Ну что же, прелюдия длилась больше двух часов, а ему и этого времени было мало. Маркус пытался выровнять дыхание и не дать себе вновь к ней потянуться.

Лили повернулась к нему спиной, и он дрожащими пальцами застегнул ее платье. Неужели все это ему не почудилось? Судя по его возбуждению, нет, не почудилось. Плоть его настоятельно требовала продолжения.

Но он не мог. Не только потому, что это неприлично, но и потому, что это низко и подло. Он прекрасно знал, что Лили – девственница, не говоря уже о том, что она – гувернантка его дочери. А он – не из тех, кто стал бы пользоваться своим положением, чтобы раздобыть такой вот «приз». Хотя он, не моргнув глазом, воспользовался бы своим положением, чтобы получить клубнику в январе. И он знал, что Лили он не устанет желать в любое время года. Лили вновь повернулась к нему лицом, и он увидел, что губы ее припухли от поцелуев. От его поцелуев. От их поцелуев. И грудь ее все еще вздымалась и падала, и дышала она часто и шумно. И она была здесь, рядом, стоит лишь руку протянуть.

– Мне надо идти, – сказала она хрипло. И прозвучали ее слова так, словно она хотела произнести совсем не их. Словно ей было, о чем ему сказать. Ну, разумеется, ей есть, что ему сказать. Он лишь надеялся, что это не что-то вроде: «Я увольняюсь, негодяй» или «Мы никогда больше не станем этим заниматься». Или: «Я не испытываю к вам ничего, кроме похоти».

– Спасибо за то, что помогли мне устроить праздник.

На самом деле Маркус хотел сказать не это, но, честно говоря, он и сам не мог понять, что именно хочет сказать. И даже то, что нужно сказать. И он понятия не имел, что ему теперь делать. Ни разу в жизни он не держал в объятиях женщину, к которой его влекло с такой неудержимой силой. Которая взялась бы штурмовать его угрюмую крепость; которая бросила бы ему вызов; с которой ему бы не хотелось торопить события; с которой он желал бы остаться как можно дольше. Да что уж там, он был бы счастлив, если бы мог быть с ней каждый день, каждую минуту каждого дня и столько лет, сколько ему отпущено.

И это выбивало его из колеи. Путало карты. Он ни в чем не был уверен, даже в том, что хочет сказать.

Лили улыбнулась одновременно застенчиво и с пониманием, и изгиб ее губ так манил, что он едва удержался от поцелуя.

Он хотел ее целовать. Когда она улыбается. И даже тогда, когда она хмурится. Если только она сейчас не скажет ему, что ей не нравится с ним целоваться. Тогда он бы, пожалуй, воздержался. Но, что примечательно, он знал, несмотря на растерянность и утрату ориентиров, что ей нравится с ним целоваться. Что она чувствует примерно то же, что чувствует он сам. Что если бы обстоятельства сложились по-другому, они бы продолжили свои волнующие изыскания, продолжили бы познавать друг друга.

– Тогда я пойду взглянуть на Роуз, – сказала она и, поднявшись, принялась поправлять рукава, лиф и разглаживать юбку.

Она избавлялась от видимых свидетельств их «преступления», несмотря на то что след в его сердце все равно останется навсегда. Не говоря уже о горьком осадке несбывшихся ожиданий и муках фрустрации, на которую он себя обрек.

– Тогда спокойной ночи, – произнес, с трудом проглотив комок в горле, Маркус.

Она собралась проведать Роуз. Роуз, которой больше других нужно, чтобы его имя осталось чистым и незапятнанным. Роуз, для которой он и нанял эту женщину: достойную, честную женщину, – чтобы она учила его дочь тому, чему не мог научить ее он.

– Спокойной ночи, – сказала Лили и медленно направилась к двери. Дверь открылась, и она переступила порог и унесла с собой что-то невероятно важное.

Когда дверь за ней закрылась, Маркус откинулся на спинку дивана и потер лицо ладонями.

