– Кэролайн?

Лили решила заглянуть в агентство, пока Роуз спит после очень долгой – больше трех часов – прогулки в парке. Очень плодотворной прогулки с точки зрения приобретения полезных знакомств. Роуз получила целых три приглашения в гости до конца этой недели. Никогда Лили не видела, чтобы ее воспитанница так много улыбалась, и никогда Лили так за нее не радовалась.

Но игры на свежем воздухе утомили девочку. После получасовой игры в прятки с отцом, за которой Лили наблюдала, безуспешно пытаясь сдержать смех – в те моменты, когда герцог старательно делал вид, что не замечает своей дочери, натыкаясь на нее, – Роуз буквально валилась с ног.

Они возвращались домой вместе и по большей части молчали. Роуз шла между ними, держа за одну руку герцога, а за другую Лили. Лили раздумывала над рассказом герцога о своей семье и, вспоминая их первую встречу и произведенное им впечатление, мысленно соглашалась с тем, что первое впечатление далеко не всегда самое верное. Ее первое суждение о герцоге было глубоко ошибочным. Да, он высокомерен – с этим не поспоришь, но его надменность всего лишь щит, за которым он прячет свою беззащитность, свою жажду любви. Да, любви ему явно недоставало, и, увидев Роуз, он почувствовал, что эта маленькая девочка подарит ему то, чего он был лишен в своем детстве. Неудивительно, что для него так важно, чтобы Роуз была окружена заботой и вниманием. Чтобы она купалась в любви, которой так не хватало в его детстве.

Другой на его месте слепо следовал бы усвоенным стереотипам, повторяя те ошибки, что были допущены при его воспитании. Другой на его месте отправил бы Роуз с глаз долой, и, даже если бы оставил в доме из жалости, то устроил бы так, чтобы девочка как можно меньше попадалась ему на глаза, не мешая наслаждаться всем тем, что предлагал великосветский Лондон в разгар сезона.

Когда они подходили к дому, Роуз уже сладко зевала, и глаза ее слипались. Герцог поглядывал на часы, и Лили решила, что непременно должна излить душу одной из своих подруг. Прямо сейчас. Потому что, если она этого не сделает, эмоции ее или задушат, или разорвут.

– Ваша светлость, – обратилась она к герцогу, когда они вошли в дом, – можно мне отлучиться по делам? Роуз будет спать.

– Не буду, – капризно заявила Роуз.

– И Этта посидит с ней, пока меня не будет. Я отлучусь всего на час.

Герцог окинул ее долгим задумчивым взглядом, словно догадывался о том, что творится у нее внутри, после чего, согласно кивнув, наклонился к дочери.

– Пойдем, малышка. Я почитаю тебе книжку, а ты полежишь и отдохнешь. Ты не будешь спать, – добавил он, бросив на Лили насмешливый взгляд. – У меня еще есть час до выхода.

– Спасибо, ваша светлость, – сказала Лили и, дождавшись, когда Джон откроет для нее дверь, выпорхнула из дома.

Лили бегом помчалась в агентство, надеясь застать там Кэролайн. Несмотря на то что она очень хорошо относилась к своей подруге Аннабель, Лили надеялась, что Аннабель не будет на месте, потому что разговоры с ней всегда занимали вдвое больше времени, чем разговоры с Кэролайн.

– Кэролайн? – еще раз окликнула подругу Лили, прежде чем открыла дверь в главное помещение их офиса. Рассудив, что раз дверь, ведущая в агентство с улицы, была открыта, та из партнерш Лили, что сейчас дежурила в конторе, отошла ненадолго, и, следовательно, имеет смысл ее подождать. Лили села на стул, на котором обычно сидели трудоустраивающиеся, и приготовилась ждать. Но не прошло и пяти минут, как зазвонил привязанный к входной двери колокольчик, извещавший о том, что в контору кто-то вошел. В прихожей послышались шаги, дверь в кабинет распахнулась, и на пороге возникла Кэролайн собственной персоной.

– Что ты тут делаешь? – удивленно воскликнула она. – Что-то случилось?

Кэролайн торопливо освободилась от шали и подошла к Лили.

– Да нет, я просто…

Кэролайн не смутило то, что Лили не закончила предложение. Просканировав подругу взглядом, Кэролайн, очевидно, пришла к заключению, что повода для волнений нет.

