Девочка сидела, вжавшись в спинку кресла – обняв колени и прижав их к груди. Она не смотрела ни влево, ни вправо, и ни на кого из взрослых, разглядывавших ее с любопытством. Ее внимание было сосредоточено на какой-то отдаленной точке в пространстве. Манжета биомониторинга охватывала левую руку. Дитрих пришлось повозиться, чтобы правильно закрепить прибор на тонком детском плечике.

Горман сидел тут же, и пока медик изучала поставляемую манжетой информацию, поинтересовался:

– Как там ее зовут?

Дитрих сделала пометку в электронном блокноте с кадуцеем.

– Что?

– Как ее имя? Мы же узнали ее имя, верно?

Медик рассеянно кивнула, поглощенная данными:

– Кажется, Ребекка.

– Точно, – лейтенант нацепил свою лучшую улыбку и наклонился вперед, положив ладони себе на колени. – Теперь подумай, Ребекка. Сосредоточься. Ты должна попытаться нам помочь, чтобы мы могли помочь тебе. Мы здесь именно для этого, чтобы тебе помочь. Я хочу, чтобы ты подумала, и рассказала нам, что помнишь. Все, что вспомнишь. И постарайся начать сначала.

Девочка не пошевелилась, и выражение ее лица не изменилось. Она не отвечала, хотя и не была в коматозном состоянии, молчала, хотя и не онемела. Горман разочарованно отодвинулся и коротко глянул влево – вошла Рипли с исходящей паром кофейной кружкой в руке.

– Где твои родители? Ты должна попытаться…

– Горман! Погоди, а?

Лейтенант начал было резко отвечать, но оборвал сам себя и покорно кивнул. Поднялся на ноги и покачал головой:

– Она в ступоре. Перепробовал все, что мог придумать, только что не наорал на нее – а этого я делать не собираюсь. Это может оказаться последней каплей. Если она еще не сломалась.

– Не сломалась, – Дитрих выключила портативное диагностическое оборудование и осторожно сняла сенсорную манжету с безвольной руки девочки. – Физически она в порядке. Пограничная степень истощения, но не думаю, что у нее есть какие-то серьезные повреждения. Удивительно, что она вообще выжила, питаясь ворованными пакетами с необработанной едой и сублимированным порошком.

Медик посмотрела на Рипли.

– Ты там видела какие-нибудь упаковки из-под витаминов?

– У меня не было времени на осмотр достопримечательностей, а она, – Рипли кивнула на девочку, – не предложила экскурсию.

– Ясно. Ну, она явно знает о пищевых добавках, потому что у нее нет никаких признаков критической нехватки веществ. Умненькая крошка.

– Как ее психическое состояние? – Рипли пригубила содержимое кружки, глядя на найденыша в кресле. Кожа на внутренней стороне рук ребенка напоминала пергамент.

– Не могу сказать наверняка, но ее двигательные реакции были хорошими. Думаю, еще рано называть это ступором. Я бы сказала, что это психологическая защита.

– Называй, как угодно, – Горман поднялся, и направился к выходу. – Но что бы это ни было, пытаясь с ней поговорить, мы теряем время.

Он вышел из боковой комнаты в главный зал Управления и присоединился к Бёрку и Бишопу, которые разглядывали центральный компьютерный терминал колонии. Дитрих ушла в другом направлении.

Какое-то время Рипли смотрела на трех мужчин возле терминала – Хадсон вернул его к жизни, – а затем опустилась на колени возле девочки. С нежностью она откинула неухоженные волосы со лба ребенка. Отсутствие реакции показало, что с тем же успехом она могла делать прическу статуе. Все еще улыбаясь, Рипли предложила девочке дымящуюся кружку:

– Вот, попробуй. Если ты и не голодна, то наверняка хочешь пить. Готова поспорить, что в этом вентиляционном пузыре холодно – без отопления и все такое, – она переместила кружку так, чтобы теплый аромат ее содержимого достиг носа ребенка. – Тут всего лишь немного быстрорастворимого горячего шоколада. Ты любишь шоколад?

Когда девочка не отреагировала, Рипли обернула ее маленькие ладони вокруг кружки, сгибая пальчики навстречу друг другу. Затем она чуть приподняла ладони и кружку в них наверх.

Дитрих оказалась права насчет двигательных реакций ребенка. Девочка пила механически, не глядя на то, что делает. Какао потекло у нее по подбородку, но большая часть попала, куда нужно. Рипли почувствовала, что ее предположения оправдываются.

Не желая перегрузить явно ослабленный желудок, она забрала кружку, когда там оставалась еще половина напитка.

– Ну вот, разве это было не славно? Через минутку сможешь попить еще. Я не знаю, что ты ела и пила все это время, но мы не хотим, чтобы тебе стало плохо из-за того, что мы сразу дадим тебе слишком много жирного. – Рипли снова отодвинула светлые локоны с глаз ребенка. – Бедняжка. Ты неразговорчивая, да? Как по мне – это нормально. Если тебе хочется сидеть тихо, то сиди тихо. В этом мы с тобой похожи. Я обнаружила, что большинство людей говорит слишком много, а вот смысла в их болтовне маловато. Особенно, когда взрослые говорят с детьми. Словно им нравится говорить для тебя, но не с тобой. Они хотят, чтобы ты их все время слушала, но сами они тебя слушать не хотят. Мне кажется, это довольно глупо. Просто потому, что ты маленькая, не значит, что тебе нечего сказать.

