В Песчаной бухте был до войны пляж, один из лучших в окрестностях Севастополя. Летом от разноцветных купальников и пестрых зонтиков он делался ярко-пестрым, как луг. И все время звенели в воздухе детские голоса и смех, такой радостный, такой беспечный…
Сейчас пляж безмолвен.
С утра его оцепили. Мину поджидает на берегу группа командиров во главе с контр-адмиралом.
Поднатужась, трактор выволок бывшую глубоководную на берег.
Командиры залегли в заранее подготовленное укрытие. Там же разместился врач с аптечкой наготове.
Григорий опять остался наедине с миной.
Впервые он рассмотрел ее по-настоящему. Очертания уже не дрожат, не меняются, как было под водой. Зияют открытые горловины. Пятна камуфляжа, этот отвратительный стригущий лишай, расползлись по цилиндру.
Кое-кто из минеров — товарищей Григория — полагал, что разоружение почти закончено. Это далеко не так. Под водой сняты лишь две ловушки, то есть как бы преодолена первая линия обороны, преграждавшая доступ к основному секрету мины. Но за первой линией могут располагаться вторая и третья. Разве не так?
До самого последнего мига разоружения минеру надо оставаться предельно собранным, недоверчивым, осторожным, в общем, до конца быть начеку.
Вереница новых «а вдруг?» появилась уже после того, как мина благополучно извлечена из пучины вод и, тускло поблескивая, разлеглась на пляже.
А вдруг в нее запрятали акустическую ловушку? Или фотоэлементную? Или еще какую-либо усовершенствованную каверзу?
Ни одним из этих предполагаемых «а вдруг?» минер-разоружатель не имеет права пренебречь.
На всякий случай Григорий проверил, нет ли на нем чего-нибудь металлического. Как будто выгреб все опасное из карманов.
Ночью над бухтой прошел дождь. Песок был мокрый, еще не успел впитать влагу. Не поскользнуться бы!
Медленно переставляя ноги, Григорий приблизился к мине.
Осторожность! Сугубая осторожность! Педантичная, рассудительная, стремящаяся все взвесить и учесть!
Глупо будет, если он напоследок снебрежничает и допустит оплошность. Мина, добытая с таким трудом, взорвется под его руками, и основной секрет ее, охранявшийся приборами-ловушками, исчезнет без следа в дыму и пламени.
Само собой, важнейшая, тщательно оберегаемая аппаратура сосредоточена, как обычно, в задней части мины. (В передней помещается ее мощный заряд.) Расстояние до этой аппаратуры каких-нибудь десять — пятнадцать сантиметров. Но попробуй-ка дотянись до нее! И дело даже вовсе не в толщине задней крышки, а в том неизвестном и опасном, что, возможно, притаилось за крышкой.
Почему погибли минеры, пытавшиеся разоружить акустическую мину у Константиновского равелина? Поторопились снять заднюю крышку. А за нею как раз и подстерегал их прибор-ловушка.
Но Григорий не повторит сделанной разоружателями ошибки. Не будет отдавать все тридцать болтов, которыми закреплена задняя крышка, пока не убедится в том, что ловушки за нею нет. Он обойдет бочком опасное место, постарается приблизиться к нему изнутри. Как? Осторожно высверлив отверстие в корпусе мины немного впереди задней крышки.
Казалось бы, можно уже браться за сверло?
Но Григорий, нагнув упрямую лобастую голову, продолжал недоверчиво приглядываться к мине.
Что сделал бы он, будучи на месте ее конструктора?
Наверное, попытался бы в тиши кабинета предусмотреть подобный ход мысли советских разоружателей и, соответственно, снабдил бы свое создание еще и защитой против сверла, иначе говоря, акустической ловушкой.
Вывод? Как ни жалко времени, придется опробовать мину на шум.
Контр-адмирал согласился с предложением Григория.
В Севастополь послан расторопный командир. Через час на пляж доставлены патефон, репродуктор и набор самых разнообразных пластинок. (Программа предполагаемого необычного концерта всесторонне обдумана минером.)