– Ты не выглядишь больной. Так все дело в нем, да?

Лили от удивления открыла рот. Как она догадалась?

– Чаю? – предложила Кэролайн, не дожидаясь ответа, поставила чайник на плиту, ворча, развела огонь и, подвинув стул поближе к Лили, но так, чтобы не упираться в нее коленками, сказала: – Рассказывай. А потом я попрошу тебя об одной услуге.

Завладев вниманием подруги, Лили вдруг поймала себя на том, что не знает, что сказать. То, что она думает, будто любит его? Кэролайн, похоже, и так об этом догадывается – она уже продемонстрировала умение читать чужие мысли. О том, что она не знает, что будет делать, когда он женится? Кэролайн, скорее всего, посоветует Лили потерпеть, пока не появится возможность уйти красиво. Зачем она вообще сюда притащилась, когда могла бы провести эти переговоры с воображаемой Кэролайн в своей уютной спальне?

Ну да, конечно, она пришла сюда, потому что хотела произнести слова, что душили ее, вслух, и еще она хотела, чтобы ее выслушали, поняли и, возможно, дали совет, до которого она сама не смогла додуматься.

«Ну, тогда валяй», – произнес голос у нее в голове, что было, по меньшей мере, странно, даже с учетом бушевавшей в ней эмоциональной бури.

– Я… Мы проводим вместе время и…

– Вы еще раз целовались? – перебила ее Кэролайн, выразительно приподняв одну бровь.

Лили прикусила губу и кивнула.

– И я знаю, что ничего не могу с этим поделать. Он сказал мне, что занят поисками подходящей жены: настоящей леди, которая могла бы стать хорошей матерью для его дочери. Как видишь, он не давал мне никаких поводов для ложных надежд.

На самом деле, с учетом того, что случилось в последний раз, это она проявляла инициативу, можно сказать, избыточную инициативу. Так что скорее не он ее соблазняет, а она его. Разве это не повод для беспокойства?

– Но? – устав ждать продолжения, подсказала Кэролайн.

– Но… Я не знаю. В этом загвоздка. Мне он нравится, я даже думаю, что я…

Если она произнесет это вслух, получается, она сделает признание? Не то, чтобы Лили ни разу не ловила себя на этой мысли, но, открыв Кэролайн душу, она сделает мысли реальностью. И тогда обратного пути не будет, даже если ничего не получится. Ну что же: семь бед – один ответ!

– Я думаю, что я его люблю.

Именно так. Речь идет не о влюбленности, не о временном помешательстве барышни, попавшей под обаяние импозантного мужчины. Она его любила. Любила, зная, что у ее любви нет шансов. О чем Кэролайн сейчас ей и скажет. Итак, начинаем обратный отсчет: пять, четыре, три…

– Ты ведь знаешь, чем это все может закончиться. Мало ты слышала печальных историй от женщин, которым мужчины обещали то, что не собирались исполнять? – Кэролайн подняла взгляд к потолку и часто заморгала, прогоняя слезы. – Мой пример должен был тебя научить уму-разуму и заставить понять, что твоя ситуация безнадежна.

– Я знаю, – тихо сказала Лили. Все, что она хотела получить, придя сюда, она уже получила. Теперь она не одна. Подруга знает, как ей тяжело, через какие муки ей предстоит пройти.

– Я знаю, что ты знаешь, – произнесла Кэролайн. Голос у нее был на грани дрожи. На грани, но не дрожал. Кэролайн была крепким орешком. Лили знала ее давно, гораздо дольше, чем существовало их агентство. Когда они познакомились, Лили работала в борделе. Не работала в том смысле, который обычно подразумевается, когда говорят о женщине, которая работает в борделе. А вот Кэролайн действительно пришлось там работать в обычном смысле, и все из-за того, что ревнивая жена заподозрила ее в связи со своим мужем.

Чайник закипел, и Кэролайн, вскочив с места, побежала заваривать чай, незаметно вытирая ладонью катившуюся по щеке слезу.

– Чего ты хочешь? – спросила подруга, плеснув кипяток в заварочный чайник и осторожно покачав его в руке, согревая стенки.

Кэролайн повернулась к Лили лицом, в котором осуждения было больше, чем сочувствия.

– Чего ты хочешь? – повторила Кэролайн, пристально глядя Лили в глаза.

