Этот зал мало чем отличался от бального зала в доме графа Деймонда, и потому Маркусу пришлось поднапрячь мозги, чтобы придумать подходящую фразу. Не мог же он сказать что-то вроде «этот зал большой» или «в нем имеются окна». Ему явно не хватало навыков. Все потому, что он мало практиковался. Надо было попросить мисс Лили привести ему примеры того, что принято говорить о помещениях, в которых находишься, чтобы при этом не выглядеть ни слишком грубым, ни слишком глупым.

Маркус так и не придумал, что сказать по поводу стоящих в каждом углу зала высеченных из мрамора детей, уныло смотрящих себе под ноги. Как видно, их расставили по углам в наказание. Честно говоря, смотреть на эти мраморные изваяния было так же тягостно, как им, верно, там находиться.

От необходимости лгать и выкручиваться Маркуса избавил Смитфилд.

– Кого я вижу! Вы, я смотрю, вновь решили почтить своим присутствием нашу скучную компанию. И не могу не сделать вам комплимент: выглядите вы безупречно.

Смитфилд открыто над ним насмехался, и Маркус терялся в сомнениях: то ли заехать своему новому лучшему другу по физиономии, то ли учтиво поклониться, сделав вид, что не заметил насмешки. Пожалуй, с точки зрения долгосрочной перспективы нос ему лучше в кровь не разбивать. А ведь так хочется.

– Спасибо, – с легким поклоном сказал Маркус. – Я принял к сведению ваш совет «не дразнить гусей» и потому не взял с собой кота в корсете.

– Я слышал, вы взяли за правило бывать в обществе не только вечером, но и днем. Я вам сочувствую. Знаю по опыту, что эти визиты требуют от джентльмена больше мужества и стойкости, чем вальс с разгневанной кошкой.

– Я нанес всего один такой визит, и, да, танцевать вальс значительно легче и приятнее. Действительно ли все леди говорят одно, тогда как думают совершенно иное?

Смитфилд вскинул бровь.

– Я бы очень удивился, если бы, беседуя с неженатым герцогом, хоть одна девица на выданье решилась говорить правду.

«И даже если ты – лысый карлик с бородавкой на носу, любая юная леди будет смотреть на тебя как на принца».

За исключением одной девицы. Нет, это слово – «девица» – ей не к лицу. Она была взрослой, сложившейся личностью. Возможно, Роуз вырастет такой же – не запуганной им, вернее сказать, его титулом. Она ничего от него не требует. Разве что однажды Лили сказала: «Маркус, я хочу этого».

– Итак, если все обстоит так, как вы говорите, надо ли мне считать всех юных леди лживыми лицемерками? Как-то не хочется иметь дело с теми, кто нас обманывает, вы не находите?

– Не все леди лгут, – сказал Смитфилд, кивком указав на барышню, что проплыла мимо них, вальсируя с пожилым джентльменом. – Гостья моей сестры, мисс Блейк, не могла бы солгать даже под пыткой.

– Но ведь не от врожденной правдивости или большого ума, – прокомментировал Маркус.

Смитфилд усмехнулся и кивнул.

– Это, конечно, так. Но, по крайней мере, с ней можно не бояться исчерпать тему разговора слишком быстро.

– Можно, если вам не страшно до бесконечности мусолить одно и то же.

– Леди Люсинда приятная барышня, – произнес Смитфилд. – Вон она, там, в дальнем углу.

– Да, очень приятная, – согласился Маркус, отдавая должное ее ладной фигуре, горделивой осанке и невозмутимому выражению лица. И вдруг его пронзила неприятная догадка. – Не хотите ли вы сказать, что она вас интересует?

Смитфилд поспешил развеять его подозрения.

– Нет, нет. Ее отец граф, и он высоко метит. Птице моего полета так высоко никогда не взлететь. – Маркус услышал в голосе Смитфилда нечто такое… Не поддающееся однозначному определению. Но это что-то отбило у Маркуса желание продолжать разговор о леди Люсинде.

– Так я могу назвать вас счастливчиком? – спросил Смитфилд с деланым безразличием. Настолько фальшивым, что у Маркуса не осталось сомнений в том, что именно он услышал.

– Пока я лишь осваиваю незнакомую территорию и ничего не хочу решать, пока не буду знать точно, на что иду.