Она отставила кружку и промокнула коричневые потеки на подбородке девочки салфеткой. Под туго натянутой кожей легко прощупывалась кость.

– Ой-ой, – Рипли широко улыбнулась. – Я оттерла этот участок. Так уж вышло. Похоже, придется теперь оттирать все остальное. Иначе не будет смотреться.

Из открытого пакета с припасами она достала бутылку стерилизованной воды и намочила салфетку в руках. Затем решительно протерла лицо девочки, смывая с него пыль, въевшуюся грязь и остатки какао. Во время этой операции ребенок сидел тихо. Но впервые за все время яркие голубые глаза сфокусировались на Рипли.

Та ощутила прилив возбуждения, но постаралась успокоиться.

– Сложно поверить, что под всем этим была маленькая девочка, – она демонстративно изучила салфетку. – Тут хватит земли, чтобы организовать шахтерские разработки.

Нагнувшись, Рипли оценивающе посмотрела на отмытое личико.

– Определенно маленькая девочка. И хорошенькая, к тому же.

Она отвлеклась только для того, чтобы убедиться, что из Управления к ним никто не вломится. Любое вмешательство в этот критический момент могло перечеркнуть все, чего она с таким трудом добилась при помощи горячего шоколада и чистой воды.

Но волноваться было не о чем. В Управлении все по-прежнему сгрудились вокруг главного терминала. Хадсон сидел за консолью и колдовал с настройками, а остальные смотрели. На главном экране покачивалась трехмерная абстракция колонии – по геометрическим очертаниям прокатывались волны искажений, слева направо и снизу вверх, пока Хадсон подстраивал программу. Компьютерщик не красовался и не играл; он явно что-то искал. С его губ уже не срывались грубые замечания и бессмысленные непристойности. Сейчас шла работа. Если он и ругался, то про себя. Подбор правильных вопросов – процесс мучительно медленный.

Бёрк изучал прочее оборудование. Теперь он поменял позицию, чтобы лучше видеть Хадсона, и шепотом спросил у Гормана:

– Что он ищет?

– ИПД. Индивидуальные передатчики данных. Их хирургически имплантировали каждому колонисту, как только они прибыли.

– Я знаю, что такое ИПД, – снисходительно ответил Бёрк. – Компания их производит. Просто я не вижу смысла в сканировании ИПД. Если бы в комплексе остался кто-то живой, к этому времени мы бы их уже нашли. Или они бы нашли нас.

– Не обязательно, – ответ Гормана был вежливым, хотя и непочтительным. Технически, Бёрк участвовал в экспедиции в роли наблюдателя Компании, чтобы защищать ее финансовые интересы. Его наниматель платил за эту небольшую праздничную экскурсию в тандеме с Управлением внеземной колонизации, но какие у него имелись полномочия – этого нигде толком не было прописано. Он мог советовать, но не приказывать. Экспедиция была военной, и главным являлся Горман. На бумаге Бёрк был ему равен. В реальности все обстояло совсем иначе.

– Кто-то может быть жив, но не способен двигаться. Например, раненный или попавший в ловушку в разрушенном здании. Конечно, сканирование дает мало шансов, но оно необходимо по протоколу. Мы должны проверить. – Он повернулся к технику: – Все работает как надо, Хадсон?

– Если есть кто живой в радиусе пары километров от базы, мы увидим, – тот постучал пальцами по экрану. – Пока что у меня все по нолям, не считая ребенка.

Из дальнего конца комнаты подал голос Вержбовски:

– А разве ИПД прекращают передачу, если владелец умирает?

– Эти новые – да, – Дитрих сортировала свои инструменты. – Они получают питание частично за счет электрического поля носителя. Если хозяин отключается, то исчезает и сигнал. Емкостное сопротивление мертвеца – ноль. Это единственный недостаток использования тела в качестве батареи.

– Без шуток? – Хадсон бросил взгляд на хорошенькую специалистку. – А как определить, у кого ток переменный, а у кого постоянный?

– В твоем случае это не проблема, Хадсон, – огрызнулась она, захлопывая медицинский чемоданчик. – Явный случай перебоев с напряжением.

Легче было найти еще одну чистую салфетку, чем пытаться очистить первую. Теперь Рипли оттирала маленькие кисти, выгребая грязь между пальцев и из-под ногтей. Из-под темной коросты показалась розовая кожа. Занимаясь этим, она продолжала ободряюще болтать:

– Не знаю, как тебе удалось остаться в живых, когда все прочие сгинули, но ты – храбрая молодчина, Ребекка.

Тут Рипли впервые уловила еле слышный голос:

– Т-тритончик.

Рипли напряглась и посмотрела в сторону, чтобы скрыть охватившее ее возбуждение. Продолжая работать салфеткой, она наклонилась поближе.

