Деревянный красный поплавок покачивается на волне метрах в пятнадцати от бота. Это Викулов поставил буек на якоре вблизи мины. Водолаз сделал свое дело, очередь теперь за минером.
Заботливый Болгов собственноручно привинтил шлем, потом хлопнул по нему ладонью — традиционное напутствие водолазу. И Григорий шагнул через борт.
Трап — подвесная лесенка, семь или восемь ступенек, вертикально уходящих в колышущуюся плотную воду. Спиной вперед, придерживаясь руками за ступеньки, минер спустился по трапу, разжал руки. Пустота бережно приняла его.
Ощутив дно под ногами, он сделал несколько шагов и оттопился. Нужно выждать, пока глаза привыкнут к струящимся подводным сумеркам.
Лишь спустя две-три минуты стало видно впереди. Дно идет под уклон, и оно пустынно.
Где же мина?
Внезапно Григорий почувствовал себя очень одиноким в этом колеблющемся призрачном мире. Викулова рядом нет. Клубы ила, оседая, кружатся и ложатся у ног, как поземка.
Что бы прозвучать в наушниках неторопливому голосу Болгова: «Головой работайте, товарищ старший лейтенант! Про голову не забывайте!» Но наушники молчат, телефон отключен. Если у мины есть магнитный прибор-ловушка, то даже слабый индукционный ток может воздействовать на него.
С товарищами, оставшимися наверху, Григория связывает только линь — длинный сигнальный конец.
Вокруг — мрачный ландшафт. Ил. Неоглядные черные поля ила. Воронки от бомб и снарядов. Обломки металла, некоторые из них с ноздреватыми наростами ржавчины. Это оборвавшиеся якоря. Рядом длинные подрагивающие космы водорослей.
Он подумал о людях, которые были его предшественниками, которые телами своими проложили ему путь к этой мине, видимо самой совершенной из всех сброшенных до сих пор немцами.
При разоружении электромагнитной мины, обнаруженной на берегу вблизи Новороссийска, убиты инженер Лишневский и старший лейтенант Богачек, а капитан третьего ранга Малов получил тяжелую контузию.
При разоружении акустической мины на берегу у Константиновского равелина убиты военинженер второго ранга Иванов, капитан-лейтенант Ефременко и три матроса, а старший лейтенант Щепаченко тяжело ранен.
Младший флагманский минер благоговейно повторил их фамилии, как некую боевую памятку или заклинание. Помянут им также и Володька, хотя этого, вероятно, не полагалось бы делать — ведь Володька не минер, погиб от мины случайно.
Вот что важно: перед всеми этими людьми Григорий не имеет права смалодушничать, сорваться, сдрейфить или ошибиться!..
Требовательное подергивание линя! Наверху торопят!
Минер двинулся вперед очень медленно, стараясь не шаркать башмаками-грузами. Словно бы подкрадывался к мине, еще не видя ее. Она, чем черт не шутит, могла быть и акустической. Как бы от звука приближающихся шагов не сработал ее акустический камуфлет!
Однако Григорий идет по дну не наугад. Условными сигналами — подергиваниями линя — Болгов направляет его к цели, к буйку, покачивающемуся над миной на волнах.
В зеленых сумерках, как поднятый шлагбаум, возник конец, протянувшийся наклонно со дна на поверхность. Наверное, буек снесло в сторону ветром.
Внимательно смотря себе под ноги, Григорий сделал еще несколько коротких шагов.
Вот она!
Минер увидел перед собой цилиндр, лежащий на боку, довольно длинный, на глаз метра в два с половиной, а диаметром, вероятно, около полуметра. Размеры определить нелегко. Вода струится, колеблется над цилиндром, очертания его беспрестанно меняются.
Длинные водоросли беззвучно покачиваются над миной. Пятна камуфляжа на круглой спине ее выглядят в этом зыбком полумраке совсем как полосы. Похоже, тигр прилег-притаился в джунглях.
Григорий так засмотрелся на мину, что забыл о напутствии Болгова и чересчур сильно прижал голову к клапану внутри шлема. Стало трудно дышать. На плечи навалилась тяжесть всего Черного моря…
Сбрасывая наваждение, он тряхнул головой.
Ну, пора разглядеть мину во всех подробностях!
