Среда, 10 ноября

«Срочно требуется информация болезни переносимые блохами крысами еще прошлое некоего Гуднера ученый жил Германии времен войны сотрудник Ж.О.П.А. материал наклевывается убойный Драйвер».

— Гип-гип, ура! — потер руки мистер Скилликорн. — Курочка по зернышку клюет, а обгаживает весь двор… Десмонд, мальчик мой, если нам хоть чуть повезет… мы такую бомбу взорвем!

Мистер Симпсон покачал головой.

— Есть масса причин, по которым все еще может сорваться, — сказал он. — Масса причин!

— Например?

— Ну, я не знаю. Конечно, Куильям, дай бог, чтобы я ошибался. Сам знаешь, до чего я мнительный…

Четверг, 11 ноября

— И еще вот это, — беря со стола газетную вырезку, сказал заместитель министра. — Вы, вероятно, уже видели. Можно, конечно, просто отмахнуться, но мне очень не нравится, как это выглядит. Чем-то напоминает облачко, налетающее со стороны моря. Маленькое такое, всего с ладошку…

— Я посоветовал бы парламентскому секретарю готовить свою колесницу.

Помощник министра только вздохнул про себя и попытался придать своему лицу выражение заинтересованности и готовности к сотрудничеству. Они с замминистра уже битый час обсуждали проблемы, вполне описываемые формулой «минутное дело». «Вот он, закон Паркинсона во всей красе, — мрачно думал чиновник. — И одно из его следствий: „Работа имеет свойство разрастаться прямо пропорционально болтливости начальника, ответственного за нее“.»

Снаружи на Уайтхолл опускался вечер. Над залитым солнцем плацем Хорс-Гардс-Парейд[56] рассекали воздух крылья скворцов. Птицы тысячами слетались сюда, посвистывая, вереща и болтая друг с дружкой прямо на фризах правительственных зданий. Мелькающее оперение бросало в окна мимолетные блики — зеленые, синие, розовато-лиловые. Беспечные создания, не ведающие о своем совершенстве! Какими словами передать вашу прелесть?..

«Надеюсь, мой святой покровитель узрит мои страдания и пожалеет меня», — думал помощник, принимая вырезку из рук замминистра. Она наверняка уже попадалась ему, он ведь читал газеты. На самом деле это он должен был обратить на нее внимание начальства, а не наоборот. Замминистра умудрился намекнуть ему на это, вовсе обойдясь без намеков.

«Таинственные собаки разбойничают в Озерном крае, — гласил заголовок. — От специального корреспондента „Оратора“ Дигби Драйвера». Помощник бегло просмотрел текст. Если повезет и удастся с ходу уловить суть, он сможет прикинуться, что уже читал это, но не счел достаточно важным, чтобы отнимать драгоценное время у своего начальника.

— Да, Морис, я видел эту заметку, но она показалась мне не стоящей внимания. Я имею в виду, что если центр и сознается в пропаже подопытной собаки… или собак… и даже если эта собака действительно имеет отношение к гибели этого несчастного Эфраима, — все равно речь идет о происшествии местного масштаба, которое, я полагаю, никак не скажется на положении министра.

— Как сказать, — произнес заместитель министра, глядя вниз и зачем-то поправляя мак, вдетый в петлицу как дань Поминальному воскресенью[57]. — Дело в том, что министр сейчас весьма уязвим, после всех этих нападок в палате по поводу финансирования…

— Но кому придет в голову связывать одно с другим?

— Может статься, найдется дурная голова, в которую очень даже придет. — Замминистра показал зубы в улыбке, став на мгновение похожим на пожилого барана. — Не припоминаете, как несколько лет тому назад мы — или наши предшественники, не важно, — убедили министра принять основные рекомендации Саблонского комитета, что в итоге и привело к основанию центра в Лоусон-парке, с соответствующим солидным ежегодным финансированием. У этого проекта были и остаются противники, и теперь кто-то вполне может поднять крик: мол, смотрите, на что разбазаривается бюджет, а получатели денег даже за животными в виварии не в состоянии уследить! Покатится снежный ком, и мы сядем в галошу. Скверно уже то, что Ж.О.П.А. разместили на территории национального парка…

— Ну и что? Они же не загрязняют среду, и движение из-за них не увеличилось…

— Знаю, Майкл, знаю, — произнес замминистра с обычной для него раздражительностью. — Тем не менее имеет место непрофильное использование территории парка, а поскольку это государственный проект, его строительство не требовало специального лицензирования. Если разгорится скандал, легко себе представить, как обрадуется оппозиция!.. Впрочем, сейчас не время взвешивать вероятности. И у меня, и, полагаю, у вас есть масса более неотложных дел.