Когда он вышел из кабинета, дом спал. Он так и не пришел ни к какому заключению. По крайней мере, ни к какому разумному заключению. Что бы ни происходило, самое главное – это обеспечить Роуз достойное будущее и оградить ее от неприятностей сейчас. Никогда прежде Маркус не ставил интересы других людей выше собственных. И никто никогда не считал его интересы приоритетными. Похоже, его знакомство с этой стороной жизни несколько запоздало. Хорошо, что оно вообще состоялось. Внезапно с новой силой вспыхнула в нем неприязнь к родителям, относившимся к своим родительским обязанностям спустя рукава. А ведь они могли бы участвовать в его воспитании, могли бы вести его по жизни, любить его – но любви предпочли безразличие. Лишь брату его доставались те жалкие крохи внимания, что они бросали своим отпрыскам.

Впрочем, теперь, когда он знал, чего они были лишены, он испытывал к ним разве что жалость.

Маркус медленно поднялся на второй этаж. У него было ощущение, что весь его мир распахнулся и перевернулся одновременно. В холле второго этажа слуги оставили горящие свечи. Они знали о привычке хозяина бродить по ночам и по-кошачьи, крадучись пробираться к себе.

Ее дверь была в нескольких футах отсюда и выходила на другую сторону. Справа от двери в комнату, в которой спала его дочь. Два самых дорогих ему человека.

Он не мог постучать в дверь Лили без очень основательной на то причины (и желание снова ее поцеловать основательной причиной не являлось). Маркусу пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не сделать того, чего ему хотелось больше всего на свете; то, чего он никогда не делал прежде.

Он нажал на ручку и открыл дверь в свою пустую спальню. Им владели смешанные чувства: разочарование оттого, что Лили не догадалась прийти сюда раньше его, и облегчение оттого, что у нее хватило рассудительности не совершать непоправимое.

Миллер выложил на одеяло его ночную сорочку. Маркус заранее сказал своему камердинеру, чтобы тот его не дожидался. Хорошо, что Миллер уже спит. В своем теперешнем состоянии Маркус запросто мог сболтнуть лишнего, тем самым открыв ящик Пандоры.

Итак, он был в рубашке. Следовательно, он успел ее надеть, хотя не помнил, как это делал. Тем не менее он прекрасно помнил, как она сняла с него рубашку, стащила с плеч и уронила на пол. Досадно, что не ее руки будут сейчас ее снимать. Затем идет очередь брюк. До них она не добралась, а жаль.

Сняв нижнее белье, Маркус натянул ночную сорочку. Мягкий хлопок сейчас касался тех мест, которых касалась Лили: его плеч, его предплечий, его груди.

Сегодня трогать себя нет смысла. Теперь, когда он познал прикосновения ее пальцев, познал на ощупь ее грудь и знал, как она выглядит, все, что бы он ни сделал с собой, будет лишь слабым эхом того, что он испытал наяву. И даже если кратковременное облегчение он получит, но настоящее, глубокое удовлетворение так и не придет.

Так что же за жизнь его ждет?

Маркус задул свечу и провалился во мрак.

Роуз ждала его на завтрак, и она уже теряла терпение. Лили тоже его ждала, но ею двигали иные мотивы. Как он поведет себя с ней? Может, ее поведение его шокировало? Может, он пожелает ее уволить?

И хочет ли он повторения вчерашнего?

Лили почти не спала, все думала. Ей много о чем надо было подумать, и еще о большем надо было не думать. Не думать о том, какое было у него лицо, когда он отпрянул с боем часов. О его глазах в этот момент, таких беспомощных от желания. О том, какой твердой была его грудь на ощупь и как он вздрагивал под ее прикосновениями. О том, что она чувствовала, когда его язык наполнил собой ее рот, и как она прикусывала его губу.

Бо́льшую часть ночи она провела, не думая обо всем этом. Пытаясь не думать.