Между тем на водолазном боте не спускают глаз с больших, как лепёхи, пузырей воздуха, медленно вскипающих на воде. Вначале они удалялись от бота по направлению к буйку. Потом стали подниматься уже у самого буйка — минуту, две, три. Что-то вроде бы слишком долго!
Викулов сказал:
— Увидел мину. Остановился. Волнуется.
Пузыри очень медленно начали описывать дуги возле буйка.
— Ага! — с удовлетворением прокомментировал Болгов. — Совладал с собой. Теперь примеривается, как бы ее половчее взять…
Желая рассмотреть мину получше, Григорий сначала зашел к ней с одной стороны, потом с другой. Описать полный круг мешает конец, косо протянувшийся от якоря к буйку. Кроме того, неподалеку распластался купол парашюта, пятнистый, как шкурка, сброшенная змеей. Не споткнуться бы!
Мина — вся в пятнах, и купол тоже в пятнах. Камуфляж. Разрисована мина так для того, чтобы сливаться с дном, чтобы труднее было ее различить сверху.
Не сводя с мины глаз, Григорий неторопливо охаживает ее, то и дело останавливаясь.
Так! Постепенно картина проясняется.
Эта мина имеет три горловины. Вот они, небольшие круглые крышечки, вплотную прилегающие к корпусу. Под ними должны быть отверстия.
Самые важные приборы — до них черед дойдет на берегу — находятся глубоко внутри, у хвостовой части мины. Здесь, под этими крышечками, несомненно, спрятаны ловушки.
Григорий заставил себя протянуть руку к ближайшей горловине. Едва касаясь, провел по ней пальцами. Труднее всего далось ему это первое прикосновение.
Перчаток водолазы не носят. Твердая манжета, обхватывающая запястье, не пропускает воду в скафандр. Да Григорий и не смог бы работать в перчатках. Легкие, скользящие касания… Тронул — и остановился. Чуть надавил — и замер.
Вспомнилась лампочка, надоедливо мигавшая в кубрике флагманских специалистов. Тут, под водой, освещение тоже меняется. Оно то темнее, то ярче. Это означает, что туман редеет наверху, потом сгущается, снова редеет.
Впрочем, пальцам своим Григорий доверяет больше, чем зрению. Сейчас внимание сконцентрировано в кончиках пальцев, в этих выпуклых мягких подушечках, которые у опытных минеров почти так же чувствительны, как у слепых.
На ощупь он определял назначение отдельных выпуклостей и впадин. Ага! Это гайки, это болты, а вот чуть заметные углубления для выступов специального ключа…
Итак, налицо три горловины, под которыми спрятаны ловушки!
Каково их назначение?
По признакам, понятным минеру, Григорий заключил, что прибор, срабатывающий при толчках, находится в самой маленькой из горловин. А в двух других, по-видимому, спрятано то самое каверзное приспособление, которое не пускает мину на берег.
Долго в задумчивости стоял он у мины. Обманутые его неподвижностью стайки мелкой рыбешки принялись сновать взад и вперед мимо иллюминатора шлема. Он лишь досадливо морщился и дергал головой, как от мелькающих перед глазами мух.
С какого прибора-ловушки начать? Конечно, с того, который чувствителен к толчкам. Если удастся его снять, проще и легче будет работать со вторым прибором.
Погруженный в свои мысли, Григорий не заметил, что вокруг делается все светлее. Это был грозный признак.
Внезапно — удар по темени! Круги заходили перед глазами.
Инстинктивно он схватился за шлем — цел ли? И тотчас успокоительная, трезвая мысль нагнала первую, паническую: «Думаю — значит, цел!»
С облегчением он увидел мину на том же месте у своих ног. Но она и должна была быть на том же месте. Взорвалась бы, и его, Григория, уже не было бы здесь!
Снова кто-то невидимый с силой ударил сзади, пригнул к земле!
Вероятно, на несколько секунд Григорий потерял сознание.
Очнувшись, он понял, что его торопят с возвращением. Сигнальный конец трепетал, то провисая, то натягиваясь до отказа.
Григорий побрел, плохо ориентируясь в происходящем, повинуясь настойчивому подергиванию линя. Тот стал как бы продолжением его нервной системы.
Почему-то очень болели уши. Горячие струйки пота стекали но лицу, заползали за воротник.
Воду по временам как бы сотрясала судорога. Это было мучительно.
Далеко ли еще до водолазного бота?