Смитфилд посмотрел на Маркуса так, словно впервые увидел. Или, вернее сказать, словно понял о нем что-то такое, о чем раньше и не подозревал.

– Ну что же, я желаю вам найти то, что вы ищете.

Странное дело, эти слова Смитфилда показались Маркусу причудливо искаженным эхом его собственных слов. Слов, сказанных до того, как в жизнь его вошла Роуз. Маркусу хотелось сказать, что он уже нашел то, что искал. Он нашел девочку, маленькую, лет четырех, которой он нужен. Но ведь это еще не все, так? Маркус знал, что этого мало и ему, и Роуз. Он хотел, чтобы кто-нибудь любил Роуз так же сильно, как ее уже любил он. Чтобы это была та, что станет заботиться о ней, следить за ее учебой. Та, у которой и для него, Маркуса, хватит душевного тепла.

Та, что будет говорить то, что думает на самом деле. Та, с которой ему не придется постоянно ломать голову над расшифровкой закодированных сигналов. Та, что действительно хочет быть рядом с ним и рядом с Роуз. С ними обоими.

Женщина, очень похожая на Лили.

Эта мысль иглой вонзилась Маркусу в мозг и напрочь там засела. Маркусу хотелось завыть в голос, но ведь в приличном обществе не принято выть в голос, верно? Что бы о нем подумал Смитфилд, граф Деймонд и прочие? А ведь он, Маркус, так хотел, чтобы они признали в нем своего.

Почему она не леди Люсинда?

Почему она не женщина его круга, тогда его интерес к ней не вызвал бы ни у кого нареканий.

Зачем ему титул, который доставляет одни мучения? Зачем ему титул, который наделяет его совершенно ненужной ему исключительностью; который делает его похожим на зверя в зоопарке или, того хуже, на распятого под микроскопом экзотического жука!

Но сколько ни задавай себе риторические вопросы, факт остается фактом: он принадлежит высшему обществу, а она – нет. И значит, вместе им не быть.

Извинившись, Маркус покинул Смитфилда и направился к леди Люсинде с тем, чтобы пригласить ее на танец.

– Похоже на дождь. – Герцог стоял у окна, медленно потягивая кофе. Лили знала, что герцог пьет кофе, потому что он зарычал на бедного Джона, когда тот попытался дать ему чаю.

Роуз соскочила со стула и подбежала к отцу.

– Значит, прогулки не будет? – тихо и грустно спросила она.

Герцог обернулся, и Лили увидела его перекошенное от боли или ярости лицо. Но он поразительно быстро справился с собой и в следующее мгновение уже смотрел на дочь с заботой и любовью. Но боль или ярость остались в глазах. Если подумать, заботливость и любовь вполне могут уживаться и с яростью, и с болью. Разве не так?

– Прогулки не будет, но мы найдем, чем заняться. Не так ли, мисс Лили? – спросил он, подняв на нее взгляд.

У Лили перехватило дыхание.

– Разумеется, ваша светлость. Играть можно, и не выходя из дома.

В уголках его глаз на мгновение появились лучи-морщинки. Всего на мгновение, чтобы она успела их заметить. Но едва ли их заметил кто-то еще.

– В библиотеке есть карты. – В их библиотеке.

– Томпсон знает, где их искать. А я попытаюсь вспомнить, как играть в снап. Хотя, пожалуй, не вспомню. А вы знаете, как играть в снап, мисс Роуз?

Роуз покачала головой.

– Нет. Но мисс Лили может меня научить. Она хороший учитель. – От этих искренних и потому особенно ценных слов и еще от безусловной веры ее подопечной в то, что ее гувернантка все знает и умеет, у Лили на глазах едва не выступили слезы. С каких это пор она стала такой сентиментальной? А ведь совсем недавно она, как ей казалось, по праву считала себя сильной, сдержанной и педантичной. Одним словом, высокопрофессиональной гувернанткой.

– Значит, договорились. Я пойду за картами, и мы соберемся в гостиной – розовой гостиной, сегодня после полудня. Скажем, часа в два. А до этого времени я должен кое-куда успеть.

Ну да, конечно. Засвидетельствовать свое почтение юным леди на выданье. Он ведь должен подобрать для Роуз достойную мачеху. Которая за всю свою жизнь не допустила ни одного промаха, разве что разок наступила во время танца партнеру на больную мозоль. Или потеряла перчатку. И среди претенденток на звание его жены нет ни одной, которой пришлось бы зарабатывать себе на жизнь. Работать, страшно сказать, в борделе! Нет среди них и тех, кто вынужден скрывать свое прошлое, чтобы обеспечить будущее.

