Оставим пока Дигби Драйвера и вернемся к Рауфу и Надоеде, ожидающим наступления темноты в своем убежище на Стэнг-Энде. Безлюдную, голую пустошь поливало дождем, и даже чуткий собачий слух не улавливал иных звуков, кроме стука капель и тихого журчания воды между камнями. От нечего делать Надоеда следил за тем, как пар от его дыхания собирается капельками на стенке разрушенного воздуховода, и гадал, так ли голоден Рауф, как говорит об этом его запах, или он обязан силой этого впечатления собственному желудку, положительно прилипшему к спине. Стоило ему убрать лапу с куриной косточки, которую он прижимал к полу, как Рауф тотчас перекатился на другой бок и ухватил трофей зубами.

— Хочешь погрызть, Рауф?

— Ну да.

— А мне это понравится?

— Что?

— Ты ведь сам мне ее только что отдал.

— A-а… Ну, извини. На ней все равно уже нет ни клочка мяса.

— Я знаю.

— Ненавижу это место, — сказал Рауф.

— Точно, — кивнул Надоеда. — Тем более что у нас куча друзей, готовых подсказать местечко получше. Белые халаты, фермеры…

— Все равно зря мы сюда притащились. Чертов лис!

— А я уверен, что он делал для нас все то же самое, что делал бы для себя. Не следовало тебе прогонять его, Рауф. Ты так его напугал, что теперь он уже не вернется.

— Ну и хорошо. Одна вонь чего стоила!

— Но, Рауф, без него мы не сможем охотиться на овец! По крайней мере так, чтобы не подвергаться опасности. А куры, утки? Тоже вряд ли получится! Боюсь, нам теперь даже надежно спрятаться не удастся. Он столько всего знал такого, о чем мы с тобой…

— Мы убили овцу еще до того, как встретили его.

— Всего одну. Без него мы точно так долго не продержались бы. Нас бы давным-давно поймали.

— Я в то самое утро овцу на Булл-Крэге убил!

— Рауф, без лиса все станет вдвое трудней, ты сам это знаешь. Вот сегодня, к примеру, мы точно ничего не добудем. Даже если попытаемся, все пойдет наперекосяк, и мы отступимся. Что, скажешь, неправда?

— У меня лапа болит, — проворчал большой пес. — Я бегать как следует не могу. Но даже если бы не лапа… Все равно дела идут хуже и хуже. Примерно как… как…

— Как что, Рауф? — спросил Надоеда, поудобнее устраиваясь на камнях, чтобы не сводило затекшие мышцы.

— Я хотел сказать, что чувствую себя как в водяном баке у белых халатов. Иногда мне кажется, будто я снова тону. И деваться некуда, в точности как тогда. Есть-то нам надо, так ведь? Боюсь только, скоро настанет день, когда я совсем никого убить не смогу.

Надоеда ничего не ответил. Некоторое время они лежали молча, слушая, как ветер снаружи гоняет по склону серые полотнища дождя.

— Я все вспоминаю прошлую ночь, Рауф, — сказал наконец фокстерьер. — Что все-таки случилось? Те люди были испуганы… очень испуганы! Ты тоже почуял?

— А то как же! Но я вот о чем думаю, Надоеда… Если ты способен проделывать такое с людьми и другими собаками, может, нам и нет нужды охотиться на овец? Почему бы просто снова не пойти туда и…

— Говорю тебе, Рауф, я не знаю, каким образом мне это удалось. И потом, там произошло… что-то не то. Чего они испугались? Я не знаю, что такого я сделал, но одно я знаю точно — они нас ненавидели! Им очень хотелось убить нас, но они побоялись, и вот этого я никак не могу понять. Нет, Рауф, второй раз туда я ни за что не пойду. Вдруг они не испугаются? И что тогда будет? А кроме того… Ох, Рауф, ты даже не представляешь, каково это, когда человек падает мертвым и причина его смерти — именно ты. — Надоеда помолчал. — Если бы я не убил своего хозяина, мы с ним сейчас сидели бы дома, возле огня, вместо того чтобы… Рауф, Рауф!.. Как же мне иногда хочется сотворить с самим собой то же, что я делаю с другими! Наверное, это все она — Энни Моссити. Я думаю, это она довела меня до этого. Она всегда меня ненавидела.

— Как я погляжу, — сказал Рауф, — лучше уж вообще не иметь хозяина. Вот бы эту, как ее там, Энни, — вот бы ее сюда! Честное слово, я ее съел бы за все, что она тебе причинила. Ненавижу людей! Лютой ненавистью!

— А мне порой кажется, что на самом деле они знают не больше, чем мы. Вдруг у них тоже несчастья случаются?

— Брось, Надоеда, не глупи.

— Мне глупить необязательно, я и так дурачок. Но они почему-то почти никогда не выглядят счастливыми, как, например, маленький щенок или зяблик на ветке. Может, они понимают то, что делают, ничуть не больше нашего? А может, они причиняют зло не только нам, зверям, но и друг дружке?

— А я говорю, что они правят миром только в собственных интересах. Им и дела нет до того, какое зло они нам причиняют. Они нас просто используют в своих целях. Нет, это скверный…

— Хватит уже повторять, Рауф, что это скверный мир для животных. Можно подумать, у тебя в запасе другой имеется!

— Люди могут менять этот мир, если у них есть такое желание. В любом случае наши шансы выжить невелики. Что толку болтать? Пойдем лучше снова счастья попытаем. Надо же наконец раздобыть какой-то еды.

— Помню, как потрескивал огонь, — сказал фокстерьер. — Мой хозяин жег газеты. А еще он накалывал на палочку ломтики хлеба и подрумянивал их у огня. Как они пахли! Иногда он и мне кусочек отламывал… Рауф, Рауф, смотри — рододендроны! Вон там, снаружи! Идем! — С этими словами Надоеда выскочил в дождливую тьму и улегся на камнях. — Ты знаешь, иногда мышка подсказывает мне дельные мысли. Она совсем маленькая, это верно, но она ведь болела… — Он положил голову на передние лапы и с довольным видом опустил веки. Дождь ручейками сбегал у него по спине. — И пчелы так славно гудят, Рауф… Солнышко греет…

— Надоеда! А ну живо забирайся назад! И вообще, незачем тебе сегодня наружу высовываться! Ты сейчас не годишься для охоты. Хорош мокнуть, иди сюда, согрейся и спи! А я схожу вниз и… ну, на худой конец в помойке пороюсь. Но я обязательно что-нибудь тебе принесу! А если я вдруг до завтра не вернусь, тогда ты… Ну, короче, до тех пор никуда не выходи, понял?

Ответа не последовало. Выждав еще немного в промозглом логове, Рауф ткнул носом под брюхо приятелю. Терьер крепко спал.

* * *

«Обитатели мирной маленькой деревушки Гленриддинг, что находится в Уэстморленде на берегу величественного озера Уллсуотер, — выстукивал на портативной машинке Дигби Драйвер; оторвавшись от клавиатуры, он немного помедлил, мысленно подыскивая точный и незатертый оборот речи, — …в самом сердце обильной водами родины поэта Вордсворта… — Нужная фраза никак не приходила на ум. — …в сердце живописного края, дарившего вдохновение прозаику Хью Уолполу[68]… — Ага, вот оно! — …испытали вчера настоящий шок. Отчего же, спросите вы? Причина более чем веская! Настал их черед встретиться с ужасающими Чумными Псами, от одной мысли о которых ныне трепещет безмятежный некогда сельский край. Напомним, что до сей поры самыми грозными хищниками здесь были волки, последнего из которых убили в 1534 году. В тот самый год с плахи в лондонском Тауэре скатилась голова Анны Болейн (чей венценосный муж Генрих в день казни охотился в Ричмонд-парке). — Дигби Драйвер на мгновение задумался о точности своей хронологии, но потом решил, что это было не важно. Кому в голову придет проверять даты?[69] — Некоторые еще склонны относиться к этой угрозе легкомысленно, однако большинство с цепенящим ужасом осознает, что происходящее в округе нельзя воспринимать столь хладнокровно. Расследование, проведенное „Оратором“, убедительно доказывает, что те, кто предпочитает говорить о чуме в том же тоне, что и пышногрудая торговка апельсинами Нелл Гуинн[70] или увенчанный париком мемуарист Сэмюель Пипс[71], очень скоро могут с содроганием понять, как они ошибались! Многие читатели задаются вопросом, давно ли в Англии наблюдалась последняя вспышка чумы? Отвечаем: с 1910 по 1918 год она свирепствовала в Саффолке. Да-да, это не шутка! В тот период на территории старого доброго графства было зарегистрировано не менее 23 случаев заболевания, из них 18 оказались летальными. — Спасибо старику Симпсону, раскопавшему эти сведения. — Уже сейчас окрестные жители в тревоге спрашивают представителей местной администрации (по крайней мере, после выхода этой статьи уж точно начнут!), были ли выявлены в округе достоверные случаи заболевания и какие меры предосторожности следует принять населению. Может ли немыслимое повториться вновь? — (На самом деле даже интересно, как они все забегают, когда статейка сработает. Даешь такой вот мощный залп — и наблюдаешь за реакцией различных социальных групп.) — Задумаемся: а что, если таинственные псы обратят против нас наше же секретное оружие? Что, если над Озерным краем завис меч Немезиды[72] с собачьей головой? Фермеры из Гленриддинга рассказали мне в личной беседе, какой ужас обуял их от одного лишь вида этих свирепых клыкастых тварей, навестивших минувшей ночью местный курятник. Напуганные люди сами бросили им задушенных кур и распахнули ворота, только чтобы псы поскорее убрались. У фермеров были ружья, но стрелять никто не решился из опасения, что зараженные трупы у самого порога дома могут стать рассадниками инфекции. Между тем исследовательский центр Ж.О.П.А., расположенный в Лоусон-парке, упорно хранит бюрократическое молчание. Да, они снизошли до краткого сообщения, что от них действительно сбежали две собаки. Нет, отвечает на это „Оратор“, жители Британии подобной отговоркой не удовлетворены! Отстаивая интересы читателей, наша газета задает сегодня следующие вопросы: КТО допустил побег собак из вивария? НАСКОЛЬКО близко контактировали они со смертоносными блохами? ПОЧЕМУ эти блохи беспрепятственно перемещались по лаборатории? КОГДА наконец читающей публике поведают ПРАВДУ? Посмотрим, что скажут нам на это люди науки, любящие утверждать, будто знают ответы на любые вопросы. На случай, если они не сумеют или не захотят предоставить нам в ближайшее время исчерпывающих объяснений, „Оратор“ решительно советует: обращайтесь к своему депутату! Ну, а чтобы узнать, какими представляет себе Чумных Псов наш художник, откройте страницу такую-то».

(«Если старику Симпсону понравится эта идея, Боб Гризли их ему за полчаса намалюет. Жаль, до сих пор ни одной фотографии нет! Без картинок никак, их детки любят рассматривать, а с одним текстом — это только взрослый контингент. Если деток не задействовать, по-настоящему крупной шумихи не будет…»)

— Уф-ф! — завершив праведные труды, Дигби Драйвер выглянул в окно, за которым тихий дождь кутал закатную гладь озера Уллсуотер. — Так, первым делом нужны телефон, два-три сухих мартини… не помешал бы также большой стейк или, на худой конец, яичница с беконом. Никакого веселья в этом захолустье, так хоть желудок порадовать!