«Его».

– Я не знаю. – «Лгунья. Ты хочешь его». – Я думаю, что мне просто хочется, чтобы все оставалось как есть. Я не знаю, как он ко мне относится.

– И спросить его об этом ты не можешь, не скомпрометировав себя. Ты рискуешь остаться с разбитым сердцем или у разбитого корыта – я имею в виду твою работу, – спокойно и рассудительно проговорила Кэролайн и, достав с полки две кружки, положила в каждую по ложке сахара и плеснула чуть-чуть молока себе и немного больше в кружку Лили. – Таким образом, ты должна смириться с теперешним положением дел. И ждать перемен. – Подруга протянула Лили кружку. – Он ищет подходящую жену, верно?

Лили кивнула, и внутри у нее все сжалось.

– И когда он ее найдет, придет время и тебе искать другое место. Тебе повезло, потому что ты знакома с людьми, которые способны это место тебе подыскать, – сказала Кэролайн и весело подмигнула подруге.

Лили рассмеялась, потому что Кэролайн ждала от нее именно этого, тогда как на самом деле Лили очень сильно хотелось плакать. Кэролайн вернулась за стол с кружкой в руках.

– А теперь, после того, как я тебе ничем не помогла, я попрошу тебя об одолжении, о котором упомянула в начале нашего разговора.

Лили пила чай мелкими глотками. Она была только рада отвлечься от своих сердечных проблем.

– Что я могу для тебя сделать? Только, пожалуйста, не говори, что ты хочешь выйти замуж за герцога, потому что я не представляю, как тебе помочь.

Кэролайн улыбнулась и покачала головой.

– Нет, ни о чем таком я просить тебя не буду. Мы с Аннабель придумали, как помочь нашим клиенткам. Эта тема очень деликатная, особенно если ее поднимать в разговоре с человеком, которого видишь в первый раз, но мы решили, что если бы эти женщины имели доступ к определенным вещам, это помогло бы им не оказаться в еще более бедственном положении, чем то, в каком они находятся.

Лили, как ни странно, поняла, о чем речь.

– Вы предлагаете снабжать их кондомами? – уточнила Лили.

Кэролайн быстро кивнула в ответ.

– И ни я, ни Аннабель не представляем, где их можно достать, но, поскольку тебе об этом известно, мы подумали…

– Ты хочешь, чтобы я купила кондомы?

Еще один быстрый кивок головой.

– Я это могу. – Лили ненадолго задумалась. – Здесь неподалеку есть аптека, в которой они продаются. Я могу зайти туда по дороге домой. А занесу их, когда в следующий раз сюда загляну. Вас такой расклад устроит? Срочной надобности в них нет?

Кэролайн покачала головой.

– Нет, мы можем подождать. Позволь мне дать тебе денег на их покупку, – сказала Кэролайн и подошла к столу, в выдвижном ящике которого хранились заработанные агентством деньги. – Мы знали, что ты не откажешь, и потому сняли немного денег с нашего счета в банке. – Она пересчитала деньги, прежде чем протянуть их подруге. – Женщины будут очень нам признательны.

Лили допила чай и, посмотрев на часы над головой Кэролайн, сказала:

– Мне пора. Роуз вот-вот проснется.

Лили встала и, расправив складки на юбке, поблагодарила Кэролайн.

Та тоже поднялась.

– За что? Я тебе ничем не помогла и лишь прибавила забот.

– За то, что ты оказалась здесь; за то, что меня выслушала; за то, что понимаешь, в какой я попала переплет. За все это вместе. И еще спасибо тебе за то, – проникновенно добавила Лили, – что ты мне как сестра.

Кэролайн с улыбкой обняла подругу.

– И тебе спасибо. И будь осторожна.

Лили чувствовала, что вот-вот расплачется.

– Обещаю.

– Ваша светлость, спасибо за то, что посетили наше скромное суаре. – Графиня Деймонд коршуном налетела на герцога, едва дворецкий избавил Маркуса от плаща и шляпы. У графини Деймонд было странное выражение лица: напряженное и слегка испуганное, словно прямо перед ее носом горела свеча, и свет ее слепил графиню. О господи! Неужели этот свет – он, Маркус?

– Благодарю за приглашение.