– Извини, милая, я тебя не расслышала. Иногда слух меня подводит. Что ты сказала?

– Тритончик. Меня з-зовут Тритончик. Так все меня называют. Никто не зовет меня Ребеккой, кроме брата.

Рипли заканчивала обтирать вторую руку. Если она сейчас не откликнется, девочка снова может замолчать. Но в то же время нужно было быть осторожной, чтобы не сказать что-то, что могло ее расстроить. Быть естественной и не задавать вопросов.

– Что ж, значит, Тритончик. Мое имя – Рипли, и люди зовут меня Рипли. Впрочем, ты можешь меня звать, как тебе нравится.

Когда ответа не последовало, Рипли приподняла маленькую ручку, которую она только что отмыла, и сжала ее в формальном приветствии.

– Рада с тобой познакомиться, Тритончик, – она указала на голову куклы, которую девочка по-прежнему отчаянно сжимала в руке. – А кто это? У нее есть имя? Готова спорить, что есть. У каждой куклы есть имя. Когда я была в твоем возрасте, у меня было много кукол и у каждой было имя. Иначе, как их различать между собой?

Тритончик взглянула на пластиковый шар с его пустыми, блестящими глазами.

– Кейси. Она мой единственный друг.

– А как же я?

Девочка посмотрела на нее так остро, что Рипли оказалась захвачена врасплох. Уверенность в глазах Тритончика говорила о твердости, свойственной кому угодно, только не ребенку. Ее голос прозвучал ровно, нейтрально:

– Я не хочу, чтобы ты была моим другом.

Рипли постаралась скрыть удивление:

– Почему нет?

– Потому что скоро тебя не станет, как и остальных. Как всех, – девочка посмотрела на голову куклы. – Кейси хорошая. Она останется со мной. А вы исчезнете. Вы умрете и оставите меня одну.

В этой детской декламации не было злости, не чувствовалось упрека, и она не обвиняла в предательстве. Голос звучал спокойно, с абсолютной уверенностью, словно все уже произошло. Это не было предсказанием – скорее констатацией факта, который скоро свершится. И это заморозило кровь Рипли и напугало ее сильнее, чем все, что произошло с момента отбытия десантного бота с вращающегося на орбите «Сулако».

– Ох, Тритончик. Твои мама и папа так тебя и покинули, да? Ты просто не хочешь об этом говорить?

Девочка кивнула – опустив глаза, она смотрела на свои колени. Ее пальцы побелели вокруг кукольной головки.

– Если бы они могли, они были бы здесь, милая, – торжественно заверила ее Рипли. – Я знаю.

– Они умерли. И потому не могут больше ко мне прийти. Они умерли, как все остальные, – это было сказано с холодной уверенностью, жуткой в устах ребенка.

– Может, и нет. Почему ты так уверена?

Тритончик подняла глаза и уставилась прямо на Рипли.

Маленькие дети не смотрят в глаза взрослым так, как смотрела она, но ребенком Тритончик была только по телосложению.

– Я уверена. Они умерли. Они умерли, и скоро вы умрете тоже, а потом Кейси и я снова останемся одни.

Рипли не отвела взгляда и не улыбнулась. Она знала, что эта девочка разглядит малейшую фальшь.

– Тритончик. Посмотри на меня, Тритончик. Я никуда не денусь. Я тебя не оставлю, и я не собираюсь умирать. Я обещаю. Я буду рядом. Я буду с тобой до тех пор, пока ты захочешь.

Девочка опустила глаза. Рипли видела, что она явно борется с собой, желая поверить в то, что только что услышала, пытаясь поверить. Через некоторое время она подняла взгляд.

– Ты обещаешь?

– Вот тебе крест, – Рипли сделала детский жест.

– Или ты умрешь?

На тот раз Рипли мрачно улыбнулась:

– Или я умру.

Девочка и женщина смотрели друг на друга. Глаза Тритончика начали наполняться слезами, а ее нижняя губа задрожала. Напряжение медленно ее покинуло, а бесстрастная маска, которую она натянула на лицо, сменилась более естественным выражением: выражением испуганного ребенка. Обеими руками она обхватила Рипли за шею и начала всхлипывать.

Рипли чувствовала, как слезы текут по свежевымытым щекам и стекают по ее собственной шее. Не обращая на это внимания, она укачивала девочку в своих объятиях и успокаивающе шептала всякую чепуху. Закрыв глаза, сдерживая собственные слезы и страх, она пыталась укрыться от тягостного ощущения смерти, которое пропитывало Центральное Управление «Надежды Хадли», и надеялась, что сможет сдержать только что данное обещание.

В соседней комнате тоже произошел прорыв, и Хадсон издал торжествующий вопль:

– Ха! Хватит улыбаться – пора раздеваться! Нашел. Дайте старине Хадсону достойную аппаратуру, и он раскопает ваши деньги, ваши секреты и вашего давно потерянного кузена Джеда, – он одарил панель управления нежным шлепком. – Эту детку потрепали, но она все еще может играть в мяч.

Горман перегнулся через плечо компьютерщика.

– В каком они состоянии?

– Неизвестно. У этих колониальных ИПД большой диапазон, но информации они передают мало. Но похоже, что все там.