«Боже правый! — подумал помощник. — Ушам своим не верю!»

— Мне, — продолжал заместитель, — завтра вечером предстоит обсудить с парламентским секретарем один-два вопроса, и заодно я хотел бы успокоить его на сей счет… если получится. У вас есть в Лоусон-парке надежный человек?

— Более или менее. Я обычно общаюсь с неким Бойкоттом.

— Вот и хорошо. Выясните, пожалуйста, что они обо всем этом думают, и, в частности, постарайтесь узнать, действительно ли от них сбежала собака и, если да, какие меры они приняли. Было бы неплохо, если бы по итогам разговора у нас были основания заявить — при необходимости заявить публично, — что эта новоявленная собака Баскервилей, если она вообще существует, не имеет никакого отношения к Лоусон-парку!

— Хорошо, Морис, я все обеспечу.

«Чертов старикан! Какому еще замминистра взбредет в голову заниматься такой ерундой?»

— Вы же понимаете, Майкл, я бы очень хотел, чтобы мои опасения оказались напрасными. Но что поделаешь — у меня неисправимо подозрительный ум.

Выйдя в коридор, помощник министра помедлил у окна, залюбовавшись меркнущим светом над Сент-Джеймс-парком. Высоко на старом платане, с которого облезала кора, пел дрозд, а в отдалении, на озере, можно было различить пеликанов. Они плыли чередой один за другим и с удивительной синхронностью окунали головы в воду.

И, как обычно в минуты затруднения и душевного упадка, ему вспомнились строки мильтоновского «Лисидаса»:

* * *

Туман был похож на тонкую мокрую тряпку, наброшенную на морду. Только, в отличие от тряпки, когтями убрать эту серую кисею никак не получалось. Рауф, наверное, уже в двадцатый раз скреб физиономию лапой, сдирая клочья мокрой паутины, подхваченные в траве на протяжении последних миль.

Спереди и сзади приглушенно бормотали ручьи. Звезд не было, как, впрочем, и ветра, приносящего новые запахи. Уловить удавалось лишь те, что висели в тумане и были его составной частью. Пахло овцами и их пометом, вереском, мхами и лишайниками на каменных стенах между полями. И не долетало ни единого звука, производимого живым существом, будь то человек, зверь или птица. Рауф и лис двигались под покрывалом тумана, по тропинкам между туманными стенами, протискивались сквозь густой туманный кисель. В отличие от честных деревьев, кустов и камней бестелесная мгла была завзятой обманщицей. К примеру, по тропе между стен можно бежать только в одном из двух направлений — правильном либо неправильном. Но что прикажете делать в этом пространстве без сторон и ориентиров, где стены словно бы повсюду — и нигде конкретно, где проход как будто раскрывается прямо перед тобой и сразу смыкается позади, и так — в какую сторону ни поверни?

Рауф с лисом бежали бок о бок куда-то сквозь беспредельное нигде. Кобель успел притомиться, но не столько от физического напряжения, сколько от неуверенности и сомнений. Часа за три до этого, как только стало темно, они вдвоем спустились в сторону Ликлдейла, оставив Надоеду одного в шахте. Терьер снова нес какой-то бред и явно не вполне понимал, где находится. Вот они и решили, что такой спутник им на охоте не нужен. Рауф, еще не окончательно пришедший в себя после долгих поисков на Хартер-Фелле и эпопеи со спасением Надоеды из сарая, чувствовал себя не готовым к очередной схватке с очередной овцой, тем более с лисом в качестве единственного помощника. Тем не менее они отправились на промысел, надеясь, если повезет, добыть домашнюю птицу, а если такой случай не подвернется — порыться в каком-нибудь мусорном баке.

