Младший флагманский минер с беспокойством смотрит на буксировочный конец, тянущийся за кормой.
«Доведем или не доведем? — думает он. — Неужели и теперь не доведем?»
Водолазный бот неторопливо пересекает рейд.
Немцы, в который раз за это утро, бомбят Севастополь. От горящего города протянулись полосы дыма над водой. Они расширяются, удлиняются. Похоже на костры в степи, раздуваемые ветром.
— Береговой тянет, товарищ старший лейтенант, — доложил мичман Болгов, командир водолазов. — Выскочим из-за мыса, прикроемся дымом от пожара.
Старший лейтенант молчит.
По счастью, немцы не знают, что тащит за собой этот бот. Знали бы, спохватились, мгновенно изменили курс своих самолетов, бросили бы их в угон за ботом. Потому что он тащит за собой немецкую мину, только что поднятую нашими водолазами со дна. Мину нового, неизвестного образца, которую не берут советские тралы. Неразгаданную мину!
Приказано отбуксировать ее в укромное место, вытащить на берег и там вскрыть, чтобы узнать, какая тайна спрятана у нее внутри. Точнее, не попытаться, а сделать это во что бы то ни стало, и поскорее! Ибо от разгадки этой важной военной тайны зависит судьба Севастополя…
Водолазы украдкой косятся на старшего лейтенанта.
Он стоит на палубе, расставив ноги, слегка нагнув голову, будто собрался бодаться, — обычная его поза во время напряженно-сосредоточенного размышления.
Говорят, он закончил военно-морское училище здесь же, в Севастополе, не очень давно, лет за шесть или семь до войны, но сразу выдвинулся, ходко пошел вперед. Несмотря на молодость, считается на Черноморском флоте одним из лучших знатоков минно-торпедного оружия противника.
Обстоятельства в первые дни войны сложились так, что флагманский минер флота вынужден был остаться на Черноморском побережье, руководить минной обороной кавказских военно-морских баз. В Севастополе, естественно, возник вопрос о его заместителе, то есть о минном специалисте при командующем Севастопольским оборонительным районом. Выбор пал на старшего лейтенанта.
(Пожелание Ивана Сергеевича, как видите, осуществилось, и сравнительно быстро в условиях войны.)
«Так как же, доведем или не доведем? Ведь это уже вторая поднятая со дна мина. Первую не удалось довести. Взорвалась почти у самого места назначения. Выходит, плохо вели?»
Григорий не смотрит ни направо, ни налево. Он как бы в шорах. Абсолютно прямолинеен. Лишь изредка оглянется: верен ли курс, скоро ли берег? И опять замрет, не сводит глаз со стапятидесятиметрового пенькового троса, который то натягивается за кормой как струна, то провисает, ныряя в волнах. Мины не видно. Она целиком в воде. Свисает, будто капля, под днищем шлюпки.
Почему-то не смогли раздобыть настоящий понтон. Взамен пришлось взять надувную резиновую шлюпку. Работая в потемках, ежесекундно рискуя жизнью, водолазы закрепили строп на мине и соединили его со шлюпкой. Потом притопили шлюпку, наполнили ее воздухом, и она всплыла, отделив мину от грунта.
— Малый вперед!
Да, да, только малый. Мину надо вести на цыпочках, неторопливо, бережно, как капризную и вспыльчивую даму. Не споткнулась бы, упаси бог, эта мина, не ударилась бы о грунт! Лучше забыть, что рейд насквозь простреливается немецкими артиллеристами. И ветер каждую минуту может перемениться, погнать дым пожарища обратно на берег. Тогда бот окажется посреди рейда как на ладони.
Если бы на боте кто-нибудь был в силах шутить, то, наверное, с улыбкой подумал бы, что это отчасти напоминает сказку о репке. Бот тянет резиновую шлюпку, та, в свою очередь, тащит мину. Но на боте не до шуток.
Севастополь продолжает гореть и сотрясаться под бомбами. Каждый удар по нему болью отдается в сердце.
Григорий не смотрит, не позволяет себе смотреть на город.
Через полчаса ему понадобится вся его выдержка — он останется один на один с миной. Немецкие конструкторы, понятно, снабдили ее разнообразными хитроумными защитными приспособлениями. Чтобы добраться до сути мины, то есть до ее тайны, придется поломать голову.