Полузабытый хрипловатый и прерывистый девчоночий голос произнес негромко над его ухом:
«Ты только не очень себя жалей! Это вредно — себя жалеть. Вон как ты дышишь хорошо. Я бы, кажется, полетела, если бы могла так дышать…»
И правда, жив же он, дышит!
Ага! Трап! Первая ступенька, вторая, третья… Сверху протянулись заботливые руки, подхватили Григория, втащили на палубу.
Воздух раскачивается от орудийных залпов. Снаряды рвутся над водой и в поде. Весь рейд ходит ходуном.
А мимо бота быстро проносятся рваные клочья тумана.
Ветер! Пока Григорий был на дне, наверху поднялся ветер. Туман — ненадежное прикрытие. Он начал стремительно разваливаться. И немцы со своей береговой батареи стали обстреливать бот.
Но тут уже все было на «товсь». Ждали лишь возвращения минера. Якорь поспешно выбран. Мотор взревел. Бот сорвался с места. И вовремя!
Болгов помог Григорию снять шлем.
— Волной-то как бьет, товарищ старший лейтенант, до дна достает волна, — сказал он и шершавой широкой ладонью участливо отер лицо и шею минера.
Тот с изумлением увидел на руке Болгова кровь. Оказывается, это не пот, а кровь!
Такова сила гидравлического удара. От него с дребезжанием сыплются плафоны, расходятся и пропускают воду швы в металлическом корпусе подводных лодок. И от него даже у самых здоровых и выносливых водолазов лопаются кровеносные сосуды, течет кровь из носа и ушей.
Стремглав вбежали в проход, оставленный для бота в бонах заграждения, и укрылись за Константиновским равелином.
На следующий день погода благоприятствовала Григорию. Над рейдом лежал туман.
Снова церемониал спуска за борт, ободряющий шлепок ладонью по шлему.
Сегодня Григорий волновался гораздо больше, чем в первый раз. Лучше представлял себе, как трудно придется ему под водой. Кроме того, он очень боялся уронить мастику, которую нес в руках.
К тайне нужно подобрать ключи. А для этого снять отпечатки со всех трех горловин!
Минер остановился подле мины, расправил шланг и сигнальный конец, чтобы те не стесняли движений.
Груда мастики лежит рядом. Никогда в жизни не приходилось ему заниматься лепкой, пластилин держал в руках давным-давно, в больнице. Но то ли еще в экстренных случаях приходится делать минеру! И при этом всегда безукоризненно!
Кусок за куском отрывает он от тестообразной массы, разминает эти куски, расплющивает, превращает в подобие лепешки или диска, потом подносит к крышке горловины и аккуратно накладывает на нее ладонью.
Несложно? А требует неимоверного напряжения душевных и физических сил. Мастику надо прижимать к мине легко и в то же время настойчиво. Надавишь слишком слабо — не получишь отпечатка, надавишь слишком сильно — раздразнишь прибор-ловушку, которая не выносит толчков.
И ведь работать приходится не в спецовке или в комбинезоне. На Григории напялен неуклюжий резиновый футляр. Тяжелый шар шлема нахлобучен на его голову. Поворачиваться нужно всем корпусом. Поле обзора ограничено. Видно лишь через небольшой иллюминатор. Да и видно-то плохо.
Хотя вода в Черном море еще холодная, Григорий не чувствует этого идущего со всех сторон холода. Ему жарко. Горячий пот стекает струйками со лба, попадает в глаза, слепит.
Хорошо еще, что пальцы умные. Сами знают, когда остановиться, замереть, когда, наоборот, прижать мастику поплотнее.
Главное, не думать ни о чем постороннем! Думать только об отпечатках мастики для ключей.
В особенности же не вспоминать о часах, которые, возможно, спрятаны в мине…
В этом случае она может взорваться не от грубого прикосновения или от резкого толчка, а просто потому, что ей уже пришло время взорваться.
Разновидность адской машины — только и всего! Немцы установили часы на какой-то неизвестный нам срок. Когда время выйдет, провода соединятся — и…
Но не стоит думать об этом!
Благополучно сняв отпечатки с двух горловин, Григорий почувствовал, что должен передохнуть. Он был весь мокрый, будто только что выскочил из-под душа. Нужно хоть немного обсохнуть.
Кто это вчера сказал мимоходом в штабе: «Вам, старший лейтенант, предстоит единоборство с герром Неизвестным, немецким конструктором мины»?
С несколькими неизвестными — так будет вернее.