И потому, не застав его в комнате для завтрака, Лили испытала облегчение. Только вот Роуз то и дело подскакивала, чтобы заглянуть в приоткрытую дверь и проверить, не идет ли герцог по коридору. Из-за того, что она постоянно отвлекалась, девочка пролила чай. И только когда они с Роуз шли в классную комнату, они увидели, как герцог спускается по лестнице. Лили была рада, что он полностью одет. Потому что вдруг вспомнила, что не должна думать о том, как его горло – без шейного платка – судорожно сжималось вчера в кабинете при свечах.

– Герцог! – сказала Роуз и схватила его за рукав.

Он покачал головой, встретился взглядом с Лили, затем опустил глаза на Роуз.

– Что, малышка? – спросил он, погладив дочь по голове.

– День сегодня хороший. Мы должны погулять, – произнесла Роуз приказным тоном, очень похожим на обычный тон герцога.

Он глубоко вздохнул, и Лили поймала себя на том, что боится дышать. Скажет ли он «нет», чтобы не быть с ней? Или скажет «да», чтобы быть с ней?

А может, он вообще не включает ее в уравнение, когда решает задачу о том, идти гулять или нет?

Ни один из ее вопросов не имел однозначного, удовлетворяющего ее ответа. И потому она просто ждала, затаив дыхание.

– Конечно. – Герцог вытащил из кармана часы и, нахмурившись, взглянул на циферблат. – Сегодня вечером меня не будет, и до выхода мне надо сделать кое-какие дела. Но мы можем погулять сейчас, если вас это устраивает. – Он посмотрел на Лили. – Если прогулка впишется в расписание ваших занятий. Что скажете?

Он говорил четко и связно. Только по делу. Никакого намека на эмоции. Впрочем, говорить эмоционально при Роуз ему, наверное, не следовало. Как бы там ни было, не получив столь желанной информации, Лили испытывала разочарование. Возможно, разочарование, что она испытывала сейчас, было примерно одного порядка с тем, что она испытала вчера ночью, когда лишилась возможности заниматься тем, чем заниматься так хотелось.

– Мы все успеем, – сказала Лили. – Не так ли, мисс Роуз?

Наверное, обращение к воспитаннице было проявлением трусости, но, с другой стороны, ее воспитанница была важнее, чем она или ее чувства. В конце концов, Лили на герцога работала, и об этом как раз не стоило забывать.

– Да! Я пойду за своей пелериной.

Роуз бегом бросилась наверх, оставив Лили и Маркуса на лестнице вдвоем.

– Вы хорошо выспались, я надеюсь? – спросил он.

Она посмотрела ему в глаза и невесело улыбнулась.

– Не очень хорошо, должна признаться. Слишком много мыслей.

И переживаний.

Он, судя по всему, испытал облегчение. Как будто он боялся, что она скажет что-то другое. Как может мужчина, который всегда считает себя правым, не понимать, какое влияние оказывает на окружающих? Или, если быть точнее, на одно конкретное лицо в его окружении, а именно на нее, Лили?

– Я тоже плохо спал. Нам надо кое-что обсудить.

Странно, но это его заявление не вызвало у нее тревоги. Вернее, куда большую тревогу у нее вызвал его вежливый тон. По его лицу она видела, что он чувствует примерно то же, что чувствует она.

Роуз вернулась до того, как Лили успела ответить. В руках у девочки были пелерина и кукла Мэгги.

– Я готова, – объявила она и встала между ними на ступеньку.

– Пойдем, – сказал герцог, бросив еще один быстрый взгляд на Лили.

В парке было много людей, что неудивительно при такой неожиданно хорошей погоде. Сегодня было по-весеннему солнечно.

– Жаль, что вчера не было солнца, – произнесла Лили. Они втроем шли по дорожке между клумбами.

– Единственное, что было не в нашей власти, это погода, – проговорил герцог. – А все остальное было безупречно.

– За исключением одной девочки, – как бы невзначай обмолвилась Роуз.