– Где?

– На станции переработки атмосферы, – Хадсон изучил схему. – Нижний уровень «С» под южной частью комплекса. – Он постучал по экрану. – Эта очаровашка просто душка, когда дело доходит до определения места.

В Управлении все сгрудились вокруг, чтобы взглянуть на монитор. Хадсон заморозил результаты сканирования и увеличил одну зону. В центре схемы преобразовательной станции пульсировало скопление голубых точек, напоминая глубоководных ракообразных.

Глядя на экран, Хикс проворчал:

– Похоже на городское собрание.

– Интересно, почему они все ушли туда? – вслух подумала Дитрих. – Кажется, мы решили, что последняя линия обороны у них была здесь?

– Может, они смогли прорваться и окопались в более удобном месте? – Горман отвернулся от экрана – он оживился и излучал профессионализм. – Помните, что на станции переработки до сих пор нет проблем с энергией. А это дорогого стоит. Давайте, по коням и проверим сами.

– Ну, ладно, идемте, девочки, – Эйпон закинул рюкзак на плечи, и Управление тут же превратилось в гудящий улей. – У нас не почасовая оплата. – Он глянул на Хадсона. – Как мы туда доберемся?

Компьютерный спец подстроил экран, уменьшил размер изображения. На мониторе возникла общая карта колонии.

– Есть небольшой обслуживающий коридор. Пешком довольно далеко, сержант.

Эйпон взглянул на Гормана, ожидая приказов.

– Не знаю, как тебе, сержант, – сказал ему лейтенант, – но мне не нравятся длинные, узкие коридоры. И мне бы хотелось, чтобы все были в форме, когда мы туда доберемся. Заодно мне бы хотелось, чтобы нас прикрывали орудия БТР, когда мы будем на месте.

– Я думаю точно так же, сэр, – на лице сержанта отразилось облегчение. Он готовился предлагать варианты и спорить, и теперь был рад, что не потребовалось ни того, ни другого. Пара рядовых кивнула с довольным видом. Может, Горману и не хватало полевого опыта, но дураком он не был.

Хикс проорал в сторону маленькой боковой комнаты:

– Эй, Рипли, мы собираемся на прогулку. Ты идешь?

– Мы обе идем, – когда она вывела девочку из комнаты, их встретили удивленные взгляды. – Знакомьтесь, это Тритончик. Тритончик – это мои друзья. Теперь они и твои друзья тоже.

Девочка просто кивнула, будучи пока не в состоянии заговорить с кем-то, кроме Рипли. Пара солдат кивнула в ответ, закидывая на плечи оборудование. Бёрк подбадривающе ей улыбнулся. Горман выглядел удивленным. Тритончик посмотрела на своих живых друзей, все еще сжимая в правой руке голову куклы.

– Куда мы пойдем?

– В безопасное место. Скоро.

Девочка почти улыбнулась.

Во время поездки из Управления колонии к перерабатывающей станции атмосфера в БТР была более подавленной, чем когда они только выкатились из десантного бота. Глобальное опустошение, пустые поврежденные здания, явные свидетельства тяжелых сражений – все это приглушило изначально высокий боевой дух десантников. Было очевидно, что прервавшаяся связь колонии с Землей произошла не из-за вышедшего из строя спутника связи или планетарного оборудования. Она была связана с существом Рипли. Колонисты прервали связь, потому что нечто их вынудило. И если поверить Рипли, это нечто все еще оставалось где-то здесь. Несомненно, маленькая девочка была кладезем информации, но никто не пытался ее расспрашивать. Так приказала Дитрих. Состояние ребенка все еще было слишком хрупким, чтобы подвергать его стрессу и задавать травматичные вопросы. Так что, пока они ехали в БТР, им приходилось заполнять пробелы в надиктованных отчетах Рипли при помощи воображения. А у солдат всегда очень живое воображение.

Вержбовски вел бронетранспортер по сумеречному ландшафту, двигаясь по бетонированной дороге, что соединяла постройки колонии со станцией переработки атмосферы в километре от комплекса. Ветер накидывался на массивный транспорт, но не мог его даже покачнуть. БТР спроектировали так, что он был способен спокойно передвигаться при скорости ветра в три сотни километров в час, так что обычные ураганы Ахерона ничуть ему не мешали. Ожидая, пока вернутся бойцы, позади, на посадочную точку опустился десантный бот. Впереди призрачным светом мерцала коническая башня массивной преобразовательной станции, которая продолжала свою работу по терраформированию негостеприимного Ахерона.

Рипли с Тритончиком сидели бок о бок сразу за водительской кабиной. Вержбовски следил за дорогой. Внутри сравнительно безопасного бронированного транспортника девочка постепенно разговорилась. Хотя у Рипли имелось с дюжину вопросов, которые ей очень хотелось задать, она сидела и терпеливо слушала, позволяя своей подопечной просто болтать. Периодически Тритончик все равно выдавала ответ на незаданный вопрос. Как сейчас.

– Я в игре была лучшая, – девочка прижала к себе голову куклы и уставилась на противоположную стену. – Я знала весь лабиринт.