Придется ему, черт побери, обзавестись секретарем, если он и дальше будет принимать приглашения в таком количестве. Жена тоже могла бы оказать ему помощь в этом вопросе, но едва ли было бы прилично просить молодую жену о том, чтобы она брала на карандаш все достойные его посещения светские рауты, а также занималась воспитанием его незаконнорожденной дочери. Хотя, скорее всего, жена предпочтет взять на себя первую из перечисленных забот. Но на большее Маркус и не рассчитывал.

Графиня продолжала вещать, и ему волей-неволей приходилось ее слушать.

– И, конечно, леди Монтгомери здесь, и моя Люсинда будет играть на фортепьяно, и граф обещал не ангажировать ваше внимание до тех пор, пока вы не осмотрите оранжерею. Вы знаете, что мне удалось нанять второго помощника личного садовника ее величества? Не представляете, как это было сложно! Очень многие мечтали воспользоваться его услугами!

Хотя, с другой стороны, может, лучше совсем ее не слушать? Думать о чем-то более приятном, как, например, об остывшей овсяной каше, тугих шейных платках или о необходимости прочесть пять толстых томов об агротехнике, что пылились под кроватью в его спальне.

– Герцог Резерфорд собственной персоной, – торжественно объявила графиня, распахнув двери в просторную комнату, битком набитую юными леди.

Господи, а где же мужчины?

Маркус вдруг проникся сочувствием к единственному жеребцу в стаде кобыл. Или к единственному петуху в курятнике.

Шейный платок внезапно сделался очень и очень тесным.

– Герцог, – донесся до него голос – слава богу, мужской – откуда-то справа. Маркус обернулся и увидел Смитфилда, чья ухмылка сообщила ему, что Смитфилд знает, что сейчас чувствует Маркус.

– Добрый день, – сказал Маркус.

– За мной, ваша светлость, я хочу представить вам крестную моей дочери, – произнесла графиня, схватив Маркуса под руку, и потащила прочь от Смитфилда, не дав Маркусу ни вцепиться во фрак друга, ни убежать. – Ваша светлость, позвольте представить вам леди Таунсенд. Она крестная Люсинды и моя близкая подруга. – Маркус не завидовал тем, у кого есть друзья, но он не видел необходимости в том, чтобы оповещать его о статусе каждого из друзей хозяйки дома во время представления. Хотя, возможно, на него просто напало желание поворчать.

Маркус склонился над рукой крестной Люсинды. Леди Таунсенд придирчиво осмотрела его, начиная с макушки и до кончиков носков, а потом обратно: от носков до макушки. И тогда Маркус вспомнил, что уже встречался с ней и уже в тот раз подвергся столь же тщательному досмотру. И, как и в тот раз, так и не понял, стоит ли ему надеяться на благосклонность леди Таунсенд или нет.

– А вот и Люсинда! Иди сюда, дорогая, – сказала графиня, больно стиснув руку Маркуса, словно надеялась его удержать, если он пустится в бега.

Она что, умеет читать мысли?

– Ваша светлость, – проворковала леди Люсинда, скромно потупив глаза, и присела в низком реверансе. Маркус поклонился и, когда она подняла взгляд, с удовлетворением обнаружил искорки смеха в ее глазах. Она определенно ему нравилась. Но настолько ли, чтобы сделать ее своей женой?

Графиня взяла дочь за руку и подтащила ближе к Маркусу.

– Ваша светлость, вы можете сопровождать Люсинду во время прогулки по оранжерее. Мистер Болл расскажет нам обо всех новых посадках.

Графиня говорила несколько громче обычного; очевидно, ее слова предназначались не столько ему или Люсинде, сколько всем дамам, находящимся в пределах слышимости, и еще двум мужчинам, которые тоже были здесь.

– Леди и джентльмены, если вы изволите проследовать за герцогом и моей дочерью в оранжерею, я с радостью покажу вам все редкие и экзотические растения, которые нам удалось приобрести.

Послышался дружный шелест юбок – это леди вставали со своих мест; и дребезжание фарфора – это леди ставили чашки на блюдца, после чего дамы, выстроившись в очередь, гуськом последовали за Маркусом и Люсиндой. Маркус ощущал себя знаменосцем на параде. Не хватало только стяга в руках с призывом, вышитым на нем золотыми буквами: «Неженатый герцог в свободном доступе! Налетай, кому не лень!»