Медлительный бот идет уже вдоль берега. Вот она, эта недлинная песчаная полоса, отведенная командованием для работы по разоружению. На берегу группа людей. К урезу воды, урча, съезжает трактор, который должен принять конец с кормы бота, а затем начать потихоньку-полегоньку выволакивать мину на берег.
Григорий шумно перевел дыхание. Ну, кажется, всё, довели!
Тут-то мина и рванула!
Оглушающий грохот обвала! Фонтаны огня, воды, черных осколков! Потом волна с силой ударяет о берег и заливает его до самых отдаленных построек…
От взрыва, по счастью, никто не пострадал. Григорий, будучи осторожен и недоверчив, как положено минеру, приказал вытравить буксировочный конец на всю его длину. Но ведь он предусмотрел не только это. Казалось, учел каждую мелочь при буксировке. И все-таки мина взорвалась! Вторая. Точно так же, как первая. Уже у берега.
Внутри Григория все сжалось и окаменело. Таким, наверное, стало и его лицо, потому что он поймал на себе странные взгляды водолазов и команды.
— Ну, уж третью-то доведем! — сочувственно пробормотал Болгов. — И в спорте при побитии рекорда разрешаются три попытки.
— А у нас не спорт, — почти не разжимая губ, сказал Григорий. — Не будет… третьей… попытки!
Болгов хотел что-то добавить, но, взглянув на его лицо, осекся.
Лицо младшего флагманского минера принадлежит к числу тех немногих лиц, увидев которые прежде всего обращаешь внимание на лоб. Продольные морщины пересекаются несколькими глубокими и резкими вертикальными (хотя минер еще молод, ему нет и тридцати). И этот туго завязанный узел морщин над переносицей придает всему лицу его выражение волевой собранности, удивительной умственной и душевной целеустремленности…
Несколько дней назад побывал в Севастополе Иван Сергеевич. Ценой огромного риска и невообразимых усилий ему удалось с двумя другими партизанами перейти линию фронта, точнее, преодолеть всю толщу немецких войск, стоявших у стен осажденного города.
Целый день он провел в горкоме партии, выполняя данное ему поручение, а вечером был сопровожден в штольню, где размещался штаб Севастопольского оборонительного района, и там чуть ли не на пороге угодил в объятия к Григорию.
Доктора нелегко было узнать — так поседел он за эти месяцы, так похудел. Вдобавок еще отпустил бороду. И все же Григорий сразу узнал его.
Естественно, в полной мере было проявлено флотское гостеприимство. Григорию даже разрешили поместить Ивана Сергеевича на ночь в одном с собой кубрике, что вообще-то против правил.
Улегшись рядом на койке, они долго разговаривали вполголоса.
— Где семья ваша, Иван Сергеевич? — спросил Григорий нерешительно: по тем временам простой вопрос этот мог невзначай ударить по больному месту.
Оказалось, семья Ивана Сергеевича вывезена в Новороссийск. А вот дяде Илье с тетей Пашей не удалось своевременно эвакуироваться. Они ушли в горы. По слухам, находятся сейчас в бахчисарайском партизанском отряде, если еще живы.
Помолчали.
— А с Тусей ты, значит, так и не встретился больше?
— Нет. Может, еще приведется когда-нибудь. Если жива, конечно…
— Да. Если жива, — задумчиво повторил Иван Сергеевич. — Теперь приходится постоянно делать такие оговорки. То, что мы встретились с тобой, пусть накоротке, это, я считаю, подарок судьбы.
— Еще какой подарок-то!
Лежа на спине, Иван Сергеевич закинул за голову руки с широкими сильными запястьями, поросшими седым пухом.
— Мне везет, скажу я тебе. Мне всегда везло. Ты представить себе не можешь, до чего я был счастлив перед войной! Работа, работа, с самого рання и допоздна, сон три-четыре часа, вздохнуть некогда, и — ужасно счастлив!
— Думая о других, забываешь о себе, — почтительно подсказал Григорий.
— А, ты помнишь еще!.. И все же, представь, я был, наверное, более счастлив, чем эти пациенты мои, когда к ним наконец возвращалось здоровье. О, гораздо более счастлив!
Он повернулся на бок, улегся поудобнее и, облокотившись на подушку, заглянул Григорию в глаза.