* * *

Надоеда проснулся ужасно голодным. Дождь наконец перестал, и за Уллсуотером взошла луна. В эту звездную ночь спокойные воды озера были столь прекрасны, что поэт Вордсворт или романист Уолпол едва ли могли желать большего. И, конечно, не красота природы вызвала у фокстерьера смутное чувство тревоги. Поднявшись, он высунул голову из норы и прислушался. Что-то его разбудило, и это был не привычный звон в голове. Надоеда напрягал слух, но не слышал ничего, кроме легкого шепота ветра, касавшегося полуразрушенных камней старой трубы. Пес осторожно выбрался наружу и встал у входа в укрытие, оглядывая залитую лунным светом долину. По-прежнему не доносилось никаких звуков, лишь ветер переговаривался с далеким ручьем. Примерно в миле к юго-востоку высилась громадная симметричная пирамида холма Кэтстикэм, чьи склоны круто уходили вниз от остроконечной вершины. Далекая макушка холма величаво плыла под луной, нависая над неуютным убежищем двух безнадзорных, оголодавших собак…

«Интересно, каково там, на самом верху? — задумался Надоеда. — Не удивлюсь, если именно оттуда взлетели в небо те овцы. А может, там Кифф сидит? Он всегда говорил, что станет на облачке путешествовать…»

И тут фокстерьер напрягся, навострив уши. На сей раз никакой ошибки быть не могло! Издалека еле слышно, точно доносимый порывами ветра говор ручья, слышался чей-то плачущий лай — то ли лисий, то ли собачий.

— Это лис! — вскричал Надоеда. — Лис! Он нас ищет! — Он прыжком сорвался с места и помчался на звук, быстро спускаясь по длинному склону к ручью Гленриддинг-Бек и взлаивая на бегу: — Лис! Лис! Я здесь!

Ответа не последовало, но терьер продолжал бежать. Через четверть мили он остановился и, поскольку ветер дул с севера и был сейчас бесполезен, принялся обшаривать взглядом россыпи скал. Ручей находился теперь совсем близко, и пес явственно видел внизу стрелку, образованную другим ручьем, поменьше, впадавшим с востока в Гленриддинг-Бек, и на этой стрелке — каменную овчарню.

Потом в глаза ему бросилось некое движение среди папоротников. Надоеда вновь гавкнул и теперь явственно разглядел суку той же породы, что и он сам, выглядывавшую из гущи стеблей. Ее внешность тотчас вызвала массу воспоминаний о прежних деньках, когда Надоеда жил дома, с любимым хозяином. Собака явно не была пастушьей — по крайней мере, она ничем не напоминала тех недружелюбных овчарок, на которых они с Рауфом напоролись у озера Леверс-Уотер в первый же вечер после побега.

— Ты кто? — пролаял Надоеда.

Сука ничего не ответила, но перебежала вперед, сокращая разделявшее их расстояние. В ее движениях было нечто робкое и диковатое, и это весьма озадачило Надоеду.

«Что-то с ней не так, но вот что?» — задумался фокстерьер. И вновь подал голос:

— Не бойся, я тут один!

Он тут же спросил себя: «А она?» — и быстро огляделся кругом, ища человеческий силуэт. Нигде никого! «Так что же она тут делает-то? Не с пастухом же ходит, в самом деле? Да еще в такой глухой час».

Следя за приближением суки, Надоеда напряженно ждал окрика или свиста. Однако все было по-прежнему тихо.

«Куда же это ее занесло, одну-одинешеньку? И почему я вижу ее как-то смутно? Правда, когда в голове начинает вот так гудеть и звенеть, я и видеть начинаю хуже… До чего ж не вовремя! — И тут его посетила неожиданная мысль: — Она точно не с пастухом; а что, если она — как мы? Тоже откуда-нибудь сбежала? Вот и хорошо, у нас опять будет стая… Какая удача! Как Рауф, поди, удивится, когда я ее домой приведу! „Привет, Надоеда, у тебя все в порядке?“ — „Все отлично, только меня теперь двое! Моя голова окончательно раскололась — была одна собака, а стало две! Гав-гав, ха-ха-ха!“»

И Надоеда, предвкушая веселье, упал кверху лапами и принялся ерзать спиной по камням.

Сука, взбиравшаяся по крутому откосу со стороны ручья, остановилась, а потом повернула обратно.

— Ох, порвать-растерзать! — спохватился терьер. — Я и забыл, что не всем по нраву мои глупые шутки… — И залаял: — Эй, погоди! Стой, стой! Я тебя не обижу!

Встреченная им собака явно была городской. Это чувствовалось по ее движениям и по тому, как неуверенно она вела себя в этом явно незнакомом ей месте. Остановившись, она обернулась к Надоеде, но затем продолжила свой путь, пересекла ручей и двинулась вдоль притока.

«Не по себе ей, бедняжке, — сказал себе Надоеда. — Она точно вроде меня, только еще хуже! Надо как-то уговорить ее остановиться, иначе только и останется в догонялки играть. Наверное, она сбежала от белых халатов, и те так ее запугали, что она толком не знает, на котором свете находится. Надеюсь, она не совсем свихнулась, иначе окажется лишним ртом, совершенно бесполезным… Ну, по крайней мере мне ее не стоит бояться, и то хорошо. И еще хорошо, что Рауфа со мной нет — он до чертиков бы ее перепугал».

Поднимая брызги, он перебрался через Гленриддинг-Бек и помчался за ускользающей собакой вдоль притока, называвшегося Ред-Тарн-Бек. Время от времени он замечал впереди, в папоротниках, ее силуэт, но, сколько ни припадал носом к земле, силясь взять след, не мог уловить ни малейшего запаха.

«Во дела, — подумал он, обегая огромный валун. — Это неестественно! Она же совсем рядом, уж всяко не дальше, чем мой хозяин для меня мячик закидывал! И ничего! Совсем ничего! Как странно!»

Выскочив из-за скалы, он увидел суку всего в десятке ярдов от себя. Пожалуй, она была крупнее его самого. Бурая жесткая шерсть задевала стебли вереска в такт неуклюжему бегу.

«Чем дальше, тем интереснее, — продолжал рассуждать Надоеда. — Ясное дело, удирать от меня она даже не пытается! Двигается совсем медленно, только я почему-то никак не могу ее догнать… И запах — куда делся ее запах, хотел бы я знать? A-а, я, кажется, понял… ой, как стыдно! Должно быть, белые халаты что-то над ней учинили… примерно как надо мной… и начисто лишили ее запаха! И что же она теперь делать будет, бедняжка? Она не сможет никому рассказать, где была, не сумеет очаровать кобеля, даже меток не оставляет… Это ж надо быть такими жестокими свиньями! Прав был Джимджем… Нет уж, пусть со мной что угодно случится, но я рад, что мы оттуда удрали… Мышка, мышка, ну что же у меня в глазах так мутится? Убери хвостик, не мешай! Ага, вон она впереди…»

Надоеда перескочил через заброшенную водомоину и устремился к верховьям ручья. Время от времени он подавал голос, но сука так ни разу и не ответила.

«Надеюсь, Рауф еще не вернулся с охоты, — размышлял пес. — Он же будет беспокоиться, обнаружив, что меня нету! Впрочем, если очень захочет, разыщет по запаху. Уж я-то точно запаха не потерял… Ага! Я, кажется, понял, куда она направляется! Мы почти рядом с тем большим баком, который так не понравился Рауфу в ту ночь, когда я пел на луну, а потом нашел кулек с картофельными чипсами… Поди ж ты, как далеко мы забежали! А что это такое белое вон там, наверху теснины? Никак снег? Эта сучка точно вконец спятила! В такую даль меня затащить — и хоть бы слово сказала!»

Выскочив на неприютную пустошь под отвесными обрывами Ред-Тарна, Надоеда огляделся вокруг и увидел, что оказался на дне гигантской, очень крутой, окруженной высокими утесами каменной чаши. Только смутно мерцали в ночи снежные языки, спускавшиеся по расщелинам. Прямо перед ним вздымалась величественная круча восточного склона Хелвеллина, примыкавшая с юга к изломанному хребту Страйдинг-Эдж, черневшему на фоне луны. Под ним лежало молчаливое озеро, серое и неподвижное, точно кладбищенское надгробие. Когда где-то там, в доброй сотне ярдов, плеснула рыба, Надоеда вздрогнул. Его нервы были почему-то напряжены до предела, а почему — он и понятия не имел.

Одолеваемый зловещими предчувствиями, он какое-то время стоял на берегу озера, раздумывая, не повернуть ли ему подобру-поздорову обратно, пока ничего скверного не случилось. Терьеру было настолько не по себе в этом уединенном месте, что даже незнакомая собака интересовала его все меньше. Если она честная и правильная собака, то почему не ведет себя подобающим образом? Да и самого Надоеду начало охватывать почти такое же нереальное ощущение, как когда-то на Хард-Нотте.

«А вдруг мне опять станет дурно, как тогда? — тоскливо подумал фокстерьер. — Надо все время держаться Рауфа и не отходить ни на шаг. А то появится опять какой-нибудь смуглолицый незнакомец с ружьем… Бедняга! Я же совсем не хотел убивать его! Нет! Я и на эту собаку не хочу накликать беду… Все! Я возвращаюсь»

— Хватит меня дурачить! — пролаял он и пустился вниз по ручью, тем же путем, каким забрался сюда. Тем не менее любопытство, которое вызвала в нем странная сука, таившаяся в папоротниках, не оставляло его. Остановившись под навесом невысокой, обросшей лишайниками скалы, Надоеда полакал водички и снова пролаял: — Я ухожу, слышишь?

— Слышу, — раздалось мгновенно, как эхо, прямо у него за спиной.

Подпрыгнув от неожиданности, Надоеда крутанулся на месте. Собака стояла под той же самой скалой, всего в нескольких шагах от него. Задрав заднюю лапу, она почесала за ухом, после чего по праву более крупного зверя первой подошла и обнюхала Надоеду. Тот стоял совсем неподвижно, ощущая, какой ледяной у нее нос. Ледяной — и почему-то сухой, а не влажный.

«А я был прав, — подумал он. — У нее в самом деле запах украли. Ох, стыд-то какой… Они способны на что угодно, эти белые халаты. Что хотят, то и творят!»

Покончив с обнюхиванием, сука уселась рядом, и он спросил ее:

— Ты что тут вообще делаешь?

— Сторожу.

«Чего-чего?.. — подумал Надоеда. Ее ответ достиг его в виде какого-то звукового тумана, проникшего прямо в голову. — Надо собраться с мыслями, а то еще решит, что я дурнее, чем есть на самом деле!»

— Что? — переспросил он вслух. — Что ты сказала?

— Сторожу.

— Сторожишь что?..

Собака ничего не ответила.

— Ну извини, — сказал Надоеда. — Ты на меня внимания не обращай. Нас с тобой, сдается мне, почти одинаково покромсали. Я тоже удрал от белых халатов, только мне, если ты заметила, башку раскроили, так что я временами не очень хорошо слышу… да и вижу как-то криво, если уж на то пошло. И мне очень жаль, что они у тебя отняли… — Тут Надоеда умолк на полуслове: ему вдруг пришло в голову, что его нечаянная товарка по несчастью может и не потерпеть напоминаний о своей потере, о том, что больше не может никому сообщить о своем страхе, ярости, приязни… да вообще ни о чем жизненно важном! «Ее, бедняжку, все равно что ослепили», — подумал он гневно. А вслух сказал: — Понимаешь, я просто раньше никогда не встречал никого вроде тебя. Дай я тебя как следует обню… я хотел сказать — обгляжу! Господи, да они же голодом тебя совсем заморили! Мало им было всего остального, что они тебе причинили!.. Или, может, это ты уже на свободе так отощала? Ты, наверное, еды себе достать не могла?