– Прошу прощения, ваша светлость, – шепотом сказала Люсинда, вместе с Маркусом возглавлявшая шествие. – Моя мать не слишком тактичная женщина, – насмешливо и не без раздражения добавила она.

– Пустяки, – ответил Маркус.

По дороге в оранжерею ни он, ни его спутница не произнесли ни слова.

У входа в оранжерею их уже поджидал невысокий мужчина с очень серьезным, испачканным землей лицом. По грязи на физиономии нетрудно было догадаться, что он и есть тот самый знаменитый королевский садовник. Увидев направляющуюся к нему процессию, он просиял. Графиня вышла вперед, оттеснив Маркуса и Люсинду во вторую шеренгу, при этом Маркус невольно прижался к своей спутнице и почувствовал ее аромат. Аромат был цветочный, сладковатый и довольно крепкий. Она пахла совсем не так, как Лили: единственная женщина, с которой он был последнее время настолько близок, что мог беспрепятственно вдыхать ее запах. Вообще-то гувернантки, по крайней мере, по его, Маркуса, представлениям, обычно духами не пользуются. А если и пользуются, то в свободное от работы время. Духи – привилегия дам из общества или дам полусвета.

Отчего-то эта мысль разозлила Маркуса. Углубиться в размышления ему не дала графиня.

– Наша оранжерея, как я надеюсь, вас поразит, и потому я очень рада, что все вы, – в этот момент графиня смотрела на Маркуса в упор, – смогли почтить своим присутствием наш скромный дом.

Графиня кивнула садовнику, и он широко распахнул двери, после чего отошел в сторону, пропуская господ вперед.

Первой вошла графиня, за ней потянулись все остальные. Послышались приличествующие случаю восхищенные восклицания и восторженные возгласы. И, честно говоря, тут было, на что посмотреть, и было, чем восхититься.

Подобно зимнему саду в доме Маркуса, окна занимали бо́льшую часть стен. Но на этом сходство заканчивалось. Здесь чувствовалась рука профессионала: расположение каждого из растений было тщательно продумано. И глазу приятно, и для каждого из растений созданы наиболее благоприятные условия. Растения размещались в разновеликих горшках на подставках разной высоты. Между растениями вились извилистые дорожки, посыпанные, как в саду, кирпичной крошкой. Еще оранжерею украшали садовые скульптуры. Юноши и девы, по большей части ничем не прикрытые, выглядели так, словно были несказанно счастливы тем, что их увековечили в камне и поместили в это помещение. В каждом из четырех углов стояли колонны, на которых один над другим висели горшки с густо цветущими ампельными растениями. Садовые инструменты хранились в безукоризненном порядке в объемистом шкафу со стеклянными дверцами, вдоль тропинок стояли нарядные скамейки, а возле них небольшие столы с освежающими напитками. Радушные хозяева не забыли и про угощение для гостей: аппетитную выпечку и прочие вкусности.

Не каждое семейство могло позволить себе устроить такой роскошный зимний сад. Еще полгода назад, да что там – еще шесть недель назад Маркус считал, что тратить средства, силы и время на обустройство оранжереи по меньшей мере бессмысленно. Однако теперь он увидел, что для семьи, о которой он мечтал, которую он стремился создать, подобный зимний сад мог бы стать одновременно предметом гордости хозяина и увлекательным хобби для домочадцев. И ему вдруг очень захотелось создать такое же чудо у себя, даже если чудо это будет создаваться в основном руками бывшего второго помощника королевского садовника.

– Я в восхищении, – сказал он Люсинде, которая по-прежнему была рядом. Слава богу, она не была разговорчивой, потому что Маркус все равно не слушал бы ее, восхищенно любуясь оранжереей, которой по праву так гордилась ее мать.

Маркус никогда не обращал особого внимания на растения, воспринимая их вполне утилитарно, в основном как средство пропитания. Но, стоя посреди всего этого цветочного великолепия, он не мог не согласиться с теми, кто считал, что ценность растений не только в том, что из них делают хлеб, рагу и даже луковый соус.

– Мама очень гордится своей работой. – Леди Люсинда выдержала паузу и, деликатно прочистив горло, добавила: – Я очень горжусь своей мамой, несмотря на то что она, бывает, ужасно злит меня своей одержимостью садом. – Девушка тихо рассмеялась и сделала признание: – Я больше не могу слушать о том, чем один сорт роз отличается от другого.