— Ты когда-нибудь задумывался, почему мы должны победить, почему победим?.. Что победим, сомнения нет. Но почему?.. К примеру, возьмем твое детство. Было ли оно счастливым? Хотя, извини, тебя же подковырнула эта балаклавская мина…
— Мое детство было самым счастливым! — твердо сказал Григорий.
— А молодость?
— Ну, сами же знаете, Иван Сергеевич. Молодость моя прошла у вас на глазах. Севастополь. Военно-морское училище…
— В этом-то все дело, Гриша. Мы обороняем от врага не только будущее наше, но, если хочешь, также и прошлое, дорогие нам воспоминания! Я бы так сказал: красоту и чистоту этих воспоминаний. Нельзя же отдать их на поругание фашистам! Позволить, чтобы под фашистскими сапожищами стали они черным пеплом, как больница моя на мысе Федора?! Человек, настоящий человек, прими это к сведению, силен и своими воспоминаниями. В трудную минуту он всегда опирается на них. И бросить это задушевное, драгоценное, святое под ноги завоевателям? Нет! —Он шумно выдохнул воздух. — Всё, заговорил я тебя! Давно не видались. Давай-ка, друже, спать!
Вскоре напряжение его тела, вытянувшегося вдоль койки, ослабло. Доктор задышал спокойно и ровно. А Григорий не смог сразу заснуть.
Вот ведь никогда в жизни не удается ему выразить свои чувства словами, как умеют другие. Будто за семью замками все это в нем!
Досадуя на себя, Григорий наконец заснул. А когда проснулся, Ивана Сергеевича уже не было рядом. Рано утром он встал, очень осторожно, чтобы не разбудить Григория, и покинул штольню, а вслед за тем и город.
Неизвестно, удалось ли группе партизан добраться до гор благополучно, то есть во второй раз, как лезвие кинжала, пронизать немецкие войска, осадившие Севастополь…
Григорий сидит на койке, согнувшись, держа карту на коленях. Стола у него нет. Собственные колени — его стол.
В кубрике флагманских специалистов тесно, как в бесплацкартном вагоне. Койки стоят здесь в три ряда, друг над другом, а табель о рангах действует в обратном порядке — младшие по званию командиры размещаются на верхотуре. Место Григория под самым потолком.
Но, пользуясь отсутствием флаг-связиста, он пристроился со своей картой внизу, на его койке.
Пол так и ходит-пританцовывает под ногами. О железных койках, уставленных одна над другой, и думать не хочется, до того надоедливо их немолчное трусливое дребезжание. Идет десятый месяц войны и шестой осады, а привыкнуть к бомбежке или артиллерийскому налету все равно нельзя.
Это очередной артналет. Немецкие летчики пока отдыхают. Когда они, в свою очередь, примутся терзать на куски Севастополь, отдыхать будут артиллеристы.
Григорий не удержался, сердито посмотрел вверх. Лампочка под потолком мигает и раскачивается как маятник. Тени и пятна света ходят взад и вперед по карте, мешают сосредоточиться. Но он должен сосредоточиться!
С первого же часа войны гитлеровцы предприняли планомерную и настойчивую борьбу за входной севастопольский фарватер.
Григорий хорошо помнит, как на рассвете двадцать второго июня взволнованно-дробно забили зенитки, эти барабаны современной войны! Вместе с другими командирами он выбежал из дома. Предрассветное небо обмахивали лучи прожекторов.
Он поднес к глазам бинокль. Над рейдом в мечущемся свете появились гигантские летучие мыши. Их становилось все больше и больше.
Парашюты? Немцы сбрасывают парашютистов?!
Со стороны города донеслись два раскатистых взрыва.
Стало быть, не парашютисты — бомбы? Бомбят Севастополь? Но почему бомбы на парашютах?
Одна из предполагаемых бомб разрушила жилой дом, другая повредила Памятник затопленным кораблям.
Так, сразу же, немецкие мины проявили свое стремление и свои способности к притворству. Случайно упав на землю, они взрывались, как взрывается бомба. Прикидывались бомбой. Исчезали, не оставляя после себя улик.
Но за исключением двух этих мин остальные угодили в цель, — поддерживаемые парашютами, мягко легли на дно рейда в опасной близости от фарватера.