И нет среди них девиц, способных оценить по достоинству его грубоватый шарм, его неспособность продержаться гладко выбритым больше пары часов, его нелюбовь к шейным платкам и его ночную сорочку. Да, да, ту самую, в которой она спит уже которую ночь подряд.

Общению с ней он, разумеется, предпочтет глупую болтовню мисс Блейк.

Ее отчетам об успехах Роуз он предпочтет отчет управляющего его новым поместьем, а также советника по финансам и банкира.

В голове его, забитой важными цифрами и планами, нет места для какой-то там гувернантки, перед которой у него нет никаких обязательств, в отличие от живущих на его землях крестьян или членов палаты лордов, ждущих от него предложений по совершенствованию законов.

На исполнение герцогской повинности ушло три часа. Не так уж много, если сравнить рабочий день герцога с рабочим днем мальчика-трубочиста. И работа у герцога, скажем честно, непыльная. Но невыносимо скучная. Уж лучше бы он изучал трактат о новых методах ведения сельского хозяйства или писал собственный трактат на тему ему близкую и хорошо изученную, скажем, о танцах с котами. Но, увы, он вынужден заниматься не тем, чем хочет, а тем, к чему его вынуждают обстоятельства. Пусть и с немалыми сомнениями, но он согласился принять титул герцога, и теперь осталось только вжиться в образ. И, кажется, первый шаг к этому сделан.

Сегодня, выслушивая отчет управляющего о предстоящей посевной, о необходимости поднять арендную плату, с тем чтобы провести ремонтные работы, Маркус прозрел. Он понял, что такое быть герцогом. Но понял – не значит, что он захотел взвалить на себя весь груз ответственности. Он по-прежнему не желал ничего знать об этой скучной материи. То есть он был и оставался безответственным трусом.

Маркус знал за собой немало недостатков, но мириться с собственной трусостью он не мог. И потому, нацепив на лицо вежливую улыбку, принялся делать заметки по ходу доклада, кивал в нужных (как он надеялся) местах и повторял про себя, что оно того стоит. Что он старается не столько для себя, сколько для Роуз и для многих других, кто, так или иначе, зависит от герцога Резерфорда.

– И если мы отдадим часть земель, которые сейчас используются для выращивания сельскохозяйственных культур, под промышленные предприятия, ваши прибыли значительно возрастут. Разумеется, не сразу, а через несколько лет.

«Какой же он зануда, этот мистер Волдекотт», – думал Маркус. Советник по финансам говорил уже час, и весь этот час, стоя перед герцогом, он нервно мял свою шляпу, искушая Маркуса вырвать ее из рук докладчика, пока он ее окончательно не испортил.

Но Маркус вовремя спохватился. Солидному герцогу не пристало валять дурака. А жаль.

Мистер Волдекотт выступал перед ним последним, третьим по счету. Слава богу, на этом муки Маркуса закончатся. Банкир, мистер Митчелл – высокий, худой, с жиденькими усиками и усталым голосом, и управляющий, мистер Берд – плотный, лысый, с напористой манерой речи – уже ознакомили герцога Резерфорда, то есть его, Маркуса, с положением дел в его пенатах. То есть открыли ему глаза на то, чем именно он владеет и в каком количестве.

Герцог Резерфорд богат. Очень и очень богат. Чтобы понять это, у Маркуса, слава богу, ума хватило.

Но чем больше богатства, тем больше ответственности, и бежать от нее Маркус больше не собирался. Не только ради Роуз, хотя ее появление стало для него толчком в нужном направлении, но и ради себя. Чтобы доказать хотя бы только самому себе, что человек, которого называют герцогом Резерфордом, достоин не меньшего восхищения, чем титул, который он носит.

Эта цель пугала своей недостижимостью. Почти так же, как и другая его цель: стать для Роуз лучшим отцом на свете. Но на пути ко второй из упомянутых целей встречались, к счастью, не одни только тернии, а, к примеру, совместные с дочерью прогулки в парке. Или совместные чаепития.

