Как и большинство фантастов, По пишет прекрасные сюжеты и соответствующие описания, практически полностью игнорируя создание образа персонажа. Его типичном героем обычно является тёмный, статный, надменный, меланхоличный, интеллигентный, очень деликатный, своенравный, интроспективный, социопатичный, а иногда и слегка безумный джентльмен из знатного и богатого рода. Как правило, он обладает обширными знаниями в области сверхъестественного и довольно честолюбив и хладнокровен в отношении способов добычи этих самых знаний, скрытых или не имеющих смысла в глазах обывателя мрачных тайн мироздания. Помимо звучного имени, этот персонаж, судя по всему, совсем ничем не похож на героя раннего готического романа, поскольку он является вполне полноценным персонажем в отличии от «дьявольского злодея» Мисс Радклифф и героев французских романов. Хотя, непрямая связь между ними всё таки есть, и связано это по большей части мрачными, амбициозными и ассоциативными взглядами, чем очень похожи на типичного байроновского героя, который в свою очередь является духовным наследником готического Манфреда, Монтони и Амброзио. Более чёткие грани характера, похоже происходят из особенности личности самого По, который, несомненно, был подвержен приступам депрессии, отличался чувствительностью, немного безумными амбициями, и в сущности своей был одиноким чудаком, создавая своих героев похожими на себя - одиноких, высокомерных жертв несправедливой Судьбы.

Сверхъестественная литература в Америке

Публика, для которой писал По, не смогла по достоинству оценить его талант и в полной мере пресытиться тем ужасом, который он создал. Америка, помимо исторического наследия сверхъестественного фольклора Европы, имела и свой собственный творческий ресурс; и жуткие легенды, дошедшие до нас с древнейших времён, давно уже были признаны достойными литературной обработки. Чарльз Брокден Браун приобрёл чрезвычайную популярность за счёт романов в Радклифском стиле, и более лёгкой подачи сверхъестественной темы, чем у Вашингтона Ирвинга, впоследствии чего его работы стали считать признанной классикой. После Пол Элмер Море выделил новый дополнительный источник вдохновения - фанатичное отношение к духовным и теологическим практикам в среде первых колонистов, добавив к тому же странную и опасную природу, которой они были окружены. На многие мили их окружали огромные и мрачные девственные леса, в чьих тёмных чащах, никогда не видевших дневного света, мог скрыться любой ужас или племя краснокожих индейцев, чьи холодные взгляды и жестокие обычаи наводили на мысли об их демоническом происхождении. Свобода, дарованная волей Пуританской теократии для всех людей, почитание сурового и жестокого Бога кальвинистов и ненависть к его не менее суровому протагонисту, о котором так много и часто говорили проповедники, стоя у алтаря с известной книгой в руках каждое воскресенье. Болезненное самосозерцание, вызванное обособленной жизнью в глуши, лишенные нормального досуга и активного отдыха; изнурённые заповедями и ежедневным следованием им, постоянно находясь под чьим-нибудь пристальным оком, подвергаясь таким образом ежедневному психологическому давлению, что сформировало в мыслях общества идею о борьбе за выживание - создавались все условия, чтобы создать атмосферу, где зловещий шепот дурноглазых старух слышался в каждом укромном уголке и жил в каждой истории о колдовстве, с каждым разом всё больше наполняя его новыми невероятными, ужасающими тайнами, которые передавались из уст в уста многим позже жутких событий, что произошли в Салеме.

Эдгар По является представителем нового, более конструктивного и технически подкованного стиля, ожидающего своего часа вплоть до момента появления подходящей плодотворной почвы. Другое течение - традиция нравственных ценностей, элегантной сдержанности и мягкости, досужие фантазии с редкими филигранными сочетаниями - представлен другим не менее известным автором, неправильно понятым и одиноким в своих начинаниях американским писателем - застенчивым и чувствительным Натаниэлем Готорном, благородным потомком старинного Салемского рода и правнуком одного из самых кровожадных судей в период Салемского процесса. У Готорна мы не видим ни жестокости, ни отваги, ни яркого контраста, ни напряженных драматических сцен, ни космического ужаса, ни безраздельного и обезличенного мастерства По. Вместо этого он предлагает кроткую душу человека, чьё горло железной хваткой обхватила рука пуританской церкви старой Новой Англии; погрязшего в собственной меланхолии и горестях, удручённого безнравственным миром, повсеместно не вписывающегося в рамки традиционного образа мысли, которого придерживались его предки, верующие в неприступность и непреклонность божьих заповедей. В глазах Готорна зло - это реальная сила, похожая на притаившуюся в тени тать, чей острый клинок всегда готов нанести сокрушительный удар. Окружающий мир в глазах читателя предстаёт в виде воображаемого театра бесконечной трагедии и скорби, и рука невидимого Рока зависла над этим миром, пишет судьбы несчастных смертных и заставляет их сражаться за превосходство, опустошая их души и сбивая их с толку. Таинственное наследие Америки добилось больших успехов, и он узрел мрачную рать безмолвных призраков, лежащих в сути бытия нашего; в тоже время он не был равнодушен к чувству прекрасного и охотно инкрустировал его в повествования, мотивируясь исключительно внутренним порывом. Ему, должно быть, жизненно необходимо вплетать в свои мрачные фантазии какой-нибудь аспект флегматичной меланхолии, нарочито подчёркнутой дидактизмом или аллегорическим приёмом, который с безропотным и смиренным цинизмом может давать простодушную моральную оценку вероломству человеческого рода, который он не может перестать опекать и скорбеть по поводу понимания его собственного лицемерия. Сверхъестественный ужас никогда не имел большого значения для Готорна. Его стремления тесно переплетены с особенностью его личности, несомненно, гениальной, ибо он призывает воображаемый мир стать декорацией к его меланхоличной проповеди, которую он хочет проповедовать.