– «Лабиринт»? – Рипли вспомнила, где они нашли ребенка. – Ты имеешь в виду вентиляционную систему?

– Ну да, – гордо откликнулась девочка. – И не только воздухопроводы. Я могла забираться даже в тоннели, где была проводка и прочее. В стенах, под полом. Я могла попасть куда угодно. Я была асом. Я умела прятаться лучше всех. Они говорили, что я жульничаю, потому что я была меньше всех, но дело не в том, что я меньше. Просто я была умнее, вот и все. И у меня действительно хорошая память. Могу вспомнить любое место, где я была раньше.

– Ну, тогда ты действительно молодчина. Настоящий ас.

Девочке похвала явно понравилась.

Рипли посмотрела вперед. Сквозь ветровое стекло прямо по курсу маячила станция перерабатывания атмосферы.

Это было некрасивое, сугубо утилитарное по дизайну здание. Множество его труб, отсеков и акведуков за прошедшие десятилетия были изъедены принесенными ветром песком и камнями. Оно было настолько же эффективным, насколько и уродливым. Работая круглосуточно на протяжении многих лет, эта и другие такие же станции по всей планете разбирали атмосферу Ахерона на компоненты, очищали их и добавляли новые, чтобы в конце концов произвести приятную биосферу с мягким климатом, напоминающим о доме. Этакая уродливая вещь, а создает столько красоты…

Монолитная масса металла нависла над бронетранспортером. Вержбовски затормозил напротив главного входа. Под предводительством Хикса и Эйпона десантники заняли позиции у огромной двери. Они были так близко к станции, что их слух наводнил тяжелый гул механизмов, заглушивший постоянный свист ветра. Хорошо сделанное оборудование продолжало работу даже в отсутствии человеческих хозяев.

Хадсон первым достиг входа и пробежался пальцами по дверному механизму, словно слесарь, планирующий вскрыть замок.

– Сюрприз, детки. Все работает, – он нажал на единственную кнопку, и тяжелая дверь скользнула в сторону, открывая за собой проход. Справа уводил куда-то вниз бетонированный пандус.

– В какую сторону, сэр? – спросил Эйпон.

– Пандус, – Горман давал указания из БТР. – Внизу будет еще один. Спуститесь по нему на уровень «С».

– Принято, – сержант махнул своим бойцам. – Дрейк – впереди. Остальные – следом попарно. Двинули.

Хадсон помедлил у контрольной панели.

– А что насчет двери?

– Тут никого нет. Оставь открытой.

Они начали спускаться по широкому пандусу в недра станции. Свет просачивался сверху, косо падал сквозь пол и мостки из металлической сетки, огибал трубопроводы, размещенные бок о бок, словно трубы органа. Но все равно они включили фонари. Вокруг мерно гудели механизмы. Множественные изображения, передаваемые за счет встроенных в обмундирование камер, подпрыгивали и раскачивались на ходу, что затрудняло наблюдение тем, кто остался у мониторов в БТР. Наконец пол выровнялся, и изображения стали стабильнее. Экраны демонстрировали мешанину массивных цилиндров и трубопроводов, штабели пластиковых ящиков и высоких металлических бутылей.

– Уровень «B», – сообщил Горман в микрофон. – Они на следующем уровне, ниже. Постарайтесь идти чуть медленнее. Тяжело что-то разобрать, когда вы быстро спускаетесь.

Дитрих повернулась к Фросту:

– Может, он хочет, чтоб мы летели? Так у него изображение не будет прыгать.

– Как насчет того, чтобы я тебя понес? – предложил ей Хадсон.

– Как насчет того, чтобы я тебя скинула за ограждение? – откликнулась она. – Так картинка тоже будет стабильной, пока ты не достигнешь дна.

– Заткнитесь там! – прорычал Эйпон, когда команда завернула за угол и начала спускаться дальше. Хадсон и прочие подчинились.

В командном отсеке Рипли заглядывала Горману через правое плечо, Бёрк – через левое, а Тритончик пыталась протиснуться между ними. Несмотря на всю видеомагию, которой повелевал лейтенант, ни одна из персональных камер не давала ясной картины того, что видели солдаты.

– Попробуй снова нижний диапазон, – посоветовал Бёрк.

– Я сделал это первым делом, мистер Бёрк. Там слишком много помех. Чем глубже они спускаются, тем больше хлама приходится преодолевать сигналу, а мощность у этих камер не слишком велика. К тому же, из чего эти атмосферные станции сделаны внутри?

– Композит из углеволокна и силикатные смеси везде, где только можно – для прочности и легкости. Много металлизированного стекла в переборках. Фундамент и подземные уровни попроще – бетон и стальные полы с уймой титанового сплава.

Горман не мог скрыть расстройства, пока тщетно возился с настройками.

– Если бы аварийное питание не работало и станция отключилась, у меня было бы более четкое изображение. Но в этом случае им пришлось бы двигаться при свете одних фонарей. Баш на баш. – Глядя на размытую картинку, он покачал головой и нагнулся к микрофону. – Мы не слишком понимаем, что у вас впереди. Что это?