Затем Григорий утвердил на песке репродуктор перед миной. Тянущиеся за репродуктором провода связывают его с патефоном и усилителем, которые помещены поодаль в укрытии.
Установив аппаратуру и доложив контр-адмиралу о начале испытаний, Григорий тоже лег в окопчик — рядом с патефоном. Мине предоставили наслаждаться музыкой в одиночестве.
Для начала вниманию угрюмой слушательницы предложено что-то легонькое, какой-то романс. Никакого эффекта!
За романсом последовал бодрый маршок. Тот же результат!
Наконец, осмелев, Григорий поставил в своем окопчике пластинку с джаз-оркестром под управлением любимца публики Леонида Утесова. Но и Утесов не произвел на мину впечатления…
Если закрыть глаза, то может представиться, что войны нет и не было, на пляже полным-полно купающихся и загорающих и они без устали «вертят» любимые, заигранные до хрипоты пластинки. Но иллюзия эта продлилась бы всего секунду или две, не больше.
Звуковым фоном для романсов или джаза служит какофония бомбежки, доносящаяся из-за бурых севастопольских холмов. Над городом в этот момент как раз проходят немецкие самолеты, очередная их волна.
Но Григорий не думает о самолетах. Он весь поглощен решением задачи.
Итак, определена реакция мины на звуки различной частоты и громкости. Можно считать мину «глухой». Если на нее не действуют ни лирика, ни марши, ни джаз, она, несомненно, выдержит звук сверла, врезающегося в ее корпус.
Подняв голову над укрытием, Григорий почувствовал прикосновение к своему лбу, влажному от пота, чьей-то прохладной ладони.
Почти сразу понял он, что это бриз. Дуновение морского ветра было как нежданная дружеская ласка.
Море, море! Черное море! Неизменно было верным другом, не подводило еще никогда. И во время единоборства с миной на дне было оно с Григорием заодно.
Он встал и пошел к мине, лежавшей у самого уреза воды. Солоноватый прохладный ветер, порывами дувший навстречу, все время осушал его разгоряченное лицо.
Матросы оцепления и минеры залегли в укрытия, остались далеко позади. Здесь, на этом клочке пустынного пляжа, были сейчас только трое: мина, ветер и он, Григорий.
Но какое же это наслаждение идти к мине вот так, легко ступая по песку, дыша всей грудью ветром, а не брести под водой, согнувшись, закупоренным наглухо в резину, смотря вперед через запотевший изнутри иллюминатор шлема, не имея даже возможности стереть пот, стекающий струями по лицу и шее!
Григорий присел подле мины на корточки. Показалось, что она не совсем удобно лежит. С помощью деревянного рычага он чуточку повернул ее. И вдруг изнутри раздались монотонные удары: тик-так! Тик-так!
Этого еще не хватало! Григорий быстро лег ничком на землю. Все-таки шанс: может быть, взрывная волна пройдет над ним.
Песок был сырой, очень холодный. Тик-так! Тик-так! — настойчиво стучало над головой.
Из укрытия крикнули:
— Что случилось?
Григорий встал и пошел докладывать контр-адмиралу о том, что в мине, по-видимому, часы. (Как во всякой адской машине, они соединены со взрывным прибором замедленного действия.)
Контр-адмирал приказал выждать.
Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать. Недоумевая, Григорий вернулся к мине. Пугающего тиканья не было. Ну-ка! Он слегка толкнул мину — тиканье возобновилось!
— Нет, тут не ловушка, тут что-то другое, еще не знаю что, — сказал Григорий. — Прошу разрешить продолжать разоружение!
Он начал просверливать корпус с наступлением темноты. Это была последняя взятая им предосторожность — против предполагаемого фотоэлементного прибора-ловушки. Если мину снабдили им, то стоило самому слабенькому лучу света проникнуть в корпус, чтобы произошел взрыв.
Просверленное вкруговую отверстие выдавлено, внутренняя сторона крышки обследована на ощупь. Григорий не обнаружил ничего подозрительного. «Его» мина, в отличие от своей предшественницы — акустической мины, не была снабжена прибором-ловушкой, который защищал бы крышку изнутри.