Достигнув окраин Бротон-Миллз, охотники почувствовали, что, похоже, их затея безнадежна. Слишком много здесь было домов, машин, людей и собак. Но в это время им на помощь, словно нежданный подельник, подоспел туман, спустившийся с вершин холмов. Воспользовавшись густой пеленой, они проломили (точнее, Рауф проломил) хлипкую проволочную сетку, сцапали каждый по курочке — и тотчас сгинули в сером небытии. Только вопили за спиной перепуганные цесарки да матерился в голос разъяренный хозяин двора. Он размахивал фонарем, но видел кругом только влажную стену тумана. И ведать не ведал, что ловкие воришки прячутся едва ли в двадцати ярдах от него.

Когда все успокоилось, лис положил свою курицу наземь и сел отдышаться. В холодном воздухе его ноздри и пасть словно дымились.

— Да, приятель, уток либо курей ловить — вечно шума не оберешься… Кстати, мы уже полночи с тобой бегаем. Как бы нам задницы свинцом не нашпиговали.

Рауф зацепил за сетку едва заживший нос, и теперь рану начало жутко щипать.

— Что еще ты там нашел? — раздраженно окликнул лис.

— Лужу, — ответил Рауф, исчезая в тумане. — Хорошую такую, холодную… — Было слышно, как он жадно лакал. Потом снова возник около лиса: — Теперь лучше!

— Не считая того, что ты весь перемазался…

— Лис, а как ты вообще дорогу находишь? Я вот, например, понятия не имею, где вообще мы находимся!

— Земля, — ответил лис. — Все дело в земле. Она идет то вверх, то вниз, чего еще надо? Сейчас, например, мы поднимаемся.

— Дом-то где, далеко? Ох, опять эта паутина!

— А ты просто сдувай ее, приятель… Ну да, скоро придем. Земля не даст ошибиться, чем выше, тем она легче. Слушай, а у тебя нос разодран! Так и кровоточит…

— Заживет. Лучше скажи, лис, что ты думаешь насчет Надоеды? Как он тебе?

— Да ничего особо хорошего, старина. Нынче утром опять что-то нес про то, что находится внутри собственной головы. Полоумный он, что тут скажешь.

— Верно, — сказал Рауф, — сейчас ему здорово худо. Честно говоря, таким я его еще не видал. Правда, до сих пор эти его припадки всегда проходили, так что посмотрим… Пусть пока сидит дома. Придется охотиться без него.

— Нельзя ему там постоянно сидеть. И никому из нас нельзя. Если твоя рана не закроется, там всюду кругом отметины будут! Надо нам уходить, не дожидаясь утра.

— Ты что, лис? Он же перехода не выдюжит! А далеко ты думаешь переселиться?

— Что там он болтал, будто убил ружьем того человека? Как думаешь, есть тут хоть сколько-то правды или все бред, как про голову?

— Правда, — сказал Рауф. — Насколько я понял, тот человек поймал его, когда он в одиночку возвращался с Хард-Нотта, где мы последний раз завалили овцу. А потом Надоеда то ли внезапно дернулся, и тот человек от неожиданности сам в себя выстрелил, то ли стал брыкаться и что-то там в ружье надавил лапой. Так или иначе, тот человек умер.

— Его нашли?

— Конечно, нашли! — И Рауф рассказал лису, как в него самого стреляли возле Кокли-Бека.

Лис выслушал молча. И, прежде чем ответить, еще раз сбегал вверх по склону.

— Да, — сказал он наконец. — Таких ребят, как твой приятель, точно не всякий день встретишь. Это ж надо — человека застрелить! Расскажи кому, не поверят… А если подумать, плохо это, старина, очень плохо. Теперь за вами станут охотиться и не прекратят, пока не достанут обоих, тут и гадать нечего. Останься у меня хоть капля ума, с которым я родился, мне надо было бы давно бросить вас и удирать со всех ног — чем дальше, тем лучше.

— Тогда мы пропали бы, лис. Если бы не ты, нас уже давно бы прикончили.

— А я о чем? Прикончили бы, не сомневайся. Сам удивляюсь… — Лис немного помолчал. — Сам удивляюсь, чего я до сих пор с вами держусь! Только учти… я тебе вот что скажу. Если я говорю — идите вон туда, надо сразу идти и не спорить! Не то я мигом слиняю, и тогда уж выкручивайтесь как хотите.

— Далеко переселяться-то, лис?

— Если быстрым шагом, то две ночи топать. До завтрашнего утра заляжем на Булл-Крэге… если, конечно, твой приятель сможет добраться туда. А потом — через Уитборн и Данмейл-Райз! Через последний, кстати, двигаться лучше ночью. И если где-то поблизости машина мелькнет — удирать сразу и без оглядки!