Статика искажала голос Хадсона так же, как и изображение с его камеры:

– Это вы мне скажите. Я сюда только пришел.

Лейтенант оглянулся на Бёрка:

– Это построили ваши люди?

Представитель Компании нагнулся к мониторам, прищурился на неясное изображение из недр станции перерабатывания атмосферы.

– Черт, нет.

– Значит, ты не знаешь, что это такое?

– Никогда в жизни не видел ничего подобного.

– Может, это сделали колонисты?

Бёрк смотрел еще какое-то время, потом покачал головой:

– Если и они, то это импровизация. В строительных инструкциях такого не было.

В кружево коммуникаций и трубопроводов, которые оплетали нижний уровень перерабатывающей станции, кое-что добавилось. Бесспорно, это было сделано с замыслом и целью, а не возникло в результате какой-нибудь производственной аварии. Странный материал, из которого были сделаны эти дополнения, блестящий и влажный на вид, напоминал отвердевшую жидкую смолу или клей. Кое-где свет пронизывал эту субстанцию на несколько сантиметров в глубину, высвечивая сложную внутреннюю структуру. В остальном материал был непрозрачным, с преобладанием приглушенных оттенков зеленого и серого, хотя здесь и там виднелась более темная зелень.

Замысловатые камеры варьировались в размерах от полуметра в диаметре до дюжины метров в поперечнике. Все они были соединены между собой хрупкой на вид паутиной, которая при ближайшем рассмотрении оказалась такой же прочной, как стальной кабель. Тоннели образовывали настоящий лабиринт, а странные конические впадины испещряли пол. Этот материал так точно мимикрировал под местные механизмы, что было сложно сказать, где заканчивалось дело рук человеческих, а где начиналось нечто совершенно иное по природе. Кое-где новые дополнения почти копировали станционное оборудование, но определить, было ли это сделано с умыслом или просто являлось слепым подражанием, никто не мог.

Весь этот поблескивающий комплекс уходил в глубину уровня «C», насколько доставали видоискатели солдат. Хотя эпоксидообразная масса заполняла все доступное свободное пространство, она, похоже, никак не мешала работе станции. Механизмы по-прежнему гудели, занимаясь преобразованием воздуха Ахерона, и гетероморфные образования, заполнившие большую часть нижнего уровня, им не препятствовали.

Из всех наблюдателей только у Рипли возникла идея относительно того, на что именно наткнулись морпехи, и она мгновенно онемела от ужаса, способная только таращиться в монитор и вспоминать.

Горман бросил случайный взгляд назад и заметил выражение ее лица.

– Что это?

– Я не знаю.

– Ты знаешь хоть что-то, а это больше, чем знает любой из нас. Ну же, Рипли, давай. Прямо сейчас я бы отдал сотню кредитов за компетентное мнение.

– Я правда не знаю. Кажется, я однажды видела что-то похожее раньше, но я не уверена. Это какое-то другое. Более сложное и…

– Окей, тогда дай мне знать, когда у тебя мозги снова заработают, – лейтенант разочарованно отвернулся от нее к микрофону. – Продолжайте двигаться к цели, сержант.

Солдаты возобновили движение – лучи их фонарей отражались от стекловидных образований на стенах вокруг. Чем дальше они заходили в лабиринт, тем больше казалось, что все это не построено, а скорее либо выращено, либо является продуктом секрета желез. Лабиринт напоминал какой-то гигантский орган или кость изнутри. Не человеческий орган и не человеческую кость.

Каким бы ни было его назначение, но это структурное дополнение собирало избыточное тепло от ядерного реактора. Пар от воды конденсировался, капал вниз, образовывал лужицы на полу и шипел вокруг. Станция дышала.

– Впереди небольшой просвет, – Хикс сделал панорамный обзор камерой. Отряд входил в широкий отсек с куполом – материал и внешний вид стен здесь резко менялся. Стоило отдать должное подготовке: ни один из морпехов не потерял самообладания. Только Рипли пробормотала «О, Боже», а Бёрк пробормотал какое-то ругательство.

Камеры и фонари осветили обширное помещение.

Вместо гладких стен с округлыми изгибами, вдоль которых они шли до того, стены здесь были шершавыми и неровными. Они образовывали что-то вроде грубого барельефа, составленного из найденных в городе обломков: мебель, проводка, твердые и жидкие компоненты, части разломанных механизмов, личные вещи, разорванная одежда, человеческие кости и черепа – все сплавленное вместе этой вездесущей, прозрачной, похожей на эпоксидную смолу субстанцией.

Рукой в перчатке Хадсон провел по одной из стен, небрежно коснувшись скопления человеческих ребер. Он ковырнул смолистую поверхность, но едва ее поцарапал.

– Когда-нибудь видел что-то подобное?

– Я – нет, – Хикс сплюнул бы, если бы было куда. – Я не химик.

Все ждали, что выскажется Дитрих, и так она и сделала:

– Похоже на что-то вроде секретированного клея. Рипли, твои злодеи этой штукой плюются, или что?

– Я… я не знаю, как это производят, но я видела такое прежде – в куда меньших количествах.