Впрочем, секрет мин был вскоре разгадан. Как? По их поведению. Они взрывались только под судами с металлическим корпусом и пренебрежительно пропускали всякую деревянную дребедень. Значит, были магнитными! Кроме того, они обладали выдержкой. Над ними проходил один корабль, второй, третий… Мины ждали, терпели. И лишь под килем четвертого наконец взрывались.
Мины важно было понять. В этом черноморцам помогла группа ленинградских физиков, возглавляемая Игорем Курчатовым, которая в начале войны побывала в Севастополе. Сообща был найден и способ траления.
Почти каждую ночь, пренебрегая огнем наших зениток, немцы всё подсыпали и подсыпали на дно рейда новые мины. Но с рассветом за боны заграждения хлопотливо выбегали наши тральщики, подобно дворникам, которые спешат подмести улицу до возобновления движения. Улица в данном случае — входной фарватер, водная дорожка шириной в несколько десятков метров. Каждое утро тральщики методично расчищали ее взрывами от мин.
В октябре, однако, немцы подбросили к порогу Севастополя новую головоломку.
Поутру, как всегда, тральщики ринулись убирать сброшенные ночью мины. Море осталось безответным. Мины как ни в чем не бывало продолжали лежать на дне, цепко держась за грунт, поджидая добычу.
Но если электромагнитные тралы не берут их, значит, мины не магнитные? Какие же?
В это время Григорий был в отсутствии. Вернувшись, он узнал, что произошло несчастье —несколько минеров подорвались, пытаясь разоружить одну из новых непонятных мин.
Она упала в воду неподалеку от Константиновского равелина. Случай нельзя было упустить. Водолазы зацепили мину петлей, сделанной из пенькового троса, и аккуратно вытащили на берег.
Тогда к ней подступили минеры. Благополучно снято было приспособление, которое отзывалось на толчки. Затем убрали еще один защитный прибор.
Но когда потянули на себя крышку, произошел взрыв специального заряда. Под крышкой прятался защитный прибор-ловушка, о котором минеры не подозревали. Он-то и был последним стражем тайны.
Григория включили в комиссию, созданную командованием для выяснения причин взрыва.
Корпус мины, набитый взрывчаткой, уцелел, иначе, понятно, все вокруг превратилось бы в пыль. Взорвалась лишь ловушка, преграждавшая доступ к сокровенным приборам, а заодно с нею разрушились и сами приборы. Осколки разбросало в траве на очень большом пространстве.
В минно-торпедной лаборатории их начинали терпеливо сортировать, перекладывать с места на место, рассматривать под разными углами зрения — сверху, снизу, сбоку.
Трудная задача, очень трудная! Тайна разорвана на мелкие клочья. Попробуй-ка склей ее воедино!
Но вот председатель комиссии, старый минер, оттопырив в задумчивости губы, отчего висячие усы его, прокуренные до желтизны, смешно натопорщились, соединил на столе три осколка. Потом откинул голову, полюбовался ими и, отступив на шаг, дал полюбоваться Григорию.
Что это? Похоже на гидрофон, то есть подводный звукоприемник.
Но это и есть гидрофон, обломки гидрофона!
Кто-то из минеров, стоявших рядом с Григорием у стола, негромко присвистнул. Раструб металлического уха! Мину выдало ее круглое, всегда настороженное, жадно раскрытое навстречу звукам ухо.
Вот оно что! Мина — акустическая, а не магнитная! Подобно кошке, притаившейся у щели, она охотится по слуху. Издалека слышит приближение корабля. Шум винтов, гул моторов, сотрясение корпуса усиливаются. И в тот момент, когда корабль находится уже над миной, звуки преобразовываются в электрический сигнал, и — взрыв!
Итак, вторую тайну за ухо вытащили со дна. Против новых акустических мин тотчас же пущены были быстроходные катера. Пенными вихрями они проносились по рейду. Услышав шум винтов над собой, мины вздрагивали и торопливо взрывались. Но катера, опережая взрыв, были уже далеко впереди.
И это длилось до конца марта 1942 года, когда немцы спустили на парашютах в воду третью свою металлическую головоломку, самую трудную из всех.
Новые мины, судя по всему, были не магнитными, но они не были и акустическими. Ни один трал не брал их. И вдобавок они упорно не желали выходить на берег.