– Это вы! – Роуз вскочила со стула и бросилась к двери. Обхватив ноги отца, она прижалась щекой к его коленям. Через голову Роуз Маркус улыбнулся Лили.

– Я рад, леди, что наконец оказался с вами. Вы не представляете, через что мне пришлось сейчас пройти! Жутко вспоминать.

Вот, значит, как обстоят дела с его ухаживаниями. Лили старалась не показывать свою радость слишком демонстративно.

– Сюда, пожалуйста, – сказала Роуз и, взяв отца за руку, повела к столу. – Ваше место тут, – строго заявила она, указав на стул, который он занимал в прошлый раз.

– Как прикажете, миледи, – ответил он с ухмылкой и низко присел, потому что по-другому на детский стул ему было не сесть. С коленками, задранными до подбородка, герцог должен был бы смотреться нелепо. И он действительно был смешон в этой позе, но обворожительно смешон. Его желание во всем угождать дочери было таким трогательным!

– Мы нашли карты, ваша светлость, – сообщила Лили и, подойдя к буфету в дальнем углу класса, взяла колоду. – Вернее сказать, Томсон сумел их найти. – И только благодаря Роуз, сумевшей очаровать сурового Томпсона, дворецкий не убил взглядом Лили, попросившую его об услуге.

– Так во что мы сегодня играем? – Герцог смотрел на нее и на Роуз, приподняв одну бровь. Лили уже научилась читать по его бровям. Сейчас бровь его зависла в положении, которое означало доброжелательный интерес. Теперь она уже никогда не спутает это выражение с другим, которое можно перевести как «немедленно исполняйте то, что надлежит. И не задавайте вопросов. Вы недостойны того, чтобы со мной общаться». Надо сказать, что чисто зрительно между двумя этими столь разными выражениями различие было ничтожным.

– В снап, – сказала Роуз, всем своим видом демонстрируя отцу, что она думает по поводу его удручающе короткой памяти.

– Вы не напомните мне, как в него играть? Или, точнее, расскажите мне, как в него играть, потому что я никогда прежде в эту игру не играл. – Губы его на мгновение вытянулись в струнку, и Лили мысленно сделала еще одну зарубку: в его детстве вечеров, проведенных за дружной игрой в карты, не было. В отличие от ее детства. И она еще на что-то жалуется!

Впрочем, у каждого из них троих были свои счеты с детством. Неудивительно, что им так легко вместе. Настолько легко, словно они… семья.

Лили крепко-накрепко запретила себе развивать эту мысль.

– Конечно, ваша светлость. Вы хотите объяснить герцогу правила или лучше это сделать мне?

– Объясняйте. Я разрешаю, – облагодетельствовала ее Роуз.

– Снап! – воскликнула Лили. Они играли уже час, и у нее бока ломило от смеха. Она ни разу не выиграла: пять раз выигрывала Роуз, и один раз умудрился выиграть герцог. Но, несмотря на фатальное невезение, Лили давно не получала такого удовольствия.

Надо было уточнить: удовольствия от игры в карты, потому что она, конечно, получала куда более сильное удовольствие, и это было не так уж давно. Только она запретила себе об этом думать.

Герцог – случайно или нарочно – научился играть не сразу, что означало, что Роуз то и дело читала ему нотации, объясняя, что он делает не так, и предлагала ему всякие способы повысить свои шансы на выигрыш. Лили не могла не заметить, как теплел его взгляд, когда Роуз объясняла ему, как важно кричать сразу, как только заметишь совпадение, и он несколько раз ловил ее взгляд, и от его улыбки у Лили теплело на сердце.

Эти двое – отец и дочь – были удивительно похожи, и, не зная обстоятельств их встречи, никто бы не поверил, что они знакомы всего пару недель. Роуз теперь тоже приподнимала бровь, как ее отец, и взгляд ее говорил то же, что и его взгляд: мол, они правы, а все прочие… менее правы.

– Мисс Лили, с вами все хорошо? – Его низкий бархатистый голос вызывал в ней какие-то особые вибрации и токи, несущие воспоминания о том, чего никогда не было. Герцог, разумеется, снял смокинг и шейный платок – ведь он был у себя дома и имел полное право снимать все, что ему мешает. Какие могут быть возражения? И у нее не было бы никаких возражений, если бы… Если бы она смогла найти способ не думать о некоторых вещах, о которых она не могла не думать, когда он к тому же еще и закатал рукава рубашки, демонстрируя крепкие предплечья и сильные запястья. Право же, как при его образе жизни ему удается держать себя в такой хорошей физической форме? Лили понятия не имела как, но факт был налицо: герцог и в самом деле был крепок и подтянут. Лили знала об этом по собственным ощущениям, когда гладила его по спине. И грудь его была такой твердой, когда она прижималась к ней!

