайнего справа, складывая добычу в пакет с потертой картинкой, изображавшей американскую молодежь в золотых лучах солнца, и слоганом «The Sunny Side Of Life». У Селиванова мелькнула дикая мысль, что это и есть тот, кто назначил ему встречу. Но это была, конечно, чепуха. Позади помойки и в самом деле виднелось типично советское здание школы, обнесенное низеньким бетонным заборчиком (Николай с детства не понимал смысла этих заборчиков, перелезть через которые может любой первоклассник, да и с юридической точки зрения никакую запретную зону не обозначающих). Селиванов двинулся тем путем, что был ему указан, и действительно вышел к семиэтажному панельному дому грязно-синего цвета, на углу которого даже обнаружилась табличка «ул. Бермана, 8». Он набрал на домофоне «#12», и уже знакомый ему жизнерадостный голос пригласил его подниматься на третий этаж. Васильчиков, встретивший гостя прямо на лестничной площадке, оказался невысоким расторопным старичком в очках с роговой оправой, с остреньким носом и тщательно прилизанной сивой шевелюрой; он был облачен в теплый домашний халат, подпоясанный золотистым поясом с тяжелыми кистями, и черные тапки с меховой опушкой.

— Николай Анатольевич? А что ж вы не на лифте? Неужто опять не работает?

— Так третий этаж же.

— Ну, тоже правильно. Молодыми ногами оно конечно… Вы проходите, проходите. Курточку сюда вешайте. Как добрались, нормально? Не заблудились?

— Преодолевая трудности, — усмехнулся Селиванов. — Автобус сломался, да еще дождь опять…

— Это да, это у нас бывает… Тапочки вот обувайте, специально для гостей их держу.

— Спасибо, я так, — отказался Николай, снимая ботинки.

Идея гостевых тапок, через которые можно запросто подхватить грибок, его отнюдь не прельщала.

— Ну ладно, тогда проходите в ту комнату, там ковер на полу. Садитесь за стол, я чай принесу. Чай будете?

— Не откажусь, — охотно откликнулся Николай, желавший согреться после сырой уличной мерзости. — А где у вас можно руки вымыть?

— Сюда, пожалуйста. Первая дверь справа ванная, за ней туалет.

Хозяин ушел хлопотать на кухню, а гость долго и тщательно мыл руки душистым оранжевым мылом и наконец, пригладив перед овальным зеркалом волосы, проследовал по мягкому ковру в небольшую, но уютно обставленную комнату. Мягкий диван с замшевыми подушками, на стене над ним — еще один ковер, глубокие кресла по углам, старинный сервант, сверкающий хрусталем и фарфором на полках, большие напольные часы с гирями (они показывали без четверти пять, и Николай, сверившись с собственным запястьем, сделал вывод, что они спешат), книжный шкаф — мечта букиниста (ни единого современного глянцевого переплета), люстра с висюльками, стилизованная под старину (а может, и впрямь старинная), квадратный, со скругленными углами, полированный столик у окна, задернутого кисейным тюлем. Николай придвинул ближайшее к столику кресло и сел. Кресло оказалось, пожалуй, слишком мягким — колени задрались, возникло навязчивое желание откинуться назад. Дремать или даже читать в такой позе, может, и неплохо, а вот пить чай не очень удобно разве что если держать чашку не над столом, а над коленями, рискуя пролить себе на ноги, или же сидеть на самом краешке… ну да ладно.