Сообща, ценой колоссальных усилий, создали они эту мину. Отборные немецкие математики, физики, химики, инженеры, чертежники, наконец, мастера и квалифицированные рабочие, которые искусно воплотили в металл мысль, безупречный технический замысел.
Да, толпа неизвестных незримо противостоит сейчас Григорию.
Но, мысленно раздвинув толпу широко расставленными локтями, он снова подступил к мине со своей мастикой.
Снят наконец отпечаток и с третьей горловины.
Испытал ли он радость? Нет. На радость у него уже не хватало сил. Было лишь одно желание, почти непреодолимое: стереть пот со лба. Но между рукой и лбом — стекло иллюминатора…
Неся перед собой три отпечатка, Григорий едва доплелся до бота. Колени дрожали и подгибались, дышать было трудно.
Несколько раз пытался он подняться по вертикальному трапу. Нога соскальзывала и обрывалась со ступеней Все же с огромным трудом ему удалось подняться. Правой рукой он придерживался за трап, левой прижимал к груди отпечатки.
На боте Григория встретили возгласами ликования. Но когда с него сняли шлем, то увидели, что мокрое от пота, осунувшееся лицо минера озабоченно.
Поднимаясь по трапу, он крепче, чем нужно прижал к себе отпечатки — очень боялся их уронить, и вот на тебе: помял один из них!
— Эх! Как же вы так, товарищ старший лейтенант! Меня бы позвали. Я бы вам подсобил нести.
— Не догадался, Викулов, представь себе. Забыл. Совсем забыл. Из головы вон…
Ключ, сделанный по испорченному слепку, мог получиться плохо. Неужели же опять придется идти к мине, чтобы снимать с горловины новый слепок?
Два дня подряд Григорию не удавалось вернуться к мине. Как назло, погода была очень хорошей. Бинокли и стереотрубы немецких артиллеристов не отрывались от рейда.
Вынужденная пауза эта была для Григория невыносимой. Нервы уже настроены, заведены на встречу с миной. А встреча все откладывается.
Страшно ли было на дне морском? Конечно. Очень. И почти все время. Хотя он был так занят, что с известным основанием мог бы сказать: не успевал бояться!
А сейчас он ждет. Только ждет. Ждать и догонять — хуже муки нет!
Мина в отвратительных пятнах камуфляжа просунула свою тупорылую наглую морду в его сны. Ночью Григорий вскидывался с криком, беспокоя соседей по кубрику.
Ему не хватало воздуха, темная вода стремительно проносилась мимо иллюминатора шлема. Темная! Именно темная. Это было самое страшное.
Повторялись, в общем, кошмары его детства. Внезапно проснувшись, он не мог сразу понять, где он и что с ним. Передать словами состояние его было невозможно.
Хорошо еще, что, будучи в небольших чинах, Григорий, как уже сказано, спал в кубрике на «третьем ярусе», под самой лампочкой. Первое, что видел он, открыв глаза, была эта лампочка. Если она висела спокойно, что было не часто, он догадывался: сейчас передышка! Если же она равномерно раскачивалась перед его носом, это означало, что продолжается вражеский артналет или бомбежка.
В том и в другом случае лампочка помогала поскорее выскочить на свет из тьмы кошмара. Так помогал ему когда-то добрый его знакомый — круглый фонарь, с любопытством заглядывавший в окно больничной палаты.
…Рывком Григорий сбросил с себя тягостный сон. Собственный крик еще звучал в его ушах.
Лампочка висит над ним неподвижно. Он прислушался… Тихо. Слышны лишь храп спящих и медленное «кап-кап» воды, стекающей по сырой стене в подставленное ведро.
Непривычная, удивительная, неправдоподобная тишина разлита вокруг. Стало быть, полночь миновала, а четыре утра еще не наступили. Немцы отдыхают — согласно своему строгому распорядку.
Лязгнула койка в «первом ярусе». Григорий нагнулся, встретил взгляд флаг-связиста, лежащего внизу.
— Разбудил вас, товарищ капитан третьего ранга? — спросил Григорий сконфуженно.
— Да нет… Вчера я ногу подвернул. Раненую. Вот и не сплю.
— То-то, слышу, ворочаетесь вы.
Разговаривали они вполголоса, чтобы не потревожить соседей по кубрику. Вчера очень трудный день был. Впрочем, не более трудный, чем позавчера, — обыкновенный, нескончаемо длинный севастопольский день…
— А тебе всё мина твоя снится?