Затем минер прикрепил длинный трос к крышке. Подошел трактор и рывком, с большого расстояния, сорвал ее. Доступ к главным приборам наконец открыт!
По-прежнему на ощупь, одна за другой, удалялись детали, которым вскоре предстояло лечь на длинный стол в минно-торпедной лаборатории.
Оказалось, что никаких часов в мине нет. Просто при толчках раскачивалась одна несущественная деталь. По звуку напоминало тиканье.
Минула ночь на берегу. Солнце поднялось над холмами Севастополя и осветило пляж Песчаной бухты, а на нем выпотрошенную мину. Все приборы из нее удалены. У ног Григория лежит не опасное заморское чудище, одно неосторожное прикосновение к которому недавно грозило смертью, а всего лишь пустой металлический цилиндр. Это — труп мины.
Что касается извлеченных из нее приборов, то они спешно доставлены в минно-торпедную лабораторию.
Пять месяцев назад в этом же помещении лежали на столе осколки приборов, которые уцелели от акустической мины, взорвавшейся у Констаитиновского равелина. Да, только осколки. Зато теперь благодаря принятым предосторожностям все приборы целехоньки.
Немцы даже уложили их в прозрачный легкий кожух из тонкого сплава. Похоже на продукты в целлофане.
И вот приборы вынуты из кожуха. Они — на столе. Тайны больше нет. Все стало понятно с первого же взгляда.
В мине не один замыкатель, а два: магнитный и акустический. Стало быть, она комбинированная. Является как бы гибридом опасных тайн, сочетанием уже известных магнитной и акустической мин.
Кроме того, был в ней еще прибор, предохранявший ее от контрвзрывов, то есть от воздействия глубинных бомб.
До сих пор миму пытались подорвать электромагнитными тралами, потом шумами, наконец, глубинными бомбами, но при этом действовали раздельно. И, понятно, без успеха.
Как тралить комбинированные мины? Ответ прост. Комбинированным тралом — применяя три способа траления одновременно.
Григория, несмотря на его протесты, усадили в машину и повезли домой, в скалу штаба.
В машине он стал вдруг говорлив — это он-то, самый молчаливый из минеров Черноморского флота, а быть может, и остальных наших флотов!
Он даже пытался острить, чего отроду с ним не случалось. Он рассказал анекдот! Тот был так ветх, что прямо расползался на глазах. Вдобавок дебютант ухитрился его переврать. Но слушатели усердно смеялись.
Что делать! Человек заслужил право на смех!
Один лишь врач, сопровождавший минера, не смеялся. Искоса поглядывая на него, он нащупывал в сумке шприц и ампулы с успокоительным лекарством. Эта необычная разговорчивость ему определенно не нравилась. Нервы были слишком долго натянуты — как струны на колки. И они натянуты до сих пор. Неизвестно еще, чем это разрешится — обмороком, слезами?
Переступив порог медпункта в штольне, Григорий сразу же обмяк. С помощью товарищей он едва доволокся до койки.
Врач поспешил сделать ему успокоительный укол. Лекарство не подействовало. Григорий не засыпал, хотя так устал, что все дрожало у него внутри.
— Ты подводишь меня перед начальством, — укоризненно сказал врач. — Только что адъютант командующего приходил. Командующий приказал тебе спать, а ты не спишь.
— Стараюсь, ты же видишь, — ответил Григорий, стуча зубами. — Не получается.
Это был единственный приказ командования — спать, который он не мог выполнить. Что-то не давало ему заснуть. Почему-то еще нельзя было заснуть.
Врач и медсестра просто умаялись с Григорием. Он капризничал, отказывался от лекарств, последними словами ругал медицину.
— Слушай, я командующему доло… — начал было врач и осекся. Григорий рывком поднял над подушкой голову, напряженно прислушиваясь.