Таинства Готорна всегда предстают перед нами в виде мягких, неуловимых словно дым сдержанных образов, чьё присутствие можно проследить в каждой его работе. Это настроение было понято и прекрасно передано в германизированной версии классических мифов для детей, вошедший в «Книгу Чудес» и «Сказки Тэнглвуда», в иной раз проявляя черты некоего отчуждения и непостижимых чар или таинственной угрозы, что причастна к происходящим событиям, которые не имеют ничего общего со сверхъестественным; как собственно, и его мрачный посмертный труд «Тайна доктора Гримшоу», в котором он описывает жуткий дом просуществовавший до наших дней в Салеме, примыкающий к старому кладбищу на Чартер-стрит. В «Мраморном Фавне», чьей декорацией к рассказу стала известная дурной славой итальянская вилла, что сама по себе является превосходной локацией для настоящей творческой импровизации и динамично развивающихся таинственных событий где-то на периферии взгляда читателя. На протяжении всего романа мы встречаем множественные отсылки на присутствие мистической крови, текущей по венам смертного человека, что само по себе очень любопытно, несмотря на маниакальную одержимость этическими аллегориями, присутствие неприкрытой антикатолической пропаганды и пуританского ханжества, которая побудила современного писателя Д.Г.Лоуренса выразить своё критическое отношение к автору в крайне недостойной манере. «Септимиус Фелтон или Эликсир жизни» посмертный роман, чей творческий замысел несколько раз был включён в «Истории Долливера»(1876) - последний незавершённый роман писателя, в котором речь шла об эликсире жизни, был написан не без доли таланта, в то время как в заметках о ненаписанной истории, что должна была называться «Поступь предков», Готорн активно занимался изучением и художественной обработкой древних английских мифов - в частности, история о древнем и проклятом роде, представители которого во время прогулок оставляли после себя кровавый отпечаток левой ноги - что-то подобное мы можем наблюдать и в «Септимиусе Фелтоне», так и в «Тайнах Доктора Гримшоу».

Многие из коротких рассказов Готорна содержат в себе не только таинственную атмосферу, но и весьма недурственную сюжетную составляющую. Портрет Эдварда Рэндольфа в «Легендах Провинциальных Домов» содержит в себе нечто зловещее. «Пастырь в чёрной вуали»(1832) и «Многообещающий гость»(1835) содержат в себе гораздо большее, чем кажется на первый взгляд, в то время как «Итан Брант» - глава из недописанного романа - что поднимает космический страх на новый, более достойный уровень, с его искусно описанной дикой горной местностью и пылающими печами для обжига извести и описание байроновского «непрощённого грешника», чья жизнь обрывается под аккомпанемент раскатов жуткого смеха в ночи, когда он находит свой последний приют в пламени раскалённой печи. В записях Готорна есть множество ссылок на те произведения, которые ему бы удалось написать, если бы он мог прожить немного дольше - особенно примечателен сюжет, который описывал загадочного незнакомца, что время от времени появлялся в толпе зевак, и когда за ним проследили, было выяснено, что он приходит и уходит из очень старой и заброшенной могилы.