– Да, ваша светлость? – Девушка вытянулась на стуле, демонстрируя образцовую осанку. Словно одна только образцовая осанка превращала ее в образцовую гувернантку.

– Мисс Роуз спрашивала, не могли бы мы снова порисовать?

– Чтобы вы могли повторить триумф? – с едва заметной насмешкой спросила Лили.

Он улыбнулся, давая понять, что почувствовал ее колкость.

– На этот раз я бы предпочел роль зрителя. Мы могли бы поговорить, пока Роуз будет рисовать.

У Лили свело живот. О чем он хочет говорить? Желает поставить ее в известность, что решил отправить Роуз в деревню, а ее уволить за ненадобностью? Или потребует признаться, где она раздобыла фальшивые рекомендации и кто она такая на самом деле? Или спросит, о чем она мечтает? Не о том ли, чтобы вдруг сделалось ужасно жарко, настолько, чтобы он захотел снять с себя еще и рубашку?

– Я хотел бы в ближайшее время устроить еще один прием и подумал, что вы могли бы помочь мне с подготовкой.

Слава богу, это не первое, о чем она подумала, и не второе тоже. Но все же жаль, что нельзя делиться с ним мечтами.

– Как вам будет угодно, ваша светлость.

Лили встала, подошла к шкафу, достала карандаши и бумагу, принесла их на стол и разложила перед своей воспитанницей. Роуз немедленно взялась за дело. Она пыталась изобразить трех котов за чаепитием.

– Идите сюда, мисс Лили, – сказал герцог, подойдя к дивану у дальней стены. – Я боялся, что у меня ноги отнимутся. – С этими словами он с блаженным протяжным стоном опустился на сиденье. – Ну вот, так гораздо лучше. Придется нам заказать сюда новую мебель, раз уж я решил проводить тут больше времени. Этот стол и стулья не подходят для моих размеров.

Лили отважилась поднять на него глаза. Сердце ее гулко колотилось. Он сидел, вальяжно раскинувшись, вытянув руку вдоль спинки дивана, скрестив в лодыжках вытянутые перед собой длинные ноги.

«Угомонись», – приказала себе Лили.

Легко приказать, но трудно исполнить. Как ни старалась, она не могла не думать об этих насмешливо изогнутых губах. О его губах, что прижимались к ее губам. О его руках, что касались ее так, словно она сделана из хрупкого драгоценного фарфора, и в то же время таких сильных…

Она ведь не может запретить себе на него смотреть, верно? Хотя бы из соображений приличий. В противном случае она должна уйти прямо сейчас.

– Что именно вы бы хотели обсудить? – спросила Лили, сев рядом. Бедро ее почти касалось его бедра. А та его рука, что покоилась на спинке, того и гляди обовьется вокруг ее плеч.

Он убрал руку, и Лили сразу почувствовала горечь утраты. Но тут же сказала себе, что должна радоваться тому, что герцог, в отличие от нее, голову не потерял. Он наклонился вперед и уперся локтями в колени, сцепив руки.

– Я хочу пригласить гостей. Но это будет не обычный прием, – добавил герцог, всем своим видом демонстрируя, что он думает по поводу всех этих светских раутов. – Я хочу устроить праздник для Роуз. Чтобы она могла познакомиться с другими детьми, не только с детьми сестры Смитфилда. Хочу устроить так, чтобы она могла в непринужденной обстановке, играя, познакомиться с людьми из моего мира, который теперь стал и ее миром тоже.

– Что-то вроде первого выхода в свет, но только дебютантке будет не шестнадцать, а почти пять? – уточнила Лили.

Герцог улыбнулся, но как-то не очень радостно.

– Именно так. Для меня не секрет, что ей будут перемывать кости. О том, кем она мне приходится на самом деле, догадываются многие. Я хочу, чтобы все эти люди увидели ее воочию, увидели эту маленькую славную девочку, узнали, какая она.