– Какой девочки? – одновременно спросили герцог и Лили.

– Той, что назвала меня бастардом. – Роуз пожала плечами. По-видимому, эту привычку она переняла у отца. Если бы с такой же быстротой и легкостью она запоминала названия цветов!

– Она еще что-нибудь сказала? – сквозь зубы процедил герцог.

Роуз снова пожала плечами.

– Нет, только это. Я ей сказала, чтобы она замолкла.

У Лили в горле встал ком. Итак, то, чего она так опасалась, уже началось. В свете уже строят предположения о том, кто мать этой девочки, а то, что ее отец герцог Резерфорд, и так всем понятно. И еще наверняка недоумевают, зачем герцог решил поселить у себя в доме свою незаконнорожденную дочь, и пытаются угадать, какие у него дальнейшие планы в отношении этого ребенка. Потому что любая юная леди, которая захочет выйти за герцога замуж, должна будет принимать в расчет еще и Роуз. Или не должна, если ее можно отправить в деревню с глаз долой.

– Ты правильно сделала, Роуз. Но на этом дело не закончено.

Маркус присел на корточки, чтобы глаза их были вровень. Лили хотела отойти в сторону, чтобы не мешать их разговору, но Маркус схватил ее за край плаща, заставив остаться.

– Я не был женат на твоей матери, но это не значит, что ты сейчас не являешься частью моей жизни. Я люблю тебя. Ты – моя, а я – твой.

Едва ли это заявление могло быть в полной мере понято четырехлетней девочкой, но двадцатичетырехлетняя Лили едва не разрыдалась.

– Ты понимаешь? Я не хочу, чтобы тебе хоть раз пришло в голову, что в моем доме тебе не рады, лишь потому что я не был женат на твоей маме.

– Ладно, поняла, – рассеянно сказала Роуз. Поверх отцовского плеча она смотрела на играющих на лужайке детей. – Вон там есть девочки, которые вчера были на празднике. Можно мне поиграть с ними?

Герцог распрямился и кивнул.

– Конечно. Мисс Лили тебя проводит.

Лили поспешно вытерла глаза, взяла Роуз за руку и повела к детям.

– Она не захотела, чтобы я стояла рядом. Она хочет нас видеть и хочет, чтобы мы могли ее видеть, но издали. – Роуз говорила ей об этом тем же непререкаемым тоном, каким бы мог говорить ее отец. Лили изо всех сил сдерживала смех.

– Так, может, сядем? – предложил герцог, указав на скамейку, с которой можно было наблюдать за играющими детьми.

– Конечно. Если только… Если только вы не желаете вернуться домой. А я бы присмотрела за Роуз?

Герцог презрительно хмыкнул, давая ей понять, что такого желания у него просто не могло возникнуть.

– Я останусь, если только вы не желаете, чтобы я ушел.

– Нет, конечно, я этого не желаю. – Лили села на скамейку, поплотнее запахнув плащ, чтобы ее не продуло.

Герцог сел рядом.

– О прошлой…

– Мы должны обсудить…

Обе реплики они произнесли одновременно.

– Давайте вначале вы, – сказал герцог, небрежно взмахнув аристократичной узкой рукой с длинными пальцами.

– Хорошо. Я просто хотела сказать, что это ничего не меняет в наших отношениях. – Лили прочистила горло. – То есть я не жду от вас ничего, притом что мы… То есть после того, что мы делали вчера ночью.

Лили чувствовала, как горит ее лицо.

– Ничего не изменилось?

Судя по его голосу, он не был этому рад. Девушка повернулась к нему лицом.

– Ваша светлость, это не может повториться. Вы это знаете. Я это знаю. Мы оба это знаем.

Она повернулась к нему в профиль. Смотреть на деревья было гораздо спокойнее.

– Хотел бы я… – начал он, но Лили остановила его, подняв руку.

– Мы не можем желать того, что не можем иметь. Я уже давно это усвоила.