Обитатели скалы за полгода осады научились различать звуки, проникавшие извне. Когда прилетали немецкие бомбардировщики, гул взрывов был похож на прерывистые раскаты грома. А если возобновлялся артиллерийский обстрел, интервалы между взрывами были более продолжительными и сам грохот глуше. Что же касается стука наших зениток, то, в отличие от бомбежек и канонады, он был какой-то очень домашний, дробно-суетливый. Словно бы множество молоточков хлопотливо заколачивали гвозди над головой.
И вдруг звук странного тембра и необыкновенной силы выделился на привычном фоне. Взрыв потряс скалу до самого ее основания.
Врач и медсестра придержали Григория за плечи.
— Куда?
— Ну разреши! Ну будь же другом! — Он перешел на украинский, в волнении не замечая этого: —Чи е в тоби душа, чи ни? Чуешь?
Интонации были такими жалостно умоляющими, такими необычными для Григория, что врач растерялся и даже помог ему встать с койки.
Поддерживаемый с двух сторон, минер добрел по коридору до оперативного дежурного, который по должности своей обязан знать все, что творится на белом свете.
Дежурный немедленно созвонился с охраной водного района.
— Понял вас! — возбужденно кричал он в трубку. — Первую сковырнули уже? Из той самой гоп-компании? Сейчас доложу командующему. Он два раза запрашивал. — Дежурный подмигнул Григорию. — А младший флагманский минер рядом со мной сидит. Спасибо ему от товарищей передать? Ясно, понял вас! У меня всё! — Он со звоном бросил трубку на рычаг. — И как ты угадал? Твою, твою! Вернее, подружку твоей. Одну уже подорвали комбинированным тралом. И продолжают траление на рейде.
Ко всеобщему удивлению, младший флагманский минер не проявил никаких эмоций. Опустив руки, он расслабленно сидел на табурете. Потом, зевнув, обернулся к врачу и медсестре:
— Спать хочу. Отведите меня спать.
В медпункте он навзничь повалился на койку.
Ну, всё! Теперь всё! Вахту сдал.
Здесь полагается сделать минутное отступление.
До самого конца обороны наши тральщики исправно, комбинированными тралами, расчищали входной севастопольский фарватер. В борьбе за этот фарватер, борьбе необычайно трудной и упорной, в чем вы, надеюсь, убедились, советские минеры победили немецких минеров — связь города с кавказскими базами флота не прерывалась ни на один день!
Почти непроницаемое облако пыли и дыма уже окутывало город, а пламя от взрывающихся вражеских мин еще продолжало по временам вспыхивать над рейдом. То минеры пробивали путь последним уходящим на восток кораблям.
Но не только сам Севастополь благодаря минерам простоял дольше. Впоследствии на всех флотах и флотилиях наши минеры, столь же осторожные, сколь и отважные, успешно разоружали немецкие «сверхсекретные» магнитно-акустические мины, потому что секрет их был разгадан в апреле 1942 года на морском пороге Севастополя…
Но это, впрочем, только будет еще! Это — впереди! А пока младший флагманский минер Черноморского флота лежит пластом на койке в медпункте.
Снова — на какое-то очень короткое время — он может считать себя по-настоящему счастливым человеком: каверзная вражеская мина понята и разоружена, задание командования выполнено.
Да, вахту сдал! Пусть другие минеры занимаются теперь его минами. Красиво, наверное, рвутся те на входном фарватере! Взрыв, всплеск! Заглядение. Гоп — и нет мины! «Гоп-компания» — неплохо сказано. Он улыбнулся бы, если бы мог. Но он не мог. Сил не было.
Глаза закрыты, руки вытянуты вдоль туловища, блаженное оцепенение расползается по телу.
Это — как прыжок с обрыва. Резко, броском, с высоты невероятного напряжения последних дней — в неподвижность, сон, безмолвие.
Врач значительно переглянулся с медсестрой.
То был счастливейший сон — без сновидений. Он заменяет тонну лекарств и несет обновление всему организму. Щедро омывает нервы и мозг усталого человека — как неторопливо текущая, спокойная, очень светлая река…