Как же тогда разгадать эту третью тайну?
Григорий терпеливо поправил карту, которая от тряски пола то и дело сползала с колен.
Дуга осады вычерчена на карте очень четко, толстым красным карандашом. Пламенеет будто подкова, докрасна раскаленная на углях наковальни. Концы подковы уперлись в море.
Пять месяцев назад в Севастополь прибыли последний железнодорожный состав, а также последняя груженная доверху машина. Затем путь со стороны суши был закрыт.
Добраться до Севастополя по воздуху нельзя. Немецкие самолеты неотлучно на перехвате. В общем, двери на земле и в воздухе забиты наглухо. Свободен только выход в море.
На все про все одна-единственная коммуникация — морская. И на этой тонкой ниточке, соединяющей Севастополь и Новороссийск, держится теперь снабжение осажденного города. Оборвись она — и города нет!
Григорий, как флагманский специалист, знал, что Севастополю требуется ежедневно шестьсот тонн одних лишь снарядов и патронов. Получает же Севастополь в шесть раз меньше — едва лишь сотню в день. Этими тоннами железа, расходуя их экономно, более того — скаредно, приходится прикрывать осажденный город с суши, с моря и с воздуха.
А горючее? А продовольствие? А пополнение?
И ведь еще нужно вывозить раненых! На войне это всегда одна из самых важных и трудных задач, в особенности во время осады. Наши транспорты, танкеры и корабли конвоя гибнут по пути из Новороссийска в Севастополь от немецких снарядов и самолетов. Всё же отдельные корабли прорываются в порт назначения. И здесь, на морском пороге Севастополя, их подстерегает новая опасность, затаившаяся под водой.
Именно с помощью мин хотят немцы заполнить неширокий промежуток между концами раскаленной подковы. Едва концы ее сойдутся, как Севастополь очутится в кольце.
Но городу не выстоять, если последний его выход — к морю — будет закрыт, если прекратится регулярный подвоз пополнения, боезапаса, горючего и продовольствия!
Вот чем угрожают эти упрямые, не поддающиеся тралению, неразгаданные мины на входном севастопольском фарватере…
Артналет кончился, затем, спустя пятнадцать — двадцать минут, началась бомбежка. Григорий, полностью уйдя в решение задачи, уже не замечал ни тишины, ни шума.
Мысленно он проверил себя. Взорвавшиеся неразгаданные мины при отбуксировке не соприкасались с грунтом, он был уверен в этом. Случайный толчок исключался.
И оба раза взрыв произошел у самого берега, на мелководье. Стало быть, есть что-то внутри мин, что не пускает их из воды. Что бы это могло быть?
В детстве Григорий читал о хищных рыбах, которые живут на большой глубине. Они приспособились к этой глубине. Но, будучи выброшены подводным землетрясением на мелководье, погибают мгновенно.
Такой глубоководной хищной тварью была и эта новая мина. Конструкторы, видимо, снабдили ее особым защитным прибором, — он остается в покое лишь до тех пор, пока на него давит достаточно высокий столб воды. Стоит уменьшиться давлению, как прибор срабатывает. Тогда мина взрывается и вместе со своей тайной ускользает из рук настойчиво пытающихся разгадать ее советских минеров!
Да, так, несомненно, и было.
Но если мину нельзя вытащить для разоружения на берег, то, стало быть, надо спуститься к ней на дно и разоружить ее там!..
Спуститься и разоружить?..
Григорий подождал немного, давая себе время освоиться с этой мыслью.
На первый взгляд она фантастична. И в то же время в ней есть своя подкупающая логика.
Разоружение под водой будет лишь частичным. Не обязательно вырывать у хищной твари все ее зубы. Достаточно ограничиться двумя зубами. Иначе говоря, надо снять с мины только защитный прибор, который не выпускает ее из воды, а заодно с ним и второй, который не переносит толчков.
После этого мина будет доставлена на берег, где минеры уже без помех займутся ее главной тайной.
Однако среди минеров нет бывших водолазов. Обучить водолаза минному делу? Потребуется слишком много времени.
Но к решению можно подойти и с другой стороны. Намного проще обучить минера водолазному делу, чем водолаза — минному. Для этого достаточно, вероятно, недели, если проводить обучение форсированным темпом.