Молчание длилось несколько долгих секунд. Когда он заговорил вновь, голос его был на грани срыва.

– Я тоже думал, что усвоил эту истину. Я рос, мечтая о том, чего не мог иметь: о родителях, которым я нужен; о брате, с которым у меня есть хоть что-то общее; о цели в жизни.

Лили скорее почувствовала, чем увидела, что он развернулся к ней лицом. Неужели он наконец решился заговорить с ней о самом сокровенном, самом наболевшем. Признаться в том, о чем она и так догадывалась.

– Я свыкся с тем, что мои мечты недостижимы, и перестал мечтать. Но все изменилось в тот день, когда в моей жизни появилась Роуз… и вы.

– Расскажите мне о себе. О своей жизни, – попросила Лили. Она зажала ладони между коленями – не столько, чтобы их согреть, сколько ради того, чтобы справиться с желанием прикоснуться к нему. – Я так мало о вас знаю.

Не совсем так. Она знала о нем не так уж мало, но не потому, что он много о себе рассказывал.

– Вы знаете, кто я. – Этот негромкий, но богатый обертонами голос звучал в ней как музыка, которую слышишь сердцем.

– Вы знаете, какой я, – повторил он, и эти слова пробудили в ней желание взять в ладони его лицо и поцеловать в губы. Чтобы не на словах, а на деле показать ему, что она к нему чувствует.

Но она не могла его целовать.

– Мои родители… – продолжил Маркус и замялся. – Скажем так, мои родители не очень-то хотели иметь детей. Нас было всего двое – двое сыновей. Мой старший брат почти во всем походил на отца. Во всяком случае, в том, что моему отцу казалось важным. Он был сложен как атлет, любил спорт, был упрям и горд и смотрел на тех, кто ниже его, с таких недосягаемых высот, что они превращались для него в мелких букашек. – Он помолчал и, вздохнув, добавил: – И я для него тоже был не больше и не важнее мелкой букашки.

Атлетически сложенный, упрямый и гордый? Похоже, у них с братом было немало общего. Но Лили не стала озвучивать свой вывод.

– И потому для моих родителей существовал только Джозеф. Меня в одиннадцать лет отправили в школу, и когда я бывал дома, то больше времени проводил со слугами, чем с родителями и братом. Я уже тогда понял, что просить то, что ты хочешь, у родителей бесполезно. Надо либо умерить желания, либо самому добывать то, что хочется.

Это многое объясняет.

– А ваш брат?

Маркус грустно вздохнул.

– Только за год до своей смерти Джозеф стал наследником герцога. Предыдущий герцог Резерфорд умер бездетным, но у него были братья, у которых имелись дети. Никто не ожидал, что Джозеф окажется самым близким из родственников покойного герцога. А потом и Джозеф умер.

– Выходит, вас не готовили с детства к тому, что вы станете герцогом.

Он уже говорил об этом раньше, но Лили не догадывалась, насколько далек он был от того мира, который зовется высшим светом.

– Нет, меня никто к этому не готовил. Полагаю, меня воспитывали как будущего джентльмена, но не как будущего лорда. Мой отец перепоручил все дела, связанные с имением, своему управляющему. После смерти отца бразды правления принял мой старший брат. Всякий раз, когда я предлагал свою помощь, меня просили уйти и не мешать.

– Должно быть, вам было обидно.

Маркус пожал плечами. Этот жест имел множество значений, как и приподнятая бровь. Все зависело от нюансов. На этот раз, кажется, герцог хотел изобразить безразличие, тогда как на самом деле ему просто не хотелось признаваться в том, что боль все еще дает о себе знать. Несладко, должно быть, ощущать себя изгоем лишь потому, что родителям не до тебя.

– Я выжил. И мне не пришлось страдать. Мой отец был богат, я получил самое лучшее образование, и мне никогда не приходилось думать о том, как добыть себе пропитание и кров. В отличие от многих других.

«В отличие от меня», – подумала Лили.