Из всех работ автора, в первую очередь стоило бы отметить его известнейший, искусно написанный, но к сожалению единственный завершенный роман - «Дом с семью шпилями» - где мы видим неустанную работу над развитием темы родового проклятья, которую ему удалось усовершенствовать и поместить место действия в зловещий и старейший дом Салема - нечто вроде тех домов с остроконечными фронтонами, что повсеместно строились в городах на побережье Новой Англии, но в семнадцатом столетии уступили место более привычным домам с мансардной двускатной крышей классического георгианского стиля, ныне именуемом «колониальным». Сегодня на всей территории Соединённых штатов количество этих старых остроконечных готических домов едва ли насчитывает дюжину, однако один дом, хорошо известный Готорну, всё ещё стоит на Тернер-Стрит, в Салеме. По заявлению автора, именно этот дом с сомнительной репутацией стал источником вдохновения для создания этого романа. Это сооружение с призрачными пиками, несколькими дымоходами, нависающим вторым этажом, причудливыми угловыми скобами дверного механизма, ромбовидной решеткой застеклённых окон, является очень искусно подобранным образом для передачи типичной для тёмной эпохи пуританства - мрачной и угрюмой обстановки, где в каждой тёмной щели живёт незримый страх и слышится шепот ведьм; века, который предшествовал красоте, рационализму и широте взглядов восемнадцатого столетия. Готорн много чего повидал в юности, и эти знания позже использовал в своих жутких рассказах. Ему так же довелось слышать много сплетен о том, что проклятье преследует его собственный род, с тех самых пор, как его жестокий прадед участвовал в «Салемском деле» 1692 года.

Эта история превратилась в бессмертный рассказ - величайший вклад Новой Англии в сверхъестественную литературу - и мы можем в полной мере ощутить всю достоверность представленной нам атмосферы. Ужасы и недуги, что сокрыты незримым ореолом словно яд пропитали гнилые доски, рыжеватую торфяную землю, и даже тени от зарослей вяза возле стен старинного дома заражены скверной - всё это показано нам настолько живо, что мы быстро понимаем, что в этом месте обитает зло, тогда как мы продолжаем читать и узнаем о том, кто построил это место - о старом полковнике Пинчоне, прибывшем в Новую Англию вместе с первыми поселенцами, задумавшего получить земельный надел своего соседа, плотника Метью Моула, для чего на волне общественной истерии обвинил его в колдовстве. Моула ожидает эшафот, но перед смертью он проклинает старого Пинчона: «Видит Бог, он ещё упьётся кровью», и вода в старом колодце на захваченном наделе стала горькой. Сын плотника Моула согласился построить большой дом для ликующего врага своего отца, но старый полковник умер при загадочных обстоятельствах в день завершения строительства. После настали тёмные времена - поползли слухи о тёмной и могущественной колдовской силе, что текла в жилах всех Моулов; и её так или иначе связывали с печальной участью, настигающей потомков Пинчона.

Невообразимое зло старого дома - очень похоже на то, что обитало в доме Ашеров у По, единственное отличие - более тонкая манера исполнения - тьма, словно повторяющийся мотив в опере, с каждым разом всё глубже проникает в повествование, подводя читателя всё ближе к трагической развязке; и когда суть основных событий будет раскрыта, мы увидим следующее поколение Пинчонов, представляющие из себя довольно жалкое зрелище. Чудаковатая, обнищавшая старая дворянка Хефцибах, наивный как дитя неудачник Клиффорд, только что освободившийся из тюрьмы, куда он угодил по ошибке; беспринципный судья Пинчон, старый полковник который заварил всю эту кашу - всё это замечательные образы, которые прекрасно вписываются в пейзаж, наполненный чахлой растительностью и безжизненными птицами в саду. Очень грустно, что у данной истории счастливый конец - брачный союз жизнерадостной Фиби, последней из рода Пинчонов, с привлекательным молодым человеком, оказавшемся последним представителем из рода Моула. Похоже, именно это и развеяло проклятье. Готорн избегает темы насилия или каких-либо намёков на оное, таким образом оставляя все ужасы на заднем плане; впрочем, нотки ужаса всё же порой скользят по тексту, что несомненно облагораживает его, помогая поддерживать необходимую атмосферу и избавить от излишней иносказательной сухости. События, вроде колдовства Элис Пинчон в начале восемнадцатого века и загадочной мелодии, воспроизводимой её клавесином, звук которого предшествует чьей-то смерти - поздний вариант очень старого европейского приёма - связать какое-нибудь обыденное действие со сверхъестественным событием; в то время как посмертное ночное бдение старого судьи Пинчона в его гостиной с жутко тикающими часами, являет собой наиболее напряженный и жуткий момент в повествовании. По началу о смерти судьи не говорится прямо - говорится лишь, что кошка прошла под окном дома и учуяла что-то неладное, за долго до того как читатель или кто-нибудь из героев придёт к такому же выводу - и это гениальный приём, достойный ко вниманию самого По, и которого последний вряд ли мог превзойти. Позже этот загадочный кот сосредоточенно наблюдает за тем же окном и в последующие дни - словно ожидает какого-то события. Это не что иное как психопомп, проводник душ в загробный мир из древнейших человеческих мифов, весьма ловко вклиненный автором в канву повествования.