Сука по-прежнему хранила молчание. Она в самом деле была невероятно худой. Ребра буквально торчали сквозь шкуру, а глаза, наоборот, запали до такой степени, что, казалось, блестели откуда-то из глубины черепа.

— Ну-ну, милая, — произнес Надоеда. — Рассказала бы ты, что происходит, а? Ты, наверное, думаешь, что я ничем не смогу тебе помочь, но, раз уж ты заманила меня в такую даль, какой смысл молчать? Что у тебя случилось — ну, кроме всего остального, я имею в виду?

Тут голова у него вдруг закружилась, и он был вынужден прилечь прямо там, где стоял, не то, пожалуй, свалился бы вниз. Когда звон в его голове малость улегся, он расслышал, как собака говорит:

— …мой хозяин. Вот я тут и осталась.

— Ух ты! Так у тебя был хозяин? — обрадовался фокстерьер. — Вот и у меня тоже… был когда-то. А у Рауфа — так моего друга зовут — никогда никого не было, представляешь? Честно говоря, я не уверен, что это такой уж плохой вариант.

Сука тронулась с места и пошла прочь. Казалось, она с трудом передвигала плохо гнувшиеся лапы.

— Так ты уходишь? Быть может…

Помимо чудовищной худобы, в облике этой собаки было что-то неуловимо жутковатое, и Надоеду опять взяли сомнения.

— Ты куда?

— К своему хозяину. Я же сказала — к хозяину! Каким местом ты слушал?

— Твой хозяин? Да где же он? Ведь не здесь?

— Я все рассказала! — В ее голосе слышался не столько гнев, сколько отчаяние.

— Извини, пожалуйста, — смиренно ответил фокстерьер. — У меня, знаешь ли, с головой не все в порядке. Она закружилась, как раз когда ты рассказывала. Меня ведь покалечили почти так же, как тебя. Пожалуйста, повтори, что ты рассказывала, я буду очень внимательно слушать!

— Мой хозяин ранен.

— Он где-то поблизости?

— Он там, по ту сторону озера. Мы шли по гребню холма, когда он поскользнулся и упал вниз. Я спустилась к нему, но он сильно пострадал. Он не может двигаться.

— Бог ты мой! — воскликнул Надоеда. — Плохо дело! Он даже закричать не может? Или рукой помахать? Здесь люди часто появляются, нам лис рассказывал… Да что лис — я и сам бывал наверху, так там места чистого нету, все бутылками и пакетами завалено! Там, небось, и сейчас люди есть. Они могут спуститься к нему на выручку…

Сука, не отвечая, неуклюже перескочила ручей, золотившийся в свете луны.

«Она не очень-то вежлива, — подумал фокстерьер. — Впрочем, в этой ситуации не до хороших манер, да и я — не самый подходящий ценитель. Она мне про своего хозяина толковала, а я почти все прослушал. Эх, было бы в моей башке дырок поменьше! Как же я могу ей помочь? — И тут Надоеду осенило: — Я же смогу сообщение передать! Сама она не додумалась. Видать, несчастье с хозяином здорово ее тряхануло, бедняжка и не сообразит, что надо делать. Но если я пойду, то люди в долине… э-э-э… да. Нет уж, лучше я сперва схожу и посмотрю на ее хозяина».

Он нагнал суку, и дальше они побежали бок о бок, минуя болото, огибая топкий восточный край озера. Здесь собака повернула прочь от воды и, прибавив ходу, повела фокстерьера к валунам и изломанным скалам у подножия Страйдинг-Эджа. Тени лежали здесь сплошной непроницаемой пеленой, и Надоеда даже остановился подождать, пока привыкнут глаза.

Прямо над головой уходили ввысь отвесные, зазубренные, очень опасные скалы.

«Мамочка моя! — поглядев наверх, сказал себе Надоеда. — Это оттуда, значит, ее хозяин сверзился? Крепко ему, должно быть, досталось!.. А эта дуреха небось торчала при нем, когда должна была со всех лап за помощью мчаться… Но почему он даже не крикнул? Так сильно расшибся? Или упал сегодня после полудня — а с тех пор там другие люди не проходили… Верно, измерзся весь, изголодался… Что за мысль! Вдруг, если я ему сумею помочь, он захочет принять меня… то есть нас с Рауфом… взять нас с ним домой, как только поправится».

— Слушай! — начал он. — Как ты думаешь, твой хозяин…

И замер на полуслове, так и не договорив. Сука взирала на него из кромешной темноты до того угрюмо, с таким провидческим выражением, что Надоеда непроизвольно отшатнулся. Вокруг царила практически полная тишина. Фокстерьер с трудом отважился нарушить ее, робко проговорив:

— Прости меня, я всего лишь хотел… Так где, говоришь, лежит твой хозяин?

Она повела его за утес, отстоявший на несколько ярдов от гигантской кручи. Надоеда шел следом, камни поскрипывали у него под лапами. Он сразу увидел темный контур человеческого тела — раненый лежал ничком возле кустиков болотного мирта. Фокстерьер подбежал к нему и ткнул носом в плечо.

Ткань одежды была мокрой и холодной, как окружающие камни. И она сплошь прогнила. Что еще хуже, эта одежда оказалась совершенно пустой. Под ней не чувствовалось плотного тела, она сминалась от прикосновений пса, словно порожний старый мешок. Борясь с ужасом, стиснувшим сердце, и до последнего надеясь обмануть этот ужас, Надоеда толкнул сильнее: может быть, там, внутри, все-таки обнаружится плечо из плоти и крови?..

Ткань разорвалась, уступая нажиму, и показался серый, острый край давно оголившейся кости. Одновременно с этим и шляпа, косо державшаяся на голове, свалилась на землю, обнажив череп, обтянутый желтой ссохшейся кожей, на которой еще держались клочки волос. На терьера смотрела пустая черная глазница, стиснутые зубы скалились в застывшей улыбке. Надоеда не ощущал ни малейшего запаха падали. Зато ему бросились в глаза раскиданные отдельно от тела кости руки, вероятно, оторванные вездесущими сарычами.

Надоеда кинулся наутек, трясясь от страха, захлебываясь слюнями и непроизвольно брызгая мочой.

«Она еще безумнее меня! Я-то хоть понимаю, что свихнулся, а она сбрендила в корягу — и не знает об этом! Жуть-то какая! И ведь мне придется сказать ей… Что же она теперь будет делать? Как она до сих пор-то не поняла? Ее хозяин уже месяца три как помер, если не больше».

Хромая и еще не отойдя от пережитого страха, Надоеда присоединился к собаке. Та стояла на прежнем месте, не отрывая взгляда от неподвижного тела.

— Твой хозяин… — задыхаясь, выговорил Надоеда. — Твой хозяин, он умер! Слышишь? Он умер!

Собака медленно подняла голову. И до фокстерьера постепенно дошло, что она выглядит такой странной вовсе не из-за его сумасшествия или нечеткого зрения. Он видел то, что и должен был увидеть. Страшно истощенная, скелетоподобная сука, едва заметно мерцавшая в свете луны, обратила на него взгляд пустых глаз. В них не было мысли, они не моргали и не следили за его движениями, когда он попятился, припадая к земле. Язык у нее был неподвижным и черным, зубы торчали из высохших десен. Сука не ответила ему ни слова. Да и как бы она смогла ответить? В ней, как понял теперь Надоеда, уже давно не было жизни — кроме той, которую могло бы ей приписать какое-нибудь ничего не подозревающее существо, не распознавшее ее истинной сути. Перед ним был призрак, пустая, бесплотная тень давно отболевшего горя…

Фокстерьер повернулся и бросился бежать. И увидел — очень ясно увидел при луне, там, впереди, куда уже не достигала тень обрыва, — силуэт человека. Одетый в старое пальто, слегка сутулясь и держа в руке палку, человек уходил в сторону озера. Надоеда понесся вдогонку, но потом оглянулся, опасаясь, что за ним самим мчится ужас, увиденный под скалой.

Однако там, откуда он пустился в бегство, уже никого не было. Ни призрачной собаки, ни тела. Пес вновь повернулся в сторону озера. Человек в старом пальто тоже исчез. Надоеда остался один.

Минут через десять после этого Рауф, шедший по следу терьера вдоль ручья-притоки с целой бараньей ногой, на которой было полно мякоти и вкуснейших хрящей, обнаружил Надоеду у озера. Тот потерянно бродил вдоль кромки воды и плакал так, словно его отдали на расправу всем демонам ада.

Пока они добирались до своего логова, Рауфу дважды начинало казаться, будто его друг утратил последний рассудок. Надоеда как полоумный бросался в ручей, в первый раз — испугавшись неожиданно появившейся бродячей овцы, а во второй — когда в известняке вдруг ярко блеснула кварцевая прожилка. Но затем, когда они наконец забрались в свое убежище среди развалин, Надоеда, точно щенок, зарылся Рауфу под теплый бок и тотчас заснул. Заснул еще глубже и крепче, чем когда большой пес уходил на промысел после заката.

Пятница, 19 ноября

Мистер Бэзил Форбс, парламентский секретарь, был довольно приятным молодым человеком. Вышестоящие чиновники иной раз иронизировали на его счет, считая мистера Форбса этаким интеллектуальным легковесом, но в целом в министерстве его скорее любили. Он обладал весьма располагающей наружностью и, несмотря на репутацию человека безрассудного (чем и объяснялось его прозвище Шашки Наголо), не был склонен к маниям более высокого порядка — не считал себя прирожденным политическим гением, не интриговал против других министерств, натравливая на них собственных подчиненных. Кроме того, он был хорошо воспитан и умел прислушиваться к чужому мнению. Одним словом, среди государственных служащих есть немало людей, куда менее его достойных.

И вот однажды стылым лондонским утром, когда из труб, смешиваясь с низкими тучами, как обычно, летела копоть, а на улицах блестели вчерашние лужи, мистер Форбс приветливо поздоровался с заместителем министра и помощником министра, которых пригласил в кабинет его личный секретарь. Включив подсветку в аквариуме с тропическими рыбками, парламентский секретарь распорядился подать умеренно теплый кофе и целых пять минут любезно занимал вошедших беседой на разные общие темы. В конце концов замминистра украдкой посмотрел на часы и незаметно ввернул в разговор упоминание об Озерном крае.

— Ах да, — сказал мистер Форбс, с явной неохотой отрывая себя от простых радостей светского общения. — Как же, как же, Озерный край и те злые-презлые собаки. Ну и что, Морис, мы, на ваш взгляд, должны предпринять?

— Господин парламентский секретарь, в действительности, если взглянуть на вещи здраво, я тут вообще не вижу проблемы…

— Однако ситуация, как ни крути, складывается довольно неловкая?

— В политическом смысле это, конечно же, так. Я лишь пытаюсь сказать, что никакой реальной угрозы здоровью населения не наблюдается.

— Вы в этом совершенно уверены?

— Совершенно, господин парламентский секретарь, — ответил помощник министра, открывая таким образом огонь с левого фланга. — Собаки не могли попасть в лабораторию, где работают с бациллами чумы.