Глубины на фарватере сравнительно небольшие. Спускаться на дно придется, понятно, в туман, чтобы не вызвать подозрений у немцев.
Но кто из севастопольских минеров спустится на дно?..
Григорий снова дал себе короткую передышку.
Одно из наиболее тягостных душевных состояний — бесспорно, нерешительность. Пока есть еще время колебаться, сомневаться, взвешивать, душа разрывается на части. И это не только тягостно, но и унизительно. Человек как бы беспрестанно оглядывается по сторонам, встревоженный, суетливый, растерянный. Покой приходит к нему лишь тогда, когда решение наконец принято.
Насколько все было бы легче, если бы командующий флотом принял решение за своего младшего флагманского минера, иначе говоря, отдал бы ему приказ. Но дело не так просто. Это тот редкий случай на войне, когда надо все взвесить, понять, а потом самому для себя решить!
Никто в кубрике флагманских специалистов не подозревал, какую мучительную внутреннюю борьбу переживает сейчас Григорий. Все заняты вокруг, погружены по уши в свои неотложные дела.
Григорий продолжает неподвижно сидеть на койке, держа карту на коленях, не спуская глаз с раскаленной докрасна подковы.
Да, под воду идти ему!
Вот еще важный дополнительный довод. Он, Григорий, не только хорошо разбирается в минно-торпедном оружии противника, он к тому же гребец, пловец, не раз брал призы на флотских соревнованиях. Физически лучше многих других подготовлен к единоборству с миной на дне.
И этот довод, конечно, решающий!
Григорий встал.
Куда собрался, старлейт?
К командующему на прием.
Командующий Черноморским флотом и Севастопольским оборонительным районом принял младшего флагманского минера в ноль сорок пять.
Защитники Севастополя с нетерпением ждут ночи. Она приносит им облегчение, как и большинству людей на земле. Немецкие летчики, артиллеристы, пехотинцы заваливаются спать и, набираясь сил на завтра, вкушают безмятежный сон. Но защитникам Севастополя не до сна. (Конечно, и они спят, но урывками.) За очень короткий промежуток времени — каких-нибудь четыре часа — надо переделать еще кучу дел: принять и выпроводить корабли очередного кавказского конвоя, подвезти к батареям снаряды, распределить патроны и автоматные диски, доставить продовольствие, захоронить своих убитых.
Зато в течение четырех часов защитники Севастополя отдыхают от бомбежек и артналетов.
Короче, они переводят ночью дух…
Григорий сжато доложил адмиралу минную обстановку. Потом прокашлялся и перешел к своему предложению.
Командующий встретил его неприветливо.
— Разоружать мину на дне? В скафандре? — хмуро переспросил он. — Не разрешу. Найдите другой способ, менее рискованный.
Но Григорий был настойчив. Он попросил разрешения подробнее обосновать свою мысль.
Командующий слушал не прерывая, застыв в неподвижной позе за столом, низко нагнув бритую крутолобую голову, будто заранее не соглашаясь с доводами Григория.
Между тем впечатление упрямой предвзятости обманчиво. Просто у командующего еще с вечера разболелась голова — трещит, разламывается на куски. Трудно поднять ее, трудно повернуть. Минуту назад, перед приходом Григория, он принял таблетку и с нетерпением ждет, когда же боль наконец утихнет.
О минной опасности ему известно все. Слово «коммуникация» равнозначно для Севастополя слову «жизнь».
Пока младший флагманский минер, откашливаясь и делая паузы, излагает свой план разоружения мины на дне, командующий занимается сложной бухгалтерией войны — ворочает в уме тоннами позарез необходимых ему снарядов, патронов, горючего. Жиденькой струйкой, все утончающейся, текут эти тонны в Севастополь. Не сегодня-завтра немцы могут перекрыть струйку, отсечь минами Севастополь от Кавказа, от всей России.
Командующий с усилием поднял тяжелые, набрякшие веки — боль не проходит. После ноля часов она вообще редко когда проходит. Не помогают ни порошки, ни таблетки. Ни черта ей не делается после ноля часов, этой окаянной головной боли!
Стоя у стола, Григорий проводит острием карандаша по карте, показывая, как будет подходить к мине.
Волнуется, это видно. Брови сошлись в одну линию. Худое, с туго обтянутыми скулами лицо напряженно.