Горман сжал губы – способность к анализу в нем одержала верх над первоначальным потрясением.

– Похоже, они разорили колонию ради строительных материалов, – он указал на изображение, передаваемое камерой Хикса. – Тут впаяна целая кипа пустых дисков памяти.

– И переносные энергоячейки, – Бёрк указал на другой монитор. – Дорогущие. И все разломаны.

– И колонисты, – добавила Рипли. – После того, как они с ними покончили.

Она посмотрела вниз на маленькую девочку, стоявшую рядом с серьезным выражением лица.

– Тритончик, тебе лучше посидеть впереди. Иди.

Ребенок кивнул и послушно направился в кабину водителя.

По мере того, как солдаты шли дальше, пар на уровне «C» сгущался все сильнее. В придачу к этому повысилась и температура.

– Тут жарче, чем в печи, – проворчал Фрост.

– Да уж, – с сарказмом согласился Хадсон. – Но это же сауна, а не баня!

Рипли посмотрела влево. Внимание Бёрка и Гормана было поглощено видеоэкранами. Слева от лейтенанта располагался небольшой монитор с графическими данными по нижнему уровню станции.

– Они точно под главными теплообменниками.

– Ага, – зачарованный, Бёрк не мог оторвать глаз от изображения с камеры Эйпона. – Может, этим организмам нравится жара? И поэтому они построили…

– Я не об этом. Горман, если твоим людям придется пользоваться оружием, они разрушат систему охлаждения.

Бёрк мгновенно сообразил, куда клонит Рипли.

– Она права.

– Ну и? – все еще не понял лейтенант.

– Ну и, – продолжила Рипли, – это выпустит фреон и/или воду, которая конденсируется из воздуха с целью охлаждения.

– Ну и ладно, – Горман слегка постучал по экранам. – Все охладятся.

– Это приведет не только к тому, что они охладятся.

– К чему еще?

– Прекратится сдерживание синтеза.

– И что? – Почему она никак не может сказать главное? Разве эта женщина не понимает, что он тут пытается руководить поисковой экспедицией?

– Мы говорим о термоядерном взрыве.

Это заставило Гормана выпрямиться и задуматься. Он прикинул варианты. Выбор решения облегчило то, что, по сути, выбора не было.

– Эйпон, собери у всех магазины винтовок. Мы не можем там стрелять.

Приказ услышал не только Эйпон. Морпехи уставились друг на друга со смесью смятения и недоверия.

– Он с ума сошел? – Вержбовски собственнически прижал к себе винтовку, словно предлагая Горману спуститься и самолично разоружить его.

Хадсон зарычал:

– А что тогда нам предлагается делать? Поговорить с ними строго, что ли? – он заговорил в микрофон: – Эй, лейтенант, может, ты хочешь, чтобы мы воспользовались приемами дзюдо? А если у них рук нету?

– У них есть руки, – тут же заверила его Рипли.

– Ну, вы же не нагишом идете, Хадсон, – сказал ему Горман. – У вас есть другое оружие, которым вы можете пользоваться.

– А может, это было бы и неплохо, – пробормотала Дитрих.

– Что именно? Использование альтернатив? – не понял Вержбовски.

– Нет. Чтобы Хадсон пошел нагишом. Ни одна живая тварь не выдержит потрясения.

– Да имел я тебя, Дитрих! – огрызнулся компьютерный техник.

– Мечтай, – и медик со вздохом выдернула полный магазин из своей винтовки.

– Только огнеметы, – тон Гормана не терпел возражений. – Все винтовки за плечи.

– Вы слышали лейтенанта, – Эйпон начал обходить каждого, забирая магазины. – Вытаскивайте.

Одна за другой винтовки сделались безобидными. Васкес отдала энергоблоки от смарта с большой неохотой. К счастью, огнеметы в дополнение к обычному вооружению были у троих членов отряда. Их подготовили, разогрели и испытали.

Не замеченная Эйпоном и прочими, Васкес выудила запасной энергоблок сзади из-за пояса штанов и заправила его в смарт. Как только внимание сержанта и всех камер переключилось в сторону, Дрейк сделал то же самое. Два оператора смартов угрюмо подмигнули друг другу.

Хиксу было некому подмигивать, и у него отсутствовал смарт, с которым можно было сжульничать. Зато у него имелся цилиндрический чехол, прицепленный к внутренней подкладке разгрузочного жилета. Расстегнув броню, он открыл чехол, в котором оказался сдвоенный ствол – антикварный помповый дробовик-двустволка двенадцатого калибра со спиленным прикладом. Пока Хадсон наблюдал с профессиональным интересом, капрал вытащил оружие, вставил магазин в этот отлично сохранившийся раритет и дослал патрон в ствол.

– Где ты его взял, Хикс? Когда я заметил выпуклость, то подумал, что ты тайком бухло пронес – хотя это было бы для тебя нетипично. Украл из музея?

– Он долгое время принадлежал моей семье. Милый, правда же?

– Ну и семейка. Он что-то может вообще?

Хикс показал ему один патрон.