— Так почему бы нам так прямо и не заявить?

— Мы как раз считаем, что это можно сделать, более того — вам следовало бы это сделать, — пояснил замминистра. — Но мы хотели бы немного повременить, до тех пор пока Майкл лично не побывает на месте событий и не увидит все своими глазами. Газетчики, сами знаете, вечно все факты выворачивают наизнанку, и в конце концов их вранье никого не волнует. Но мы-то не репортеры и не имеем права распространять ложную информацию. Даже если никто не обратит на нее внимания.

— Ну хорошо, — сказал мистер Форбс. — Итак, здоровью населения ничто не грозит, и мы можем об этом в открытую заявить, так что газетчикам придется оставить данную выдумку и засесть придумывать новую. Но что вы мне скажете о, назовем их так, побочных эффектах? Как будем оценивать косвенный ущерб? Сами знаете, в следующий четверг — дебаты по расходной части бюджета. И оппозиция уже вознамерилась поднять вопрос об ассигнованиях на исследовательские программы.

— Совершенно верно, господин парламентский секретарь. Мы тоже предположили, что они построят свою игру на истории с этими собаками.

— Кстати, в котором часу начнутся дебаты? — спросил мистер Форбс. — Случаем, не припомните?

— Дебаты по бюджету всегда начинаются в шестнадцать тридцать, господин парламентский секретарь, — ответил замминистра (мысленно ужаснувшись, как и помощник, тому, что младший министр может не знать подобных вещей). — И, согласно регламенту, представитель оппозиции выступает первым. Как правило, в его речи звучат трескучие лозунги о нецелевом использовании государственных средств, но почти всегда это более общая политическая атака.

— Брекспир Багуош, королевский адвокат, любитель копья ломать, уже намекнул мне, что намерен поднять тему собак, но не следует же думать, что оппозиция сделает ее тараном для атаки на кабинет?

— Нет, никак не следует, господин парламентский секретарь. Это будет не таран, а так, вспомогательная дубинка. По всей вероятности, после вступительной речи на общие темы начнутся дебаты по частным вопросам, и тогда-то Багуош встанет и скажет: «А теперь, господа, позвольте привести вам конкретный пример безответственных действий правительства…» — и тут-то все и начнется.

— Да, пожалуй, все именно так и произойдет, можно не сомневаться. Я уверен, непременно поднимет историю с Лоусон-парком и беглыми псами. Тем более что это его избирательный округ. Но и других местных представителей, причем с обеих сторон, интересует эта тема.

— Верно, господин парламентский секретарь, и мы постараемся держать вас в курсе дела. Багуош, вероятно, начнет с эксгумации давно похороненной истории о том, как было выдано разрешение на строительство в Лоусон-парке. Потом заявит о неадекватной реализации правительством рекомендаций Саблонского комитета — и далее станет сыпать обвинениями в халатности: дескать, как могло случиться, что псы сбежали, и почему ничего не было предпринято после их побега.

— Да, полагаю, его доводы примерно такими и будут, и в обычной ситуации от них было бы не так уж трудно отбиться. Но должен сознаться, Морис, есть во всем этом один аспект, который лично меня сильно настораживает. Очень надеюсь, что вы сумеете дать мне ответ… Видите ли, в данный момент все выглядит — или может быть представлено — так, будто мы пытались что-то скрыть. Даже более того — будто мы пытались скрыть все, и весьма неудачно.

— Я знаю, — ответил замминистра и глубокомысленно кивнул, показывая, что ничуть не меньше парламентского секретаря осознает (как только дело достигло его уровня) прискорбную некомпетентность своих подчиненных.

— Я вот что хочу сказать, — дружески улыбнулся мистер Форбс, оторвав взгляд от бумаг на столе. — Сначала собаки открыли вольер и выбрались на свободу. Ну ладно, с кем не бывает. Но затем, когда побег был обнаружен, эти яйцеголовые почему-то решили никому ничего не сообщать — и продолжали играть в молчанку даже после того, как стало известно, что удравшие животные нападают на овец и вообще разгуливают по национальному парку, точно два диких шакала. По-моему, это какая-то невероятная глупость. Что скажете, Майкл?

— Сегодня все именно так и выглядит, господин парламентский секретарь. Но справедливости ради нужно сказать, что на тот момент молчание выглядело довольно разумной тактикой. Никто не ожидал, что события примут такой оборот. Казалось куда более вероятным, что собак по-быстрому пристрелят или что вся эта история тихо сойдет на нет каким-то иным образом.

— Возможно, вы правы, — бегло покосившись на тропических рыбок, сказал мистер Форбс. — Но что вы скажете об их следующем проколе? В Ж.О.П.А. все-таки решили обнародовать заявление, где признавалась пропажа собак. И надо же было умудриться сделать его в тот самый день, когда в «Ораторе» выходит статья о том, что беглые псы, возможно, заражены бубонной чумой! Наш центр тут же снова запирает рот на замок и не опровергает газетную утку. В результате все выглядит так, будто в своем пресс-релизе они намеренно умолчали сенсационную подробность. Что скажете?

— Обвинение, выдвинутое «Оратором», слишком смехотворно, чтобы воспринимать его сколько-нибудь всерьез и тем более оправдываться.

— Хмм… Такая мелочь, а разбудила большую лавину, — задумчиво проговорил парламентский секретарь. — Что меня действительно расстраивает, так это почему мы — министерство — не вмешались в ситуацию раньше. Почему центр сразу не сообщил нам о случившемся? Почему обнародовал свой пресс-релиз, не согласовав его с нами? А мы — почему мы мгновенно не опровергли всю эту болтовню о чуме? Не обратились в министерство сельского хозяйства с просьбой как-то умиротворить местных фермеров, обозленных пропажей овец? Министр ведь обязательно захочет в этом разобраться.

Подняв глаза, помощник министра вновь встретил напряженный взгляд заместителя. Вообще-то он ждал, что тот заговорит, — ибо когда, как не сейчас, капитану следовало бы прийти на помощь члену команды. Но замминистра напустил на себя такой вид, словно вместе с парламентским секретарем ждал ответа именно от него. В кабинете повисла пауза. Ошеломленный помощник, не веря в то, что происходит, подыскивал какие-то слова. Он барахтался, как неопытный пловец на глубине, — а на него выжидающе взирал тот, кто при желании мог легко его вытащить. Мистер Форбс вежливо выжидал. Замминистра опустил глаза, принялся было рисовать на листке бумаги кружки и квадратики, потом снова устремил на подчиненного внимательный взгляд.

— У вас существует формализованная система связи с научным центром? — как бы кидая спасательный круг, спросил мистер Форбс.

— Мы… собственно… как раз сейчас ее разрабатываем, сэр.

— Вот как… что-то уж очень нескладно все получается, Майкл, — дружелюбно проговорил парламентский секретарь. — Надеюсь, вы в самом скором времени представите мне согласованный протокол? Хотя, конечно, все это напоминает запирание дверей конюшни после того, как лошадь уже ускакала…

— Майкл не далее как сегодня днем отправляется на место событий, господин парламентский секретарь, — заговорил наконец заместитель министра. — («Вот те раз. Только что я должен был отбыть туда в понедельник».) — Я не сомневаюсь, Майкл, что вы утрясете там этот вопрос самым безотлагательным образом.

— Вот и отлично! — сказал мистер Форбс таким тоном, будто с чем-то их от всей души поздравлял и вообще они тут веселились, точно ягнята на лужайке. — Что ж, пожалуй, у нас как раз остается время просмотреть предложенный вами весьма убедительный черновик ответа на депутатский запрос Багуоша… Итак: «Спросить министра… и так далее… при каких обстоятельствах двум инфицированным собакам удалось покинуть виварий исследовательского центра в Лоусон-парке… Намерен ли он сделать по этому поводу заявление?» Я, наверное, начинаю глупеть, но мне почему-то кажется, что третий пункт тут лишний…

Минут десять спустя, когда они уже шли по коридору, замминистра сказал:

— Вам, Майкл, следовало бы успеть на ближайший поезд. Основных задач у вас, если помните, две. Во-первых, нужно выяснить, можем ли мы со всей определенностью уверить членов кабинета, что собаки никоим образом не могли контактировать с биологическими материалами, зараженными чумой. Ну и, во-вторых, необходимо, пусть и с опозданием, выработать протокол взаимных оповещений и консультаций.

У самых дверей лифта помощник министра наконец обрел дар речи.

— Сейчас мне необходимо посетить адвоката, Морис, по поводу одной апелляции. Так что я сейчас откланиваюсь, а перед отъездом еще к вам загляну.

Выскочив из лифта на следующем же этаже, помощник министра прямиком кинулся в уборную — и там на него накатил такой приступ слепящей ярости, что на некоторое время у него потемнело в глазах.

«Ну это надо же, какой гад! Сидел там против парламентского секретаря и молчал! Ни единого слова не произнес, пока меня разносили за то, в чем я виноват не больше, сколько в каком-нибудь насморке! Тоже мне Итон и Бейллиол[73], — и выставил меня виноватым перед Форбсом, вменяемым в общем-то мужиком, которого мы вдобавок все любим… Дрянь, сволочь, вонючий слизняк!»

И он со всего маху врезал ладонью по кафельной стенке.

— Простите, сэр, у вас все в порядке? Вам нехорошо?

Помощник министра оглянулся и не сразу узнал курьера по фамилии О’Коннелл. Это был честный ирландец, когда-то работавший у него — еще в те дни, когда он только-только начинал восходить по карьерной лестнице.

— Здравствуй, О’Коннелл. Рад снова тебя видеть! Нет, спасибо, я в порядке… Это я так просто — слегка пар выпускаю.

— То-то я и смотрю, сэр, вы входите, и на вас просто лица нету. Я так и понял, что вас кто-то сильно обидел!

— Спасибо за заботу, О’Коннелл. Только ведь старого солдата так запросто не обидишь, верно я говорю?

Это была их общая шутка. Оба — и помощник министра, и министерский курьер — каждый в свое время служили в армии и несколько раз обменивались армейскими воспоминаниями.

— Ну, сэр, иным даже нас достать удается. И меня, честно говоря, ваш пришибленный вид совсем не порадовал. Держитесь, сэр!

— Спасибо на добром слове, О’Коннелл. До чего же это хреново, когда с тобой поступают несправедливо, а ты не можешь дать сдачи.

— Эх, сэр, такова уж жизнь наша, будь ты зверь, птица или человек — знай терпи весь век, — отозвался О’Коннелл. — Знаете, как один тип в газетке выразился? Я сам читал, вот: «Раздача несправедливостей всегда производится справедливой рукой». Лучше не скажешь, правда?

* * *

Дигби Драйвер в очередной раз преуспел. Ему удалось разыскать Энни Моссити.

На самом деле это оказалось не так уж трудно. Репортер просто воспользовался информацией, которой поделился с ним мистер Пауэлл, пока они возвращались из Бротона в Конистон. Он запросил в «Скорой помощи» и полиции городка Барроу-ин-Фернесс сведения о случившихся в последние недели дорожно-транспортных происшествиях, в которых фигурировали бы грузовик, пожилой человек и собака. И всего лишь через несколько часов Дигби Драйвер располагал координатами миссис Энн Мосс, некоей дамы из Далтона, которая приходилась сестрой и ближайшей родственницей потерпевшему хозяину пса, местному юрисконсульту мистеру Алану Вуду.