— Сегодня не мина, нет. Летчик пленный приснился.
— А! Тот, которого над рейдом сбили вчера?
— Да. Как-то ухитрился он на парашюте до Большой Морской дотянуть. Я сразу же со всех ног к контрразведчикам! Попросился присутствовать при допросе.
— Надеялся насчет мины своей что-нибудь узнать? Ну и как?
— Пустой номер, товарищ капитан третьего ранга. Не знает он ничего. И упорный такой попался. Все «найн!» да «найн!» отвечал. Потом, правда, когда уводили его, забеспокоился, забормотал что-то очень быстро. Оказывается, просил учесть, что города он не бомбил, а только мины сбрасывал над рейдом. Только!
Григорий замолчал. Что-то механическое было в этом пленном немецком летчике. Не лицо — неподвижная маска; изжелта-бледная кожа, туго-натуго натянутая на металлический каркас. Сидел немец на стуле, надменно выпрямившись, выдвинув вперед длинный, гладко выбритый подбородок, смотрел в упор не мигая. И все повторял это свое: «Найн!.. Найн!..» — отрывисто-коротко, будто отбрасывая от себя новые вопросы, а в горле что-то неприятно при этом поскрипывало и попискивало. Забыли его, что ли, перед вылетом смазать машинным маслом?
Лишь когда конвоиры уже уводили летчика, он как- то нелепо засуетился-засеменил на пороге, и что-то словно бы живое, человеческое промелькнуло в его глазах.
Он привиделся во сне точно такой же. Только одновременно был и неразгаданной миной. Это мина отвечала на все вопросы коротким лязгом: «Найн!.. Найн!..» И Григорий подумал во сне: «А что, если не удастся „расколоть“ ее, как не удалось „расколоть“ того пленного немецкого летчика?» И от этой страшной мысли он проснулся с криком.
— Спи-досыпай! — сказал флаг-связист снизу. — Прикажи себе заснуть! Ты же обязан спать, чтобы набраться сил на завтра!..
С рассветом лег на рейд долгожданный туман.
Прикрывшись этим туманом, как щитом, водолазный бот вышел из-за мыса и остановился у буйка.
Ключи изготовлены в мастерской по слепкам, доставленным Григорием со дна. Но все ли они хороши?
Григорий не выспался, был сердит, очень волновался — все из-за того третьего, ненадежного, отпечатка. Что, если ключ, сделанный по этому отпечатку, не подойдет к горловине?
И все на боте были тоже взвинчены, хотя, понятно, старались скрыть это друг от друга. Настал самый трудный и опасный этап в разоружении мины под водой.
За бонами заграждения бот обступила и обняла сонная жемчужно-серая тишина.
Заметил ли, оценил Григорий эту тишину? Вряд ли. Стоя на палубе в скафандре, он был мысленно уже у мины, прикидывая и рассчитывая каждый осторожный поворот ключа.
Рядом с минером негромко переговаривались, даже пытались шутить, чтобы разрядить нервное напряжение, — он не понимал, не слышал ничего. Всем существом своим был нацелен на встречу с миной. Человек-острие!
И вот — трап, спуск под воду. Уже не жемчужно-серая, успокоительная, а зеленоватая, зыбкая и тревожная тишина обступила Григория.
Он начал с того, что обстоятельно и не торопясь привел в порядок свое рабочее место. Справа от себя положил ключи, слева — пассатижи. Это важно — именно обстоятельно и не торопясь! Надо же помогать себе привычно-успокоительными воспоминаниями. Так раскладывал он инструмент и раньше, когда приходилось разоружать другие мины (на берегу), и всё всегда получалось у него хорошо.
Выступы ключа плотно вошли в углубление. Ага! Слепок, даже поврежденный, не подвел. Удача! Приятно начинать с удачи.
Теперь легонький поворот, вернее, попытка поворота, как обычно, против часовой стрелки. Не надавливать и, тем более, не дергать! Никаких усилий. Все движения плавны, размеренны, спокойны.
Удивительно, что сейчас он чувствует себя гораздо увереннее, чем раньше. Привык к опасности? Вздор. Привыкнуть к опасности нельзя. Просто раньше он спускался на дно безоружным, подходил к мине с голыми руками. Сегодня, как и положено на войне, он вооружен для борьбы с миной тремя безупречно сделанными ключами.