– Это не наши стандартные высокоскоростные бронебойные военные снаряды, но ты не захочешь получить такой в лицо, это точно, – он понизил голос. – Я всегда держу его под рукой. Для ближнего боя. Не думаю, что на расстоянии он пробьет что-нибудь, так что ядерные грибы не вырастут.

– Да уж, и правда милый, – Хадсон бросил на оружие последний восхищенный взгляд. – Хикс, ты – традиционалист.

Капрал скромно улыбнулся:

– Это все моя нежная натура.

Спереди донесся голос Эйпона:

– Двигаемся. Хикс, раз уж тебе нравится там сзади, будешь в арьергарде.

– С удовольствием, сержант, – капрал примостил дробовик на правом плече, с легкостью балансируя им одной рукой и держа палец на тугом спусковом крючке.

Хадсон ухмыльнулся со знанием дела, махнул Хиксу и потрусил вперед, чтобы занять свое место во главе колонны.

Воздух был густой, и клубящийся пар рассеивал свет фонарей. Хадсону казалось, что они пробираются сквозь джунгли из стали и пластика.

В его гарнитуре раздался голос Гормана:

– Есть движение?

Голос звучал слабо и издалека, даром что компьютерный специалист знал: лейтенант находится всего на пару уровней выше и сразу у входа в станцию. На ходу Хадсон следил за показаниями детектора.

– Хадсон на связи, сэр. Пока ничего. Ноль. Единственное, что движется, это воздух.

Он завернул за угол и поднял взгляд от миниатюрного экранчика. Увиденное заставило его забыть о детекторе, о винтовке, обо всем на свете.

Прямо перед ними была еще одна инкрустированная стена. Ее уродовали выступы и рябь, словно стену изваяла какая-то неведомая нечеловеческая рука, создав тератогенную версию «Врат ада» Родена. Здесь находились пропавшие колонисты. Погребенные, живые – все в той же похожей на эпоксидку смоле, которая использовалась для создания кружева тоннелей, отсеков и ям, и которая превратила нижний уровень перерабатывающей станции в нечто из ксенопсихотического кошмара.

Каждый из колонистов был погружен в стену без оглядки на удобство для человеческого тела. Гротескно изогнутые руки и ноги были сломаны там, где было необходимо, чтобы несчастная жертва подобающим образом вписалась в схему чуждого замысла. Головы свешивались под неестественными углами. Многие тела были превращены в иссохшие груды костей, с которых отвалились плоть и кожа, другие оказались зачищены до кости. Этим повезло, потому что им была дарована смерть. У тел имелась одна общая деталь: неважно, где и как они были размещены в стене, грудные клетки у всех были раскрыты так, словно грудину разорвало изнутри.

Морпехи медленно вошли в эмбрионный отсек. Их лица были угрюмы. Никто ничего не сказал. Среди них не было ни одного, кто не смеялся бы над смертью, но это было хуже смерти. Это было непристойно.

Дитрих приблизилась к неповрежденной фигуре женщины. Тело было призрачно-бледным, осушенным. Веки затрепетали и открылись, когда женщина почувствовала движение, ощутив рядом с собой чье-то присутствие. В ее глазах плескалось безумие. Она заговорила бесцветным, замогильным голосом, шепотом отчаяния. Пытаясь расслышать, Дитрих наклонилась ближе.

– Прошу, убей меня.

Медик отшатнулась с диким взором.

В безопасности БТР Рипли могла только беспомощно смотреть, впившись зубами в костяшки пальцев на левой руке. Она знала, что последует дальше, знала, что побудило женщину высказать эту последнюю просьбу – так же, как знала, что ни она, ни кто другой не могут сделать ничего иного, кроме как эту просьбу выполнить. Из динамиков послышалось, как кого-то стошнило, но никто не отпустил по этому поводу шуточек.

Женщина, заключенная в стене, начала содрогаться в конвульсиях. Откуда-то она нашла энергию на крик – постоянный пронзительный вопль бездумной агонии. Рипли шагнула к ближайшему микрофону, желая предупредить морпехов о том, что должно было случиться дальше, но не смогла заставить свое горло работать. В этом и не было необходимости. Они все изучили ее отчеты.

– Огнемет! – выкрикнул Эйпон. – Живо!

Фрост протянул оружие сержанту, а сам отступил в сторону. Когда Эйпон взял огнемет в руки, грудь женщины взорвалась брызгами крови. Из образовавшегося отверстия показалась маленькая клыкастая голова и злобно зашипела.

Палец Эйпона дернул спусковой крючок огнемета. Двое других солдат с таким же оружием повторили его действие. Отсек заполнили жар и свет, опаляя стену и уничтожая вопящий ужас, что она таила. Коконы и их содержимое расплавились и потекли, словно прозрачная карамель. Оглушающий визг отдавался в ушах солдат, пока они обрабатывали огнем всю комнату. Что не превратилось в уголь под воздействием жара, то расплавилось. Стена вздувалась пузырями и стекала вниз, образуя вокруг их ботинок лужицы, напоминающие расплавленный пластик. Но они не пахли пластиком. Они густо воняли органикой.

Все в этой комнате сосредоточили внимание на стене и огнеметах. И никто не заметил, как секция другой стены конвульсивно дернулась.