Но больше всего выдает голос. За эту зиму командующий успел хорошо узнать своего минного специалиста. Если делает судорожные глотательные движения, будто запершило в горле, — значит, очень волнуется.
Нигде и никогда еще не разоружали мины на дне. Понимает ли Григорий, насколько трудно это осуществить?
В давние годы, будучи юнгой и, как водится, любимцем команды, теперешний адмирал, командующий Севастопольским оборонительным районом, выклянчил у дружков-водолазов позволения спуститься с ними на дно. Ох и мотало же его, клало на бок, подбрасывало, как мячик!
Григорию придется соразмерять в воде каждое свое движение. А работа минера — ювелирная работа. И вдобавок мина не разгадана. Со всех сторон, вероятно, покрыта защитными приборами-ловушками.
Однако чем дольше слушал командующий своего минного специалиста, тем яснее понимал, что предложение его в данной ситуации есть единственное приемлемое решение.
Он перевел взгляд с лица на руки Григория и удивился. Минер волновался, а руки его были спокойны.
Они были не очень большие, красивой формы, неширокие, с длинными уверенными пальцами. Не болты бы отвертывать такими пальцами, а сложные пассажи разыгрывать на рояле!
Но главное было даже не в форме рук. Главное было в поразившей командующего привычной и спокойной точности движений.
Минер говорил медленно, тщательно подбирая слова, стараясь во что бы то ни стало убедить начальство. По временам голос его дрожал и начинало подергиваться веко. Но руки не дергались, не дрожали. Они толково делали свое дело: разглаживали карту на сгибах, устанавливали по краям ее тяжелые письменные приборы, чтобы не сворачивалась, легко, почти не надавливая карандашом, размечали расстояние от бонов заграждения до мин.
И, как ни странно, не доводы Григория, а руки его окончательно убедили командующего.
— Добро, — сказал он по-прежнему хмуро. — Подберем лучших в Севастополе наставников водолазов. Я дам команду. Недели на учебу хватит? Не тороплю. Обстановку сам знаешь.
Ох и мотало же его, вертело, клало на бок, прижимало к грунту или, наоборот, как пузырь, выталкивало на поверхность!
Первые шаги по дну были неуверенными, как шажки ребенка, который только начал учиться ходить. Никак не пускало к себе, вернее, внутрь себя это неуступчивое Черное море.
Но над ухом псе время гудел успокоительный басок Болгова:
— Головой работайте, головой! Про голову не забывайте, товарищ старший лейтенант!
Чтобы сохранить равновесие под водой, надо то и дело нажимать затылком на клапан внутри шлема. Это движение должно стать таким же машинальным, как вдох — выдох.
В иллюминатор шлема заглядывает и кивает ободряюще Викулов — помощник Болгова. Он тоже в скафандре. Григорию приказано присматриваться к его движениям и в точности копировать их. А сверху дает свои наставления Болгов — по телефону (водолаза соединяет с палубой телефонный кабель).
Очень разные они: мичман Болгов и главстаршина Викулов. Болгов — коренаст, почти квадратен, уравновешен и на редкость спокоен. Викулов же — веретено. Худ, жилист, быстр. О выносливости его ходят в Севастополе легенды.
Но и ученику водолазов требуется сейчас вся его нажитая спортом физическая выносливость.
Наверху еще только светает. Колпак утреннего тумана плотно нахлобучен на рейд.
— Вдыхая воздух, — терпеливо продолжает Болгов, — вы не только доставляете своим легким кислород, но и создаете воздушную подушку внутри скафандра. Вдох или выдох могут менять ваше положение под водой. Хотите, чтобы вас прижало к грунту, нажмите головой на клапан внутри шлема. А если желаете подвсплыть, то, наоборот, не качайте головой. Помпа нагнетает воздух беспрерывно. Скафандр раздуется и приподнимет вас над грунтом. Соблюдайте при этом меру. Не выбросило бы, чего доброго, на поверхность! Будете плавать тогда у борта, как рыбка в проруби. Зрелище не очень красивое!
Григорий знает, что на палубе водолазного бота два краснофлотца без передышки вертят ручки помпы (в матросском обиходе это называется «крутить разлуку»).