И вот теперь репортер сидел в небольшой, довольно зябкой гостиной, у электрического камина, где над пластиковыми углями трепетало фальшивое пламя, под удивительно скверных цветов репродукцией картины, на которой были изображены двое смуглых, италийского вида детей с преувеличенно огромными слезами на щечках. На колене Дигби Драйвер держал телесного цвета чайную чашку в форме перевернутого усеченного конуса.

Против него сидела хозяйка дома — Энни Моссити. Это была крепкая и полная женщина с ничем не примечательным лицом и неухоженными волосами, крупными руками и ногами и выражением плохо скрытой враждебности к окружающему миру на лице. Дигби Драйвер, по обыкновению очень чутко цеплявшийся за любые приватные обстоятельства жизни собеседника (особенно те, что касались страха, беспокойства, семейных и сексуальных проблем), уже успел выяснить, что, во-первых, детей у нее нет и что, во-вторых, мистер Мосс, хотя и пребывает еще среди живых, в ее жизни давно отсутствует. Репортера это не слишком удивило. Здесь и у золотой рыбки вид был несчастный, и волнистый попугайчик боялся пискнуть; к сожалению, у них не было возможности последовать за мистером Моссом.

— Вы, наверное, испытали большое потрясение, — сказал Дигби Драйвер, — когда выяснилось, что пес, вырвавшийся из вивария Лоусон-парка, — тот самый, которого вы туда продали?

У него хватило благоразумия оставить свой репортерский блокнот в кармане пальто, и теперь он рассчитывал на то, что его собеседница будет до известной степени откровенной.

— Ну, — ответила миссис Мосс, — на самом-то деле ничего наверняка не известно, так ведь? Я лично не верю, что это тот самый пес. Откровенно вам скажу, мистер Драйвер: как по мне, вы тут только зря время теряете. Знал бы про все это мой брат…

Ей была свойственна та бездумная непосредственность, которая помимо воли говорящего производит впечатление неискренности и коварства.

— Поверьте, миссис Мосс, собака именно та. Это уже доподлинно установлено. Видите ли…

— Тогда почему бы вам не обратиться напрямую к ученым? — довольно резко перебила его миссис Мосс. — Уж они-то точно могут вам рассказать все как есть. А я совсем не хочу, чтобы меня впутывали в…

— Я уже обращался, — не моргнув глазом соврал Дигби Драйвер. — Но вам, конечно, известно… то есть, если вы читали «Оратор», — что из представителей центра лишнего слова клещами не вытянешь. Они совершенно не расположены к сотрудничеству, им плевать на общественные интересы, но тем не менее…

— Я тоже не хочу это обсуждать, — отрезала Энни Моссити. — Надеюсь, вы сами вскорости убедитесь, что эта история никоим образом меня не касается. И что та собака — вовсе не пес моего брата.

Репортер любезно улыбнулся.

— Ну что ж, — сказал он. — Вы правы, миссис Мосс, давайте не будем касаться этой стороны дела. Собственно, я и не требую, чтобы вы непременно сказали мне «да» или «нет»! Сойдемся на том, что у нас нет стопроцентной уверенности, что одним из Чумных Псов стала именно та собачка, которую вы продали на опыты в…

— Господи боже, их что там, целая стая?! — воскликнула женщина.

— Всего две, но, скажем так, на целых две больше, чем следовало бы… Впрочем, нам с вами это тоже не особенно интересно. Подсчитывать каких-то там собак — конечно же, не ваше дело и не мое. Про них и без нас вскоре все выяснится — так или иначе. Я к вам сюда вовсе не за этим пришел. Миссис Мосс, не могли бы вы мне что-нибудь рассказать про вашего бедного брата и его собаку? Надо думать, его гибель стала для вас страшным ударом?

Пока он договаривал последнюю фразу, на лице Энни Моссити появилось недоверчивое выражение, тут же сменившееся явным облегчением. Она немного помедлила с ответом, что-то обдумывая про себя, и наконец, напустив на себя самый решительный вид, произнесла:

— Да, это был ужасный удар. Такая страшная потеря… Мистер Драйвер, простите, мне так трудно об этом говорить…

— Что вы, что вы, это вы простите меня, — поспешно проговорил репортер. Обычно в таких ситуациях слезы тех, кто понес утрату, были ему только на руку. Расплакавшись, человек теряет контроль над собой и начинает изливать душу; слезы размывают все заградительные барьеры, оставляя жертву репортера полностью беззащитной. Сейчас, правда, Дигби Драйверу такой эффект не был нужен. Ему требовались не эмоции пострадавшего, а конкретная информация. — Миссис Мосс, я был бы очень вам признателен, если бы вы мне немного рассказали про эту собачку. У вас, случаем, не найдется ее фотографии?

— Вот еще, — ответила хозяйка дома. — Я была рада-радешенька наконец избавиться от этого пса.

— Очень интересно, — сказал репортер. — Не поясните ли, отчего так? Только из-за того, что пес послужил причиной смерти вашего брата? Или была другая причина?

— Он… ну… как вам сказать…

Нельзя сказать, чтобы у Энни Моссити совсем не было совести — хотя бы в психологическом смысле. На деньги, вырученные от продажи Надоеды, она купила себе отороченные мехом сапожки и зимние перчатки, и еще не успела об этом забыть. Однако благодаря глубоко укоренившемуся себялюбию и привычке лгать самой себе Энни не сознавала переполнявшей ее ревности к фокстерьеру, которого так любил ее брат, и уж тем более не сознавала своей ненависти ко всему, что олицетворял этот пес: к счастливому бардаку в доме брата, ведшего холостяцкую жизнь и вполне этим довольного, к его плохо скрытому неприятию ее пустоголовой манерности, к отсутствию всякого желания видеть ее в своем доме и выслушивать нотации насчет того, что ему необходимо остепениться. Надоеда, как и сам Алан, кое-как терпел ее, при случае поддразнивал и даже впадал, насколько это возможно для собаки, в смертный грех жалости. И поскольку и хозяин, и собака здесь отсутствовали и ничего не могли возразить, Энни Моссити обрисовала репортеру лишь свое видение ситуации:

— Он… ну… как вам сказать… этот пес… он был…

— Как его звали? — спросил Дигби Драйвер.

— Мой брат обычно звал его Надоедой. Как я уже говорила, это было агрессивное и крайне непослушное животное. Именно его непослушание и привело к несчастному случаю с моим братом, с моим бедным братом…

— Я правильно понял, что псу была свойственна постоянная агрессивность? Вы боялись его? Он пытался на вас напасть?

— Ну… вообще-то он не… Нет, по-настоящему пес на меня не нападал. Но характер у него, мистер Драйвер, был просто жуткий! После несчастья с моим братом никто не захотел взять к себе это вредоносное животное. Я одна его приютила, но только на время. Сами посудите, могла ли я его здесь держать? После того как моего бедного брата…

— А на других животных он нападал?

— О да, он был сущей грозой окрестных котов. Бывало, как разойдется! Лает, бросается…

— То есть вы не особенно удивились, когда он недавно прославился как убийца овец?

— Да пожалуй, не особенно. Если вдуматься, я совсем не удивилась. — Она подумала и решительно покачала головой: — Да, нисколько.

— Значит, вы допускаете, что он мог оказаться одной из тех двух собак, нападающих на овец?

— Ну… я как бы… — Энни Моссити сообразила, что Дигби Драйвер поймал ее на слове. — Я только могу сказать, что это не исключено.

— Понятно. Но ведь это был совсем небольшой пес, если я правильно понимаю? Как по-вашему, он способен разделаться с овцой?

— По крайней мере, порода у него была фокстерьер, то есть вроде бы должен побеждать злобных лисов, так ведь? А овечки, они же такие робкие, безобидные… Тот пес был хотя и маленький, а как проголодается, иной раз такого натворит… Знаете, мистер Драйвер, как-то я застала его у брата во дворе в кустах рододендронов, так он целое одеяло туда приволок! Гадкое, мерзкое одеяло, выговорить-то противно, и в нем полным-полно было… этих…

«Ну вот и отлично, — думал между тем Дигби Драйвер. — Она терпеть не может этого пса и не станет опровергать утверждений о его злобном и агрессивном характере. Этого-то мне и надо. Осталось прояснить только одну вещь, которую, чего доброго, может вытащить на свет какая-нибудь заинтересованная сторона. Сейчас спрошу — и ходом отсюда, а вечером подошлю местного фотографа, чтобы заснял домик…»

— …И таскал, представьте, это драное, вонючее одеяло, лежавшее у него в корзинке, по всему полу! У меня гора с плеч свалилась, когда его наконец выкинули на помойку…

— Миссис Мосс, я тут знаете о чем задумался? Вы не подскажете, что побудило вас продать пса ученым для опытов? Я к тому, что после гибели брата у вас, полагаю, дел было невпроворот — зачем же эти лишние хлопоты? Проще, наверное, было бы его усыпить?

— Мистер Драйвер, — произнесла Энни Моссити с тем пылом агрессивной самозащиты, который уже давно научил ее начальника воздерживаться от малейшей критики и молча терпеть огрехи в ее работе. — Надеюсь, вы не хотите сказать, будто я могла заставить животное так или иначе страдать? Если так, то должна вам сообщить, что…

— И в мыслях подобного не держал, — не моргнув глазом ответил Дигби Драйвер. — Напротив, миссис Мосс, я хотел узнать, что подвигло вас на столь разумный и полезный поступок?

— Так мне зять подсказал. — Бесстыдная лесть сделала свое дело, Энни Моссити прямо-таки растаяла. — Он в Ньюкасле ветеринаром работает. Я рассказала ему, что никак не могу оставить собаку, мне с ней не справиться, подумываю о том, чтобы усыпить. А он мне звонит через день или два и говорит, что джентльмены из Лоусон-парка обратились к местным ветеринарам с запросом по поводу взрослой домашней собаки, нужной им для какого-то опыта. Так и сказал — взрослая и домашняя. Он заверил меня, что никаким мучениям ее подвергать не будут. Опять же, передовая наука… очень важные опыты… интересы общества…

«И ты, чертова корова, продала, значит, этим живодерам любимую собачку погибшего брата? И деньги карман не прожгли? И ни на секунду небось не задумалась, такова ли была бы его последняя воля…»

— То есть вы в какой-то мере уступили давлению, правильно я понимаю, миссис Мосс? Они вас, скажем так, на коленях просили, и вы не могли им не уступить? — («Спорю на что угодно, дрянь своекорыстная, ты с ними еще поторговалась…») — Да, с интересами общества нам всем приходится считаться. Опять же, как ни крути, это гораздо гуманнее усыпления. Получается, вы собаке жизнь спасли!

«Ну, если она и это проглотит, она проглотит что угодно».