Да, розы. Роуз, его дочь, нежный бутон среди шипов его будней. Господи, когда он сделался настолько сентиментальным? Должно быть, виной тому это живописное место. Или живущий в нем поэт-графоман постоянно стремился взять слово, только ему никто его не давал. Тогда понятно, почему ему кажется, что все шейные платки невыносимо сдавливают горло.

– Может, присядем? – предложил Маркус и, не дожидаясь ответа от своей спутницы, потащил ее за собой прочь от толпы восторженно щебечущих дам.

Маркус усадил Люсинду на небольшую деревянную скамью, зажатую с обеих сторон статуями. Одна статуя изображала нимфу, а другая, по всей видимости, кентавра. Или то был неудачно изваянный мужчина с четырьмя толстыми ногами?

– Благодарю, – сказала Люсинда и, повернув к нему голову, спросила: – Как вам нравится в Лондоне? Это ведь ваш первый сезон в статусе герцога?

– Да, первый, – кивнув, ответил Маркус. – Хотя я бывал в Лондоне и до того, как унаследовал титул.

– Должно быть, теперь для вас здесь все по-другому. – Скорее всего, она не хотела его унизить. Должно быть, она не хотела напомнить ему, что титул герцога достался не тому, кто его достоин; хотя, вообще-то, было бы правильнее, если бы герцогом стал тот, кто готовился к этой роли с рождения и успел осознать свою исключительность. Как бы там ни было, она уловила суть. Разумеется, иметь богатство, власть и пользоваться всеми дарованными титулом привилегиями приятно, как приятно тешить себя иллюзией, что за все это не придется платить. Собственно, ему это вполне удавалось до того момента, как в его жизнь вошла Роуз. И тогда он осознал, что быть герцогом не только приятно, но и ответственно. С тех пор он чуть ли не каждый день обнаруживал новые изъяны своего воспитания и образования. Задачу он поставил перед собой архисложную, но в этой сложности была своя притягательность. Маркус все еще помнил, как был счастлив, когда смог продержать ложку на носу даже дольше, чем требовалось, чтобы выиграть спор.

Тем временем леди Люсинда ждала от него ответной реплики, хотя он уже успел забыть о том, что она ему сказала. Ах да. Речь шла о различном восприятии действительности «до» и «после». Что же такое сказать, чтобы не показаться занудой? И вдруг он услышал голос Лили у себя в голове. Явственно, словно она была тут, рядом, и шептала ему на ухо: «Ничего не надо говорить. Всем и так видно, что вы зануда. Самонадеянный, высокомерный осел – вот вы кто».

Маркус невольно улыбнулся.

– Я стал старше, – сказал он леди Люсинде. – И то, что мне приносит удовольствие сейчас, – «к примеру, прогулки с дочерью в парке или подтрунивание над ее гувернанткой в попытке стереть с ее лица лимоннокислую мину», – отличается от того, что я делал пять лет назад, до того, как стал герцогом. – Маркус обошелся без упоминания тех занятий, что доставляли ему удовольствие пять лет назад. В конце концов, он беседовал с леди. Хотя кое-что из его прежних увлечений имело результатом появление на свет его дочери – Роуз. Лишнее подтверждение того, что добро и зло относительны. – Полагаю, вы можете сказать то же о себе? – Красиво разыграно. Эти слова, как представил Маркус, сейчас могла бы шепнуть ему на ухо Лили. «Поддержал разговор, и не только. Преподнес все так, словно ее ответ для вас и важен, и интересен». Так и есть, напомнил себе Маркус. На данный момент Люсинда была лучшей кандидатурой на роль его невесты и будущей жены.

– Да, могу, – со смехом ответила Люсинда. – Пять лет назад для меня самым большим удовольствием было слушать музыку в хорошем исполнении, особенно фортепьянную. Я обожала этот инструмент и даже мечтала стать пианисткой. Можете себе представить такое? – с едва уловимой горечью закончила она.

Маркус чуть отстранился и с деланой серьезностью окинул ее взглядом.