Только что они и Болгов с Викуловым, дружно взявшись вчетвером за края резинового воротника, с усилием натянули снизу скафандр на Григория. Костюм водолаза, вместе с свинцовыми прокладками в подошвах, а также большими бляхами на груди и на спине, весит семьдесят килограммов. Гопака в нем, ясное дело, не станцуешь.
Но едва Григорий, волоча ноги, прошел по палубе и, спиной вперед, спустился но трапу, как ощущение удивительной, сказочной легкости охватило его.
Он опустился на грунт легко, будто паря. Плотные, изумрудного цвета с искрами струи побежали перед иллюминатором. Вода сомкнулась над головой.
Сбоку в иллюминатор шлема заглянул Викулов. (Быстро же успели натянуть на него скафандр!) Он ободряюще улыбается Григорию.
— Прямей, прямей держитесь, товарищ старший лейтенант! — бубнит Болгов над ухом. — Вас на бок кладет! Смотрите, как держится Викулов. Берите с него пример.
(В этом назначение инструктора Викулова — под водой Григорий берет с него пример.)
Тут нужно научиться по-новому рассчитывать и соразмерять каждый свой шаг. Он превращается в прыжок, а тот, в свою очередь, поднимает на несколько метров над грунтом. Будто вслед за героями уэллсовского романа Григорий перенесся на Луну, где человек весит в несколько раз меньше, чем на Земле.
Стоит чуть-чуть зазеваться, не нажать вовремя на клапан внутри шлема, и воздух раздует скафандр. А это опасно. Еще кувыркнешься, пожалуй, а то и вовсе выскочишь на поверхность воды, как глушеная рыба! Болгов прав.
Кто, будучи подростком, не летал во сне? А вот Григорий летает наяву под водой. Вокруг него зеленоватый сумрак и тишина, нарушаемая лишь негромким голосом в наушниках. С каждым шагом по дну Григорий чувствует себя свободнее, увереннее, все легче приземляется, взлетает, парит. Радость распирает его. Чуть ли даже не радость эта и помогает ему держаться под водой!
В общей сложности он и Викулов проводят на дне Черного моря по пять-шесть часов в день. Это труд, адов труд. Добравшись до своего третьего яруса в кубрике, Григорий валится на койку почти в беспамятстве. И даже раскачивающаяся у самого носа электрическая лампочка не мешает ему.
Так проходит неделя, и наконец Болгов докладывает командующему Черноморским флотом, что младший флагманский минер подготовлен к выполнению особого задания.
Водолазный бот вышел за боны заграждения и стал на якорь неподалеку от Константиновского равелина. Над рейдом лежит предрассветный туман.
Первым спустился за борт Викулов. Григорий, уже одетый в резиновые доспехи, но пока еще без шлема, ожидает на палубе своей очереди.
Белая пелена обступила бот. Но у борта светло. Григорий с любопытством перегнулся через борт.
Муть, поднятая Викуловым, уже улеглась. Подводное царство просматривается хорошо.
Там — безмятежный покой. Меняя очертания, как в трубе игрушечного калейдоскопа, поблескивают на песке камни: желтые, белые, зеленые. Тихо шевелятся конские хвосты водорослей.
Но это обманчивый покой. Песок и камни просматриваются только на мелководье. Дальше дно начинает понижаться. В глубинах рейда чернеет на склонах вязкий ил. И вода над ним как чернила. Именно там, в густых отложениях ила, притаилась эта зловещая неразгаданная мина.
И пяти минут не пройдет, как Григорий увидит ее, потом шагнет поближе и осторожно притронется к ней пальцами.
Выпрямившись, он взглянул в ту сторону, где в глубине бухты угадывается за туманом Графская лестница.
Вдруг вспомнился ему хлопец в смешной соломенной шляпе, несмело, бочком спускающийся по выщербленным ступеням к воде.
Положив торбу у ног, хлопец медленно разогнулся и с изумлением уставился на море. Поза самая нелепая, пальцы растопырены, рот открыт. Владелец торбы безмерно удивлен открывшимся перед ним зрелищем. Море, беспрерывно набегающие волны, рейд с гордыми военными кораблями увидены впервые в жизни.
Но вместе с тем, пристально вглядываясь в слепящую синь бухты, он словно бы старается прочесть в ней свою судьбу.
И вот она, эта судьба!
По трапу, разбрызгивая воду, поднялся Викулов,
Пора!