Неожиданная мысль пришла в голову: то-то удивился бы его умению Володька, если бы стоял здесь, рядом с ним!
«Ну силен! — сказал бы он. — А помнишь, каким раньше был? Укачивался, раздумывал по полчаса, прежде чем ответить на вопрос, по рассеянности ложки шваркнул за борт из бачка… Ох и ругал же я тебя за рассеянность!»
А он, Григорий, солидно ответил бы:
«Не положено это, Володя, в нашем минно-торпедном деле — рассеянность. Пришлось отвыкать!»
Конечно, характер его в основном сформировала выбранная им профессия, то есть специальность минера. Но во многом помогла и рыболовецкая ватага. Подумать только, ведь никто из рыбаков ни разу не сказал ему: «Эй ты, ворона из Гайворона!»; хотя такая немудреная рифма напрашивалась.
В этом, если рассудить, была очень большая житейская мудрость. Рыбаки, житейски мудрые люди, боялись сказанной невпопад шуткой подорвать уверенность подростка в себе. И Григорий до сих пор благодарен им за это…
Крышка горловины поддается. Поворот! Еще поворот!..
Григорий принял на ладонь отвалившуюся крышку.
Это значит: открыт доступ к прибору-ловушке, который не терпит толчков.
Рискнем!
Опершись для устойчивости левой рукой на мину (однако до чего же мешает, сковывает движение этот водолазный костюм!), Григорий просунул пальцы правой руки внутрь горловины.
Так! Вторгся в глубь вражеской территории!
Но что это происходит со временем? Оно ползет едва-едва, если пальцы нашаривают только пустоту внутри горловины. И вдруг переходит в судорожный галоп, в «аллюр три креста», когда в этой пустоте возникает нечто похожее на провода…
Наконец первый прибор-ловушка обезврежен.
С ходу, не давая себе опомниться от удачи, Григорий наложил ключ на болты второй горловины…
Что это? Будто клещами сдавило сердце! Он удивился, но продолжал, не отпуская, держать ключ на крышке. Сердце не болело еще никогда, он даже редко вспоминал о том, что у него есть сердце.
Непривычная, странная боль! И снова представилась ему подкова осады, концы которой тянутся друг к другу, будто два магнита. Сейчас он как раз между этими острыми, раскаленными концами. Но он не даст им сомкнуться!
Переждав боль, минер осторожно снял крышку со второй горловины и положил ее на грунт.
Ну-ка! Что внутри этой второй горловины?
Ободок. Для чего? Гм! Придерживает стеклянный или пластикатовый круг.
Значит, первоначальная догадка верна. Там должна быть диафрагма.
Что это возле нее? Кольцо. Ага!
Затаив дыхание Григорий подвел под него плоскую рукоятку ключа, попытался вытащить. Не поддается, черт бы его драл! Еще разок… Пошло, идет!
Это кольцо — так показалось ему — он вытаскивал долгие-долгие, нескончаемо долгие часы. Но спешить нельзя. Один неосторожный рывок, нетерпеливый, резкий, и…
Вот они! За кольцом змейками протянулись два провода.
Слева от себя Григорий, не глядя, нашарил пассатижи.
Выждал минуту или две, стараясь унять нервную дрожь.
Потом твердой рукой минер поочередно перекусил их пассатижами…
Именно два этих провода были соединены с запальным патроном, спрятанным в горловине, еще не вскрытой Григорием. Когда мину выводили на мелководье, столб воды делался менее тяжелым, меньше давил на резиновый диск диафрагмы. Она выгибалась наружу, «змейки», находившиеся под ней, поднимали головы. Два провода, которые связаны были с диафрагмой, соединялись и замыкали запальный патрон.
Мину, лишенную этого прибора-ловушки, можно уже вытаскивать на берег для окончательного разоружения. Хищная тварь перестала быть глубоководной.
Но она еще оставалась хищной.
Под мину, лишенную самых опасных своих ловушек, подвели стропы, потом осторожно подняли ее и потащили за собой на длинном тросе — точно так же, как и двух ее предшественниц.
В полном изнеможении Григорий лежит на корме, привалясь к надпалубной надстройке. Позволил себе расслабить нервы, дал им кратковременный отдых.
Бот неторопливо пересекает рейд.
На воде туман, и тишина вокруг такая, будто войны и в помине нет.