– Должен вас удивить: я могу это представить. Вы определенно гораздо глубже и интереснее, чем может показаться на первый взгляд, леди Люсинда. – Ну вот, он, можно сказать, открыл ей свои намерения. Не то чтобы он сам имел о них достаточно ясное представление. Так что же он намерен делать дальше?

Маркус испытал внезапный приступ панического страха. Взгляд его метался по оранжерее в надежде зацепиться за кого-то или за что-то, что могло бы увести их беседу с прежнего курса.

– Скажите мне, – наигранно бодро вдруг попросил он, – какие из этих цветов ваши любимые?

Леди Люсинда замялась, словно она была сбита с толку этой резкой переменой темы. Как, впрочем, и он сам.

– Мне нравятся дельфиниумы и, конечно, розы. Несмотря на то что моя мать ими одержима, – добавила она с усмешкой. – Но я должна признаться, что самые мои любимые цветы – лилии. Они так торжественны, так элегантны и так живописны. А какой запах! На мой прошлый день рождения отец подарил мне духи, которые пахли лилиями. Я и сейчас ими пользуюсь, – добавила она с несколько нервозным смешком.

Во время последней фразы леди Люсинда подняла руку тыльной стороной запястья вверх, и Маркусу ничего не оставалось, кроме как уткнуться носом в ее руку и вдохнуть ее запах.

Запах не был неприятным. Пожалуй, если бы его спросили, понравился ли ему аромат, он бы сказал, что понравился.

– Очень приятные духи, – проговорил Маркус.

– И мама пообещала мне, что освободит место в зимнем саду под мои лилии. – Еще один немного нервный смешок, вызванный, очевидно, стеснительностью. – Это, наверное, звучит глупо, – начала она.

– Вовсе нет, – промямлил Маркус.

– Но лилии, наверное, трудно выращивать, а мистер Бол один из лучших специалистов по выращиванию лилий – по этой причине мама так стремилась его заполучить. Ради меня, – добавила Люсинда.

– Это же замечательно. И совсем не глупо, – сказал Маркус.

Люсинда улыбнулась.

– Это одна из привилегий людей нашего круга, не так ли? А что касается вас, то с вашим титулом вы можете делать все, что хотите.

Маркус улыбнулся в ответ.

– Что, например? Приказать лилиям расти быстрее или потребовать клубнику в разгар зимы? Или поменять местами…

Маркус замер с открытым ртом на середине фразы. Как ему раньше это в голову не пришло? Клубника зимой, полная перестановка мебели в доме – разве этого он хочет? Он хочет, чтобы Лили была рядом. Всегда. Он хочет на ней жениться.

Ведь он – герцог; и властью, данной ему титулом, он может делать все, что ему нравится, даже если то, что он делает, заставит его новых знакомых из общества испытать шок. Разумеется, они скоро оправятся. А ему не найти лучшей матери для Роуз, не говоря уже о том, что ему не найти никого, с кем бы ему так сильно хотелось провести бок о бок остаток жизни.

Он должен жениться на Лили.

И он сумеет не рассориться с миром, в котором предстоит жить – счастливо жить – его дочери.

Надо просто дать людям время привыкнуть к новым реалиям, а когда скандал уляжется, брак с гувернанткой будет восприниматься не иначе как очередной странностью герцога Резерфорда.

Он женится на Лили.

И тогда он сможет сколько угодно наряжать ее в свои ночные сорочки и потом с наслаждением, не спеша, их с нее снимать. И еще он сможет спать с ней в одной постели, и, возможно, сделать вместе с ней брата или сестру для Роуз. Или и брата, и сестру.

Он должен жениться на Лили.

Внезапно Маркусу стало душно в этом доме. Он почувствовал острейшую потребность немедленно его покинуть. Он должен был как можно скорее вернуться к себе домой, чтобы поговорить с ней, чтобы сказать ей, что ему удалось найти простое и однозначное решение проблемы, которая казалась неразрешимой.

И она была к нему небезразличной. По крайней мере, ей нравилось с ним целоваться. И еще она не станет идти у него на поводу, если решит, что он может чем-то навредить Роуз.

Она – идеальная жена.

Герцог должен задействовать все имеющиеся у него ресурсы для достижения цели. И речь не только о финансовых возможностях, хотя и о них тоже. Герцог должен воспользоваться своим положением, своим влиянием, своими заслугами перед обществом и, самое главное, своими бровями для достижения поставленной цели.