– У Джозефа в голове гулял ветер, – угрюмо процедил Маркус. – Он стал наследником герцога и внезапно возомнил себя неуязвимым. К тому времени оба наших родителя умерли, и у него не осталось никого, кроме нелюбимого младшего брата, кто мог бы отговорить его от глупых и опасных авантюр. Я предупреждал брата о том, что купленная им лошадь непредсказуема и слишком норовиста, чтобы садиться на нее без соответствующей подготовки. Но он посмеялся надо мной, назвав трусом.

Звуки детского смеха, что доносились сюда, согревали душу Лили. Маркус рассказывал о своем прошлом, и это прошлое совсем не было похожим на его будущее. А будущее его было здесь, рядом. Роуз была его будущим, и он сделает все, чтобы оно было светлым и радостным.

– Джозеф решил покататься на Ночке после того, как изрядно выпил. Он попытался перепрыгнуть через ограду и был сброшен. Он умер мгновенно. Ночку тоже пришлось пристрелить.

Лили огляделась и, не увидев никого поблизости, взяла Маркуса за руку.

– Я очень вам сочувствую, – тихо сказала она.

Он стиснул ее руку.

– Нельзя сказать, что мы дружили с братом. Джозеф был ко мне так же безразличен, как и мои родители. – Он пытался сделать вид, что ему все равно, но эта его неудачная попытка изобразить безразличие растрогала Лили почти до слез.

– Джозеф – родной вам человек. Смерть близких людей – всегда горе.

– Родной человек, – задумчиво повторил Маркус. – Я никогда не чувствовал, что у меня есть родня. Никогда не ощущал себя полноправным членом своей семьи. И неполноправным тоже. Пожалуй, у меня действительно не было настоящей семьи, пока не появилась Роуз. – Лили показалось, что он хотел добавить «и вы», но, когда он этого не сделал, испытала скорее облегчение, чем разочарование.

– Какой была мать Роуз? Роуз мне почти ничего о ней не рассказывала, разве что упомянула о том, что ее мама работала в пабе.

Маркус вытянул свою кисть из-под ее руки и скрестил руки на груди.

– Она была… Могу лишь сказать, что она не была женщиной из вашего круга общения.

«Ну, это еще как посмотреть», – подумала Лили. Но она не могла рассказать ему о своем прошлом, о том, что ей с ее послужным списком не место рядом с девочкой, чье будущее так сильно зависит от того, насколько безупречно ее настоящее.

– С матерью Роуз мы встречались месяца два или три, и когда она сказала мне, что ждет ребенка, я предпочел откупиться. Я не хотел этого ребенка и не желал ничего о нем знать. – Маркус невесело усмехнулся. – Я поступил так, как наверняка поступил бы мой брат – уладил проблему с помощью денег, не утруждая себя мыслями о последствиях своих действий. Мне за себя стыдно.

– Вы, по крайней мере, помогали ей финансово. Роуз не голодала, с ней хорошо обращались. Она худенькая, но не истощенная. И о матери она говорит хотя и нечасто, но всегда с теплом.

Маркус долго молчал, а потом со вздохом признался:

– Я даже не помню лица ее матери. Странно, но едва я увидел Роуз, я почувствовал, что должен поступить правильно. Вернее сказать, не по правилам, а по совести. Так, чтобы Роуз не пострадала. И не из внезапно проснувшегося альтруизма. Просто я в этот момент понял, что чем лучше будет жить Роуз, тем лучше будет житься мне.

Да, все так. У Роуз все должно быть самое лучшее. И, конечно, она должна жить в полной семье. Поэтому ее отец и занимался сейчас поиском подходящей мачехи для Роуз – юной столичной леди из высшего общества, а не дочери мелкого помещика, который промотал все, что имел. Не женщины, которая работала в борделе.

Герцогу следует остерегаться сильных эмоций, но, если их не избежать, ни в коем случае нельзя держать чувства в себе, поскольку это вредит пищеварению и вызывает недомогание.