— Ну как бы да, мистер Драйвер, получается, что спасла. Вы же понимаете, я никак не могла взять к себе пса с таким несносным характером. И, конечно, сдать его для науки было не так жестоко, как усыпить…

— Вот и я о том же, миссис Мосс. Тут вы в самую точку попали. Знаете, я напишу статью о вас и об этой собаке. Если, конечно, вы не возражаете. — («А хотя бы ты и возражала, швабра с синими волосами!») — Если позволите, ближе к вечеру к вам заглянет мой коллега с фотоаппаратом, заснять вас в этом очаровательном уголке…

* * *

Дневной свет угасал, и холод на улице стоял просто смертельный. По крайней мере, таким он казался мистеру Пауэллу, у которого болело горло и, кажется, поднималась температура. Молодой ученый трясся, стоя на сквозняке, и гадал про себя, отчего доктор Бойкотт не прикроет окно. Между тем доктор Бойкотт (который, когда ему приходилось устраивать выволочку кому-либо из подчиненных, всегда чувствовал себя более напряженно, чем желал показать) не замечал ни ледяного сквозняка, ни болезненного состояния мистера Пауэлла. Он счел, что в свете того, о чем пойдет разговор, предлагать мистеру Пауэллу присесть было бы неуместно; с другой стороны, заставить подчиненного стоять и при этом усесться самому было бы проявлением дурного тона. Как-никак они были коллегами по работе, и, если устроить молодому сотруднику разнос с начальственной позиции, вся смысловая часть его речи пропадет впустую. Мистер Пауэлл не проникнется сознанием своей вины, а лишь запомнит то, как на него орал босс, пользуясь своим должностным положением. Беспристрастная отчужденность сработает куда лучше.

В результате, когда за мистером Пауэллом послали и тот пришел, его непосредственный начальник стоял против рабочего стола, изучая графики на стене, отражавшие ход различных опытов. Он продолжал на них смотреть, разговаривая с мистером Пауэллом, а тот неловко переминался с ноги на ногу, пытаясь сообразить (как и было задумано), следует ли ему выказать какой-то интерес к графикам, которые неотрывно рассматривал его начальник.

Когда в разговоре возникали паузы, было слышно, как восточный ветер со вздохами обдувает углы здания и что-то снова и снова постукивает по водосточной трубе, извлекая из нее плоский жестяной звук, похожий на звон надтреснутого колокола.

— Директор вызывал к себе Гуднера, — рассеянным тоном говорил доктор Бойкотт, отслеживая пальцем какие-то цифры, которые касались опытов на животных, проводимых под патронажем министерства обороны. — Я, впрочем, не присутствовал при разговоре.

— Конечно, зачем бы вам, — гнусаво отозвался мистер Пауэлл, сморкаясь в последний чистый платок.

— В прошлом году были проведены сто тридцать одна тысяча девятьсот девяносто четыре эксперимента, — как бы между прочим заметил доктор Бойкотт. — Округлим до ста тридцати двух тысяч. Гуднер решительно утверждает, что никому ни слова не говорил.

— Вот как…

— Получается… получается около тринадцати процентов всей экспериментальной работы, проводимой по поручению государственных или связанных с государством учреждений, — задумчиво продолжал доктор Бойкотт. И добавил чуть громче: — Я лично переговорил с Тайсоном. И он тоже уверен, что никому ничего лишнего не сболтнул.

(Заметим в скобках, что разговор этот получился очень своеобразный. Неудобные вопросы доктора Бойкотта быстро заставили Тайсона сорваться на самый что ни есть жуткий ланкаширский диалект, так что под конец старик сыпал такими загадочными сочетаниями гласных и согласных, которых не было ни в одном словаре, но чья эмоциональная окраска сомнений не оставляла.)

— Да, шеф, болтунов тут у нас нет, — прогнусавил мистер Пауэлл, комкая в кулаке мгновенно отсыревший платок и прикидывая, что лучше: шмыгнуть носом или все-таки высморкаться еще раз.

— Те иллинойсские эксперименты… где же папка с результатами? Только вчера на месте была, — сказал доктор Бойкотт. — Вечно все пропадает! Может, вы на память цифры подскажете? Хотя бы приблизительно?

— Конечно, ведь это я справку составлял, — подтвердил мистер Пауэлл. — Исследования радиации за шестьдесят восьмой год. Шестьдесят одного бигля облучали кобальтом гамма шестьдесят. Половина гончих умерла в течение трех недель, причем с ужасающими симптомами. Их желудки…

— Не трудитесь, все сведения мне Сьюзан найдет. Да, так что там с тем парнем, который привез вас из Ульфы в то утро?

— Я вам уже все рассказал. Так, болтали ни о чем…

— Вы узнаете его, если еще раз увидите? — спросил доктор Бойкотт.

— Ну да, должен узнать… А что такое?

— Это он? — И доктор Бойкотт дернул подбородком в сторону небольшой фотографии, вырезанной из газеты. Снимок одиноко лежал посреди стола, какой-либо пояснительный текст был срезан. Мистер Пауэлл подошел и всмотрелся.

— Да, это точно тот малый, — ответил он без раздумий. — А откуда портретик?

— Из вчерашнего «Лондонского оратора», — ровным голосом объяснил доктор Бойкотт. — Это их репортер по фамилии Драйвер, присланный сюда освещать собачью эпопею. Он же и статью написал о бубонной чуме.

Мистер Пауэлл попытался уложить эту информацию в свою простуженную голову, в то время как насморк окончательно закупорил обе его ноздри.

— Если на мой счет возникли какие-то подозрения… — начал он и осекся. — Я не мог бы лично побеседовать с директором?

— Могли бы, естественно, — ответил доктор Бойкотт. — Только, боюсь, это плохая идея. Вряд ли стоит высовываться прежде, чем сам директор определится, как быть. Знаете, как говорят французы: оправдывается виноватый.

Мистер Пауэлл не знал.

— Ко всему прочему, у вас еще не закончился испытательный срок, — продолжал доктор Бойкотт. — Словом, я думаю, вам лучше всего сидеть тихо и просто ждать, пока все утрясется. Даже теперь.

— Но ведь в любом случае все зависит от того, какое мнение у него сложится? Если он решит, будто я… Боже правый, да я вообще не знал, что Гуднер работает с чумой! Спрашивается, как я мог…

— По крайней мере, я могу предсказать с большой степенью вероятности, что он о вас подумает, если вы к нему ворветесь с таким насморком, — сказал доктор Бойкотт. — В прошлом году было обследовано сто двадцать девять овец… Изучались ранения, производимые высокоскоростными пулями… У директора сущая паранойя в отношении простуды и гриппа. В любом случае сейчас он вас не примет. Он никого не принимает. Он составляет личное письмо на имя министра… Но вы, я вижу, совершенно больны, Стивен. Ступайте домой, ложитесь в постель да выпейте горячего виски. Если не поправитесь к утру понедельника, позвоните мне… Так, сто тридцать пять коз… Что тут у нас? Осколочная шрапнель…

— Спасибо, шеф. Но каково вообще наше положение во всей этой истории?

— Если честно, ничего толком не ясно, — ответил доктор Бойкотт. — Министрам там, наверху, по-моему, больше нечего делать. Прислали из Лондона чиновника, чтобы встретился с директором и, как они выразились, «осмотрелся». Решили поиграть в детективов! Нет бы запросить письменный отчет, как, в общем, обычно и делается… Ладно, это все суета. Готов поставить пятифунтовую банкноту за каждый подтвержденный случай чумы от Лендс-Энда[74] до Джон-О’Гротса[75]. Включая Бедфордшир[76]. Идите же, Стивен! Запомнили? Постель и горячий виски!

Молодой ученый уже взялся за ручку двери, когда шеф вновь окликнул его:

— Только прежде, чем уйти домой, проследите, чтобы обезьянка в цилиндре не осталась в ваше отсутствие без присмотра. Директор придает большое значение этому опыту. Он длится уже долгое время, и мы не имеем права его провалить… Кстати, сколько она там сидит?

— Тридцать пять дней, — ответил мистер Пауэлл. — Ровно пять недель. Не исключаю, что чувствует она себя даже хуже, чем я.

* * *

— Лапы мерзнут, — пожаловался Надоеда. — Тут холоднее, чем у белых халатов на стеклянном столе! Вот бы сюда мое любимое старое одеяло!.. Знать бы, куда оно подевалось? Спорю на что угодно, Энни сразу его выкинула. А оно так славно пахло…

Рауф полусонно перевалился на другой бок, с сопением втянул в себя воздух и выпустил облачко пара.

— Рауф, ты же обещал, что больше мы тут ни на одну ночь не останемся! Обещал, помнишь? Как представлю, что она… ну эта… что она может вернуться… Брр, даже думать об этом страшно! Если я услышу ее шаги там, снаружи, честное слово, я…

— Не волнуйся, мы уйдем отсюда до темноты, — ответил большой пес. — Вот только куда?

— Мне все равно куда, лишь бы подальше. — Надоеда сел и стал смотреть наружу, где на редкость мрачный день медленно перетекал в столь же безрадостный вечер. — Вот забавно, я хотел сказать, что, если вдруг услышу ее, с ума сойду. Я и забыл, что у меня уже мозги набекрень. Так что…

— Вот поэтому ты ее и увидел. У тебя просто случился очередной приступ… или как там твои заскоки правильно называются. Будь я там с тобой, ты бы ничего такого не увидел.

— Ты неправ, — сказал Надоеда. — Она мне не примерещилась, она там на самом деле была… Да ну ее, Рауф, не будем больше про нее говорить! У меня лапы точно камни в здешних ручьях. Ты заметил, как похолодало? Тебе не кажется, что мы погрузились куда-то, ушли под поверхность, словно в глубину озера?

— Нет, не кажется! Выдумал тоже! Никуда мы не погрузились. Я-то уж знаю! Я столько раз погружался в…

— Рауф, я совсем не это имел в виду. Пожалуйста, не сердись. Просто небо такое тяжелое и давит, давит… И запах в воздухе — чувствуешь? Такой легкий, чистый… Или я снова выдумываю?

Большой пес резко сел, понюхал воздух, выбежал на несколько ярдов наружу — и напряженно замер, изучая токи пока еще несильного, но явственно посвежевшего ветра.

— Надоеда, иди скорее сюда! Что тут такое творится?

Фокстерьер выбрался на открытое место и тоже вскинул мордочку к низким плотным тучам. Оба пса молча смотрели на запад, туда, где на фоне промозглого зимнего неба вырисовывалась приплюснутая вершина Райза. Позади нее до самого горизонта между тучами и землей что-то клубилось. Казалось, там носились неисчислимые рои каких-то существ. По мере их приближения к собачьему логову Надоеда принялся подвывать и едва не кинулся наутек. Но в этот момент вертящийся заряд достиг их и незамедлительно накрыл, окутав колючим, стремительно несшимся пухом. Тысячи холодных иголочек закололи глаза, уши, губы, влажный нос и тонкую кожицу на черепе. Черневший на фоне неба холм утонул в плотном вихре тающих частиц мельче листьев, но крупнее песка или пылинок.

— Это мухи, Рауф! — закричал Надоеда. — Точно тебе говорю, это белые мухи! У них ни звука, ни запаха, точно как у… у… у призрачной суки! Рауф, Рауф, не отдавай меня им! Не позволяй им…

— Надоеда, очнись! Лезь скорее обратно! Не знаю, что это такое, но это точно никакие не мухи. Погляди на землю — они касаются ее и сразу исчезают!

— Нет, не исчезают. Они превращаются в воду. Погляди на свой нос… ну, или на мой!

Они смотрели, как щели между камнями понемногу наполняются невесомыми, холодно поблескивающими клочками небесного пуха. Клочки уплотнялись, обрушивались вниз, копились и нарастали, увенчивая валуны влажновато-белыми шапочками.

— Как по-твоему, зачем они это сделали? — спросил Надоеда спустя некоторое время.

— Думаю, пытаются убить нас, — отозвался Рауф. — Мы ведь теперь знаем, что они почему-то боятся приближаться к нам, верно? Вот и решили, наверное, нас холодом уморить.