При всей своей самонадеянности и порой вызывающей грубости герцог был наивен как дитя. Но кто она такая, чтобы указывать герцогу на его недостатки? Разве что…

– Могу я говорить с вами откровенно, ваша светлость?

Герцог нахмурился.

– Можете. Если перестанете меня в каждой фразе называть «ваша светлость».

Да, конечно, как она могла забыть!

– Хорошо, ваша… Неважно. Я хочу, чтобы вы были готовы к тому, что не все люди из вашего мира признают Роуз одной из них, сколько бы вы ни устраивали праздников и какой бы очаровательной девочкой она ни была. – Или как бы надменно, на отцовский манер, она ни поднимала брови, умудряясь при своем росте смотреть на всех сверху вниз. – Вы не можете держать под контролем всех, кто входит в ваш круг.

Герцог откинулся на спинку дивана и скрестил руки на груди. Лили радовалась уже тому, что ни один из тех, кто не захочет принять в свой узкий круг Роуз, не присутствовал сейчас в этой комнате и потому не мог видеть его лицо.

– Тогда им придется иметь дело со мной.

– Я… Я бы ничего не говорила, если бы Роуз не упомянула о том, что одна из ее новых знакомых спросила, как долго Роуз будет жить с вами. Роуз переживает, что вы ее куда-нибудь отправите.

Герцог стиснул зубы.

– Это лишний повод добиться того, чтобы как можно больше людей признали ее одной из нас.

Ни слова о том, планирует ли он отправить Роуз в приемную семью и когда это произойдет. Но, по крайней мере, пока она живет здесь, в Лондоне, он не собирается прятать ее от людей. И это уже что-то.

– Какой именно праздник вы бы хотели устроить?

– Такой, что понравился бы детям, – сказал герцог, и по его тону Лили догадалась, что он понятия не имеет о том, что такое детский праздник. – Разве викарий не устраивал ничего подобного для своих дочерей?

На этот раз Лили не вздрогнула от неожиданности при упоминании викария.

– Девочкам, разумеется, устраивали праздники на дни рождения. Было много всяких подвижных игр, угощение и, конечно, именинный пирог. – Примерно так же отмечали и ее дни рождения, пока Лили не повзрослела. А потом ее отец умер, и она пошла на работу. В бордель. И об этом точно не стоит рассказывать своему работодателю. Но в обсуждении праздников ничего предосудительного нет. – Если еда будет вкусной, компания – приятной и будет много всяких игр, дети точно останутся довольны.

– Я попрошу вас полностью взять на себя организацию этого мероприятия, – небрежно взмахнув рукой, заключил герцог, – поскольку я в этом совершенно не разбираюсь.

– Вы хотите, чтобы я занималась всем: от списка гостей до составления меню? – Лили слышала в собственном голосе непривычные и неприятные визгливые нотки.

Герцог смерил ее взглядом, который ее насторожил. Бровь его приподнималась как-то по-особенному медленно, и изгиб ее оказался иным, чем обычно. В этом взгляде было всего понемногу: скепсиса, насмешки, самонадеянности и любопытства. Гремучая смесь.

– Я нанял вас для того, чтобы вы занимались всеми вопросами, связанными с воспитанием и обучением Роуз. И я плачу вам жалованье. Вы знаете, что должны строить свою работу с Роуз так, чтобы девочка получала удовольствие от жизни, а не только знания. Вы отвечает за то, чтобы Роуз росла счастливой. И потому я требую, чтобы вы позаботились о том, чтобы все приглашенные и, разумеется, Роуз, провели время наиболее приятным для себя образом и при этом с пользой.

«Надменный осел!»

– Хорошо, – процедила Лили, глядя на свои стиснутые руки.

– Прекрасно, – весело сказал герцог. Он получал удовольствие, заставляя ее злиться, но это никак не умаляло его обаяния. По крайней мере, в ее глазах.

Лили в который раз угрюмо напомнила себе, что никогда не должна забывать, кто он и кто она. Между ними ничего не может быть. И точка.

Но воображение не желало внимать доводам рассудка, рисуя картины одну соблазнительнее другой. Как запретить себе мечтать? Как запретить себе строить предположения о том, что могло бы произойти между ними при ином раскладе?

Визитная карточка герцога должна содержать полное имя и все титулы, а не одно лишь слово «герцог». Но, в случае необходимости, и одного слова «герцог» вполне хватит.