На каждом торчащем из бонов шипе примостилось по чайке. Смешные! Напоминают снежные колпачки-сугробы на верхушках елей.
Как выздоравливающий после тяжелой болезни, Григорий жадно, без разбора вбирает в себя впечатления, замечает любую подробность, на которую не обратил бы раньше внимания. Но, по счастью, города он пока не видит.
Не будь тумана, вкруговую вращалась бы перед его глазами панорама Севастополя. Не та панорама — обороны 1854—1855 годов, которая уже аккуратно свернута, уложена рулонами и ожидает эвакуации (она покинет город на предпоследнем судне). Нет, живая, ненарисованная панорама. Время — апрель 1942 года. Точка обзора — внешний рейд.
Сначала распахнулось бы во всю ширь море. Неповторима его синева! Вода ли так аккумулирует солнечные лучи, окраска ли дна создает своеобразный цветовой эффект? Но нигде, ни в одной из бухт Крыма нет, по мнению севастопольцев, подобной воды.
При следующем повороте возник бы пятном на мысу равелин — низко срезанная, очень широкая башня с амбразурами.
Затем повернуло бы и к равелину кормой.
Теперь перед Григорием дома, которые весело разбежались по склонам холмов в глубине Южной, Корабельной и Артиллерийских бухт.
Но они не видны, лишь угадываются в тумане.
Впечатление такое, будто маляр, размашисто мазнув кистью, закрасил белилами многоцветную, удивительной красоты картину. Потом, небрежно обмакнув кисть в желтую краску, ткнул туда, где предполагается восток. На грязно-сером фоне появилась клякса с расплывающимися подтеками — солнце.
Можно подразнить или, вернее, помучить воображение, представив себе Севастополь таким, каким он был совсем недавно.
За туманом полагается быть статным зданиям под красными черепичными крышами, кокетливым лестницам, ниспадающим с холма каскадом белых, ступеней на улицы Ленина и Большую Морскую, а также зеленым тенистым бульварам и садам, где доцветают алыча и миндаль.
Но нет ничего похожего на берегу.
Замелькали зарницы над Севастополем — немцы возобновили бомбежку.
Туман быстро распадается на куски. Это поднялся ветер. Еще несколько резких порывов — и он начисто смыл с панорамы белила тумана.
Из-под них встал другой Севастополь — не довоенный, воображаемый, а сегодняшний, реальный, всего в два цвета — черный и серый. Ликующие краски выцвели в дыму. Листва сгорела. Город одет известковой пылью. Похоже на землетрясение? Отчасти да.
Когда-то Григорий читал, что во время самого сильного землетрясения XVIII века — лиссабонского — из двадцати тысяч домов в столице Португалии выстояло только пять тысяч. Но сколько же — не тысяч, нет! — сотен или десятков домов выстояли в Севастополе на шестой месяц его осады?!
А с неба продолжает валиться на город железо. Раскаленный железный дождь налетает шквалами. И языки пламени взметаются к небу, перебегают над остовами домов. И клубы дыма, оседая, медленно заволакивают берег.
Спазм перехватил горло. Несколько раз Григорий откашливается, низко опустив голову. Сил нет смотреть на этот измученный, искромсанный железом, задыхающийся в дыму родной город…
Между тем туман разошелся, стало совсем светло. Слева по борту лопнул снаряд. Бот замечен!
Немецкие артиллеристы пристреливаются лениво, позевывая со сна. Всплески поднимаются далеко от бота. Но пристреляться недолго. А ведь маневрировать на крутых разворотах, увертываясь от снарядов, нельзя. Сзади на длинном тросе тащится поднятая со дна мина. Нужно соблюдать необходимые меры предосторожности.
Как-то совсем не думается о том, что один из снарядов может подбить бот. Страшно именно за эту, с таким трудом добытую мину.
Неужели она взорвется за кормой? Что тогда? Начинай все сначала?
При мысли об этом мучительно заныли мускулы рук и плеч. Усталость последних дней навалилась на Григория, зайдя сзади. Но усилием воли он стряхнул ее.
Немцы на береговой батарее, надо думать, просто побрезговали ботом.
Подумаешь, какой-то неказистый ботишка, за которым подскакивает на волнах влекомая им крохотная шлюпчонка!
Неуклюже отворачивая от всплесков, бот укрылся в бухте.
— Ф-фу! — сказал рядом Болгов и огромным носовым платком отер лоб и шею…