— Я не сказал бы, что холод такой уж смертельный, — возразил фокстерьер. — Вполне можно и пережить… Особенно если у нас будет еда. Рауф, скоро стемнеет. Давай отсюда уйдем, а? Ну хоть куда-нибудь! Пожалуйста! Ты не представляешь, как у меня поджилки дрожат! Ты бы тоже затрясся, если бы увидел… увидел… А знаешь, у меня в ухе садик. — И Надоеда вновь высунулся наружу. — И его заметает этими белыми хлопьями. Все кусты шубки надели!

Двадцатью минутами позже, пробиваясь через сугробы куда-то в сторону бледного заката, еще различимого сквозь метель, они миновали северное плечо Райза над Стикс-Пассом и увидели, как бесчисленные снежинки несутся вниз и пропадают в темной глади озера Тирлмир.

— Где это мы, Рауф?..

— Насчет тебя — не уверен, ну а я — между ребрами, чуть пониже пасти и глотки, и все такое пустое…

— Жалко, с нами нет лиса, — вздохнул Надоеда. — Уж он бы что-нибудь подсказал.

— Насчет лиса — это я виноват. Прости меня, Надоеда.

— Не бери в голову, старина Рауф! Все равно сделанного не воротишь, так и переживать незачем… Ой, Рауф! Мамка моя сука — смотри! Смотри! Так вот зачем они это сделали! До чего же они умные, правда? Одного не пойму — раз они такие умные, почему бы им нас сразу не пришибить, да и дело с концом?

Позади них на склоне холма были отчетливо видны две цепочки следов — черные отпечатки лап на припорошенной белым земле. Они тянулись и тянулись вдаль, к накрытым тучами просторам Стэнга.

— И вот так — куда бы мы ни пошли! — выдохнул Надоеда. — Они сразу увидят, где мы побывали и куда направились.

— Нет, не получится, — подумав немного, заявил Рауф. — На этот раз они сами себя перехитрили! Смотри, белый пух продолжает падать и понемногу все засыпает. В том числе и наши следы.

— Да, но ведь когда-то он кончится, и что тогда? Может, они пока просто не готовы нас сцапать…

— Не дрейфь, Надоеда, на эти хитрые хлопья у нас лапа с когтями найдется! И я ничуть не глупее твоего лиса, что-нибудь выдумаю! Смотри, этот пух тает вроде. Можно идти по ручью, и никаких следов не останется. Вот, смотри! Получается! Ну как, полегчало тебе?

— Лапы мерзнут… — всхлипнул Надоеда. Он дрожал от холода, под его лапами хлюпала вода.

* * *

«В палату общин

Вестминстер

Дорогой Бэзил!

Мы с Сесиль были рады вновь увидеться с Молли и с Вами во время обеда в ратуше на прошлой неделе. Надеюсь, Ваши многочисленные обязанности позволят Вам в обозримом будущем нанести визит в мой избирательный округ, о чем мы успели в общих чертах переговорить при встрече. Полагаю, Ваше появление в некоторых ключевых местах позволило бы нам завоевать еще некоторое количество голосов — впрочем, разумеется, не в ущерб Вашим основным делам.

Вам, без сомнения, известно о том переполохе, который царит в нашем округе из-за собак, сбежавших из Лоусон-парка и уже успевших натворить дел. Я знаю, что Билл Харботтл и Вы сами придерживаетесь мнения, что они никак не могут быть переносчиками бубонной чумы. Но, да будет мне позволено заметить, одно дело — объявлять об этом из Вестминстера, и совсем другое — убеждать в том же самом местных избирателей, которые по большей части не обладают научным складом ума и к тому же успели начитаться страшилок, столь щедро публикуемых в последнее время „Лондонским оратором“. Я и сам был бы рад услышать веские доводы в пользу того, что причин для беспокойства нет. Хотелось бы во всем разобраться и покончить с проблемой, и чем скорее, тем лучше. Причем, на мой взгляд, словесные убеждения должны быть подкреплены действиями!

Простите, что отрываю Вас от государственных дел ради таких мелочей, но не могли бы Вы мне написать хотя бы несколько слов? Очень нужен совет насчет того, что мне говорить своим избирателям. Быть может, мы могли бы переговорить лично, когда оба будем в Парламенте?

Всегда ваш, Джек».

«Срочно. В офис личного секретаря. Требуется совет. Пожалуйста, со всей возможной срочностью черновик ответа».

— Вот незадача, — сказал замминистра, уставившись на красную полоску с резолюцией, приколотую к зеленой папке. — Я надеюсь, Майкл уже отбыл в Лоусон-парк?..

— О да, он уже там. Я на всякий случай позвонила и удостоверилась, — ответила личная помощница заместителя министра и одной рукой поправила прическу, другой опустошая лоток «Исходящие».

— Ну, значит, придется сделать это самим, — сказал замминистра. — И не откладывая в долгий ящик. Напечатаете под диктовку, Джин?.. Через полтора… нет, лучше через два интервала, это же черновик… Итак… Э-э-э… Ага. «В ответ на Ваше письмо от восемнадцатого ноября, в котором Вы рассказываете о беспокойстве, причиненном жителям Вашего округа двумя собаками, которые недавно сбежали из вивария научного центра в Лоусон-парке, я должен сообщить, что вполне понимаю и полностью разделяю Ваши совершенно естественные чувства по данному поводу. Однако позволю себе заметить, что министр твердо придерживается мнения, согласно которому упомянутая проблема носит исключительно местный характер и при любых обстоятельствах должна быть решена в основном усилиями местных властей. Медицинские инспекторы вашего края (замечу, что Медицинская ассоциация полностью согласна с главой управления здравоохранения относительно крайне малой вероятности переноса упомянутыми собаками бубонной чумы), без сомнения, предпримут незамедлительные шаги, призванные уменьшить беспокойство местного населения…»

Снаружи здания на карниз уселась пара скворцов. Птицы сошлись то ли в замысловатом танце, то ли в небольшой драке — и упорхнули, окропив жидкими экскрементами и без того многократно оскверненный наружный подоконник замминистра.

Суббота, 20 ноября

Чумной Пес: «Опасная тварь!»

Почему сестра бывшего хозяина пса продала его на опыты

Миссис Энн Мосс, офисная служащая, жительница Далтона-ин-Фернесс, испытала вчера настоящее потрясение. Вы спросите, отчего? Она узнала, что фокстерьер по кличке Надоеда, принадлежавший ранее ее брату-юрисконсульту, который трагически погиб в дорожно-транспортном происшествии, оказался одной из двух собак, что сбежали из исследовательского центра Ж.О.П.А., расположенного в Лоусон-парке, и уже стали известны миллионам наших читателей. Чумные Псы! Две собаки, которые, как полагают, могли заразиться во время их ночного побега бубонной чумой, уже успели превратить Озерный край в настоящее царство ужаса. Они без разбора убивают овец, уток и кур и наводят страх на фермеров и их домочадцев, подвергая уединенные хутора безжалостному разорению.

Ни малейшей вины

— Не усматриваю за собой ни малейшей вины, — с достоинством отвечала любезная миссис Мосс вашему корреспонденту, взявшему у нее вчера интервью под кровом ее дома в Далтоне-ин-Фернесс. — Этот пес всегда был опасным. Он отличался диким и неуправляемым нравом, вечно гонялся за котами и создавал массу неприятностей моему брату и мне. Брат держал его только по доброте сердечной, не позволявшей ему избавиться от несносного создания. Но после того несчастного случая — причиной которого, кстати, и стал тот самый терьер… простите, я до сих пор не в состоянии об этом говорить… — на меня легла обязанность распорядиться имуществом моего бедного брата, и я поступила так, как мне показалось лучше всего. Естественно, о том, чтобы взять такое животное к себе в дом, и речи быть не могло. Я уже подумывала об усыплении, когда муж моей сестры, работающий ветеринаром, сообщил мне, что ученым из Ж.О.П.А. нужна для опытов взрослая домашняя собака. И я сочла это наилучшим выходом для всех, в том числе и для собаки. Конечно, я и помыслить не могла, что мои благие намерения приведут к таким ужасающим последствиям! Кто мог ждать, что из вивария на исследовательской станции настолько легко выбраться? Право же, стоило бы им построже следить за своими животными!

Способен на ярость

Миссис Мосс совершенно определенно свидетельствует, что Надоеда всегда отличался необузданностью и был способен на яростные…

— Вот хрень, — выругался Дигби Драйвер, гася шипящий окурок в блюдечке с остатками чая. — Начинает тухлячком отдавать. Нужно что-нибудь новенькое, такое, что читателей сразу взбодрит, а историю выведет на новый уровень! К примеру, фотография псов, желательно в момент разбоя. Новое откровение кого-либо из Лоусон-парка. Официальное заявление чиновника рангом не ниже министра… ну, это мне отсюда трудновато будет устроить… Но нужно хоть что-то — кровь из носу! Надо, надо подлить масла в огонь. Странное заболевание, случившееся в здешних краях? Хотя нет, не пойдет, они тут же выяснят, что это не чума, и сразу все сдуется… Думай, голова, черт возьми, думай!..

* * *

— Трудно сказать, Рауф. Сам в догадках теряюсь. Да и думается мне что-то плохо, после ночи на таком холоде… Но, может, те люди в машинах вовсе и не нас ищут? Они все мимо несутся, да еще на такой скорости! Если бы они вправду нас ловили, им было бы достаточно просто голову повернуть.

— Да чтоб им лопнуть! Они все там жирные, точно кастрированные лабрадоры[77]! Ну вот скажи, почему бы кому-нибудь из них не остановиться да не угостить нас едой?

— Я тоже с голоду помираю, Рауф. И холод этот меня уже до печенок пробрал! Солнце давным-давно взошло, но почему-то не греет. Ты лапы-то хоть чувствуешь?

— Какие лапы? Те, что сутки назад отвалились?

— Рауф, давай найдем какой-нибудь дом… или ферму, подойдем и сдадимся! Лучше уж людям руки лизать, чем пытаться языком лапы согреть… Может, нас хоть покормят, прежде чем отправить назад к белым халатам? А иначе мы с тобой просто помрем тут, и все.

Рауф вскинул голову и залаял на низкие, давящие облака. Под утро снегопад вроде бы прекратился, но в последний час пошел вновь. В клубящейся белизне терялось чувство направления — ни один из псов уже не знал, с какой стороны они пришли и что находится по другую сторону шоссе. До них доносился только рев грузовиков и легковых автомобилей, с включенными фарами пробивавшихся сквозь метель.

— Р-р-Рауф! Р-р-Рауф! Падайте, белые хлопья, засыпьте нас, похороните нас насовсем! Мне все равно! Вы хотя бы не такие жестокие и бессердечные, как белые халаты, которые запихивали меня в водяной бак! Они были что-то вроде хозяев, а вы — нет! Я всего лишь пес, до смерти голодный пес, но я все равно лучше вас, чем бы вы ни были! Вы лижете руки белым халатам — стыд вам и срам! Огромное холодное небо и мириады стылых пушинок — какое воинство против двух полуживых псов! Р-р-рауф! Р-р-рауф!

— Рауф, нам даже у белых халатов будет лучше, чем здесь. Там хотя бы тепло! Найти бы мне хорошую будку для своей бедной башки, небось живо разум бы вернулся.

— Все, не хочу больше ничего говорить. Я никогда не лаял, когда они меня топили. Я знал, что исполняю свой долг. Какая разница, где умирать — здесь или там, у них?

— Смотри, Рауф, машина останавливается! На обочину съехала! Видишь?

— Да провались она совсем…

— Как по-твоему, может, это нас ищут?

— Если они ищут меня, что ж, найдут большую зубастую пасть.

— Глянь, женщина наружу выходит! В этой шубке она смахивает на Энни Моссити. Хотя нет, это не Энни… Рауф, она присела за валуном помочиться! А я-то всегда гадал, как они это делают… Пар идет, видишь? И чем ей это место так понравилось, что она его пометить решила? Впрочем, она, наверно, знает, что делает… А мужчина? Тоже вышел зачем-то… Огни осматривает или еще что-то в машине. Рауф, ты чуешь? Мясом запахло!!! Мясом, Рауф! Там мясо! У них мясо в машине!

— Надоеда! А ну назад!

— Да пусть меня лучше застрелят! Смотри, вон там, на заднем сиденье — корзинка с покупками из магазина! Я знаю — у моего хозяина точно такая же была! И в ней полно еды — видишь бумажные свертки? Еду всегда так заворачивают! Там, где люди, всегда полно бумаги — и еды, Рауф!

Рауф догнал маленького терьера.

— Да стой же, Надоеда! Они тебя или покалечат, или запрут, как тогда в сарае!

— Вот еще! Я им не дамся! Мне терять нечего, я ненормальный, я ужасно опасный! Ты что, забыл, как нам куриц швыряли, только чтобы я поскорее ушел? Я храбр и силен, моя воля — закон, я всеобщий страх — просто ох и ах, на голове рубец, сам я молодец! Когда такой на тебя бежит, ему попробуй-ка откажи!

Выставив уши торчком, Надоеда вприпрыжку несся к машине. Он мотал головой, его морду оторочила пена, в распахнутой пасти были видны не только зубы, но и черные десны.

Водителем автомобиля был молодой человек по имени Джеффри Уэсткотт. Воспользовавшись остановкой, он решил подрегулировать фары. Услышав что-то за спиной, он оглянулся, толком не проморгавшись от слепящего света. На него скачками надвигалось чудовище с глазами, напоминавшими две круглых луны. Мистер Уэсткотт увидел добрую тысячу носов и раскачивающиеся рога, целый лес рогов! Сущая чертовщина, как выразился бы наш американский друг Свичбург Б. Таскер. Вы видели, как дворовый пес лает на нищего и как бедняк от него убегает? Таков был образ Надоеды[78]. И мистера Уэсткотта охватил ужас. Он похолодел, узнав те самые приметы, о которых читал в газетной статье. Зеленый пластиковый ошейник, глубокий хирургический шрам на голове, крайнее истощение и безумная ярость собаки. Мужчина вскрикнул и побежал прочь. Не обращая на него никакого внимания, Надоеда прыжком ворвался в автомобиль и, заливаясь слюной, принялся вытаскивать из корзинки податливые, одуряюще пахнувшие мясом пакеты. Подоспевший Рауф сгреб кусок баранины и выпрыгнул с ним наружу. Двое друзей даже не стали никуда отбегать и начали свое пиршество прямо на месте. Они раздирали бумагу и жадно глотали. По снегу вокруг них разлетались капельки мясного сока, крошки шоколада, огрызки сосисок пополам с ошметками почек, обочину пятнали сливочное масло и крошки бисквита. Ветер уносил обрывки бумажных оберток и разодранные пластиковые упаковки.

— Смотри, Надоеда, он возвращается!

— Какое мне дело? Скажи ему, чтобы дал мне еще и одеяло. Облачко вполне подойдет. Соглашусь на золу, опилки, сено, кучу газет. Скажи ему…

— Надоеда, у него ружье! Ружье!

Фокстерьер вскинул голову.

— Это не ружье, — заявил он тоном знатока. — Я такие плоские черные коробочки уже видел. Они есть у многих людей. У моего хозяина тоже была. Они так тихонько пощелкивают, только и всего.

— Но он на нас ее наставляет!

— Ну и пусть. С людьми это бывает. Ты, главное, не беспокойся, оно не выстрелит… Ага! Слышал, щелкнуло? Ну, что я говорил? Забудь ты про эту коробочку, займемся лучше тем роскошным мясным куском… Ты, кстати, яйца подлизал с заднего сиденья?

— Перво-наперво! Ты меня за кого принимаешь?.. Кстати, те яйца были куда вкусней тех, что лис без нас слопал… Так, короче, хватай мякоть, а я эту здоровенную кость потащу. За мной!

И псы исчезли в круговороте метели, а мистер Уэсткотт повел обратно к дороге свою заплаканную, трясущуюся пассажирку. Происшествие действительно было жуткое, — бедная миссис Грин наверняка промочила бы штанишки, если бы предварительно не облегчилась за камушком. Водительская дверь так и осталась полуоткрытой, а заднее сиденье машины так напоминало поле боя, что даже Мангоджерри и Рамплтизер[79] могли бы гордиться столь замечательной работой. Постепенно отходя от пережитого потрясения, мужчина и женщина возблагодарили Небеса за то, что им по крайней мере удалось избежать прямого контакта с псами и заражения. Оставив машину, несомненно, полную смертоносных бацилл, на обочине дороги, они отправились в четырехмильное путешествие до Кесвика — пешком сквозь снегопад. Не прошло и пяти минут, как к автомобилю снова подбежал Надоеда в сопровождении настороженного Рауфа. Собаки снова взялись за поиски съестного.

— Говорю тебе, я не намерен оставить здесь ни единой несъеденной крошки!

— Небезопасно тут, Надоеда… Люди могут вернуться! Или другая машина вздумает остановиться!

— Да сколько угодно! Я намерен наесться досыта, а там — не все ли равно!

— Давай, давай! Только не лопни! Смотри, сюда человек идет!

— А я ему песенку спою!

Он был готов победить весь мир. Тем не менее, когда буквально минуту спустя рядом притормозил полицейский «Ягуар» — служители порядка решили проверить, почему не видно людей возле пустой машины с включенными ходовыми огнями и распахнутой водительской дверцей, — от четвероногих разбойников остались только две цепочки следов, тянувшиеся вдаль и быстро заметаемые снегом…

* * *

Зазвонил телефон. Дигби Драйвер снял трубку:

— Драйвер, «Оратор»…

— Я говорю с самим мистером Драйвером?

— Я вас слушаю. По какому вы…

— Мистер Драйвер, вы меня не знаете. Меня зовут Уэсткотт, Джеффри Уэсткотт, и, по-моему, я мог бы рассказать и показать вам кое-что весьма интересное. На нас с моей квартирной хозяйкой сегодня утром напали ваши Чумные Псы. Они нас дочиста ограбили! Прогнали обоих от машины и разгромили все, что было внутри.

— Боже правый! Где это случилось?

— Мы как раз подъезжали к Смитуэйтскому мосту, что немного севернее Тирлмира. Как раз очень мело, мы остановились и на минуточку вышли, а тут выскочили эти собаки и набросились на машину…

— Вы сказали — дочиста ограбили? Господи, что же они у вас отняли?

— Они уволокли все покупки моей пассажирки. Я ее, понимаете ли, в магазин возил… Так собаки вытащили с заднего сиденья все, что там нашлось съестного, и сожрали на месте.

— Вы уверены, что это были именно Чумные Псы?

— Совершенно уверен, мистер Драйвер. Более того, мне удалось сделать несколько фотографий. С ярдов двадцати пяти — тридцати. Вы не хотели бы приобрести эти снимки для своей газеты?

— Я думаю, нам надо незамедлительно встретиться. Где вы сейчас?

Мистер Уэсткотт продиктовал свой адрес в Уиндермире.

— Выезжаю! — сказал Дигби Драйвер и бросил трубку на рычаг.

* * *

Мистер Пауэлл кое-как пробивался сквозь ветер и снегопад. Его так и качало от слабости и лихорадки и вдобавок мучила неотвязная головная боль. В несущейся мгле он едва различал серые прямоугольники зданий, бетонный бассейн, хоботоподобную трубу слива, уходящую в пол. Он все пытался плотнее подоткнуть шарф, но временами в руке у него оказывалась лишь струйка метели. Потом, поскользнувшись, он вовсе завалился в сугроб. Ему было так плохо, что он взмок от напряжения, пока поднимался на ноги.

В эти минуты он хорошо понимал, каково приходилось немцам под Сталинградом. Примерно так чувствовал себя одинокий солдат, отставший от своей части и надеявшийся лишь на то, что удастся найти дорогу назад, в штаб Шестой армии. Только вместо русских его окружали лохматые, недружелюбные черные псы. У каждого висела на шее деревянная фляга подогретого виски. От этого голову мистера Пауэлла все безжалостнее стискивала боль, и к горлу подкатывала тошнота. Собаки были повсюду. Темные тени спускались с холмов, чтобы отрезать ему все пути к отступлению. Они таились в центрифугах и позади глухих цилиндров, подстерегая всякого, кто вздумает искать здесь укрытия. Все организованное сопротивление давно было сломлено, одинокие беглецы уходили в тыл в отчаянных поисках спасения. Но мистеру Пауэллу ничто спасения не сулило.

— Баки[80], — бормотал молодой ученый. В голове у него начинало путаться. — Баки… собаки в баках с водой… Как их много!

Он уже едва стоял на ногах, когда впереди замаячил-таки потерянный штаб — серые руины, торчавшие в беспредельности снежного поля. Мистер Пауэлл побрел в ту сторону, силясь почесать немытое, зудящее тело сквозь мокрую от пота пижаму, — и, приблизившись, понял, что здание было (по крайней мере когда-то) собором. Собрав последние силы, он повернул тяжелое железное кольцо на двери и, спотыкаясь, вошел.

Внутри было темно, и поначалу он совсем ничего не мог рассмотреть. Но потом его взгляд нащупал источник слабого, мутного света, он поднял глаза — и с большим облегчением узнал нечто очень знакомое. Кролики! Бесчисленные ряды кроликов смотрели на него отовсюду — и с заалтарной перегородки, и со стропил… Здесь тоже было неимоверно холодно, и его кашель, гулко отдававшийся под сводами нефа, был единственным звуком, нарушавшим безмолвие сооружения.

— Помогите! — крикнул мистер Пауэлл, обращаясь к молчаливым рядам ушастых голов.

Те даже виду не подали, что слышат его, и он упал на колени.

— Помогите! Я болен! Вы меня видите?

— Мы не можем видеть ни тебя, — ответил один из кроликов, — ни кого-либо другого. Мы составляем личное письмо на имя министра.

— Я тебе чаю принесла, — сказала большая собака, подходя к нему сзади, откуда-то из темноты нефа. На груди у нее висел «томми-ган»[81]. — Как ты себя чувствуешь?

Мистер Пауэлл приподнялся в постели, закашлялся и сплюнул желтую мокроту в носовой платок. Стены нетопленой сумрачной комнаты плавали у него перед глазами.

— Спасибо, родная, — выговорил он. — Я совсем скоро поправлюсь. Мне просто… так, пустяки, сон гадкий приснился. Ты занавески не задернешь?.. Спасибо. Скажи Стефани, что она моя лапочка, хорошо? Сейчас я малость не в форме, но завтра я ей обязательно почитаю про доктора Дулиттла[82]. Во вторник мне непременно надо быть на работе. Очень надо…