— Ну а в конце-то что? Что за место? Ты сам там бывал?

— Хелвеллинский кряж. Я там бывал — правда, лишь однажды. Места там высокие, ветер так и гуляет… оттого и людей мало. Правда, все лапы стопчешь, пока что-нибудь найдешь перекусить. Но куда вам еще податься, когда за вами весь местный люд с ружьями бегает?

— Слушай, лис, ты уже десять раз повторил, что положение у нас хуже некуда! Так чего ради ты с нами торчишь?

— Ну, может быть, мне твоего дружка хворого жалко? — Лис опять помолчал. — Может быть?

— Не верю я тебе, ты, вонючий… — Рауф не договорил, ему в нос затекла кровь, он закашлялся и принялся тереть лапой морду. Здесь, вблизи вершины, туман был до того плотным, что они с лисом практически не видели друг друга.

— А я и не рассчитываю, старина, что ты мне поверишь.

— Можешь ты хоть раз выразиться ясно и прямо? — рассердился Рауф. Вынужденная зависимость от лиса уже была ему поперек горла, особенно в этом тумане, где без рыжего проходимца он ни за что не нашел бы обратной дороги. Из глотки огромного пса донесся опасный рык, и тон лиса тотчас сделался подобострастным:

— Да ладно тебе, дружище, проехали… Ясно и прямо, говоришь? Ну хорошо, хорошо… Сам-то ты нипочем дружка не бросишь, так ведь? А кто у нас барашков да ярочек ловко заваливает? Ты! Э-э, а вот и наш хворый уже нас почуял, слышишь, разлаялся? Еще немного — и сможешь его курочкой угостить…

* * *

— Pasteurella pestis, — весело проговорил Дигби Драйвер и запел: — «Ах-ха-ха-ха-ха-ХА! Блоха! Ха-ха-ха-ХА! Блоха!..» — По ходу работы над «Поиметь графа» он успел нахвататься кое-чего из популярной классики. — Вот это да, кто бы мог подумать! Ну-ка, ну-ка… «Переносчиками этой болезни в основном являются крысы и другие грызуны, но в тех местах, где они живут в непосредственной близости от человека, сохраняется вероятность вспышки заболевания и среди людей, на которых с грызунов могут перейти блохи». Просто великолепно! Не пропустите специальный выпуск на следующей неделе!.. «Перенос может быть механическим, посредством загрязненных ротовых органов насекомых, либо включать впрыскивание зараженной крови путем отрыжки в место укуса. У большинства зараженных блох из-за обилия бактерий развивается непроходимость пищеварительного тракта, так что при попытке кормления кровь поступает обратно в кровоток укушенного и с нею — болезнетворные микроорганизмы. Кроме того, из-за невозможности полноценно питаться блохи постоянно чувствуют голод и кусают чаще, чем делали бы это, будучи здоровыми. Результатом становится быстрое распространение болезни…» Здорово! То, что надо! Так, а тут что? Эндемический блошиный тиф, он же эндемический крысиный сыпной тиф, он крысиный риккетсиоз, «менее тяжкая форма обычного сыпного тифа, переносимая блохами грызунов»… Ну, это уже не так интересно. Пора уже разузнать, где наш добрый доктор живет, да и отловить… Волка прессы ноги кормят!

Пятница, 12 ноября

Заместитель министра по-совиному уставился через стол, всем своим видом показывая, что одной из самых неприятных сторон ситуации является то, что ему самому приходится затевать дознание, которое в ином случае, вероятно, и не началось бы.

— Ну и что, — спросил он, — сказал ваш господин Бойкотт?

— Ну, — ответил помощник министра, — на самом деле он запирался, как только мог. Я ему: так пропадали у вас собаки? А он в ответ: а зачем вам это знать?

— «Он сказал им в ответ: спрошу и Я вас об одном, и скажите Мне»[59]. Ну и?..

— Ну, я, конечно, мог бы спросить у него, откуда было Крещение Иоанново, — ответил помощник министра, не без удовольствия демонстрируя, что он по крайней мере в состоянии опознавать цитаты замминистра, — но потом решил, что момент не совсем подходящий. Я не видел оснований призывать на помощь авторитет парламентского секретаря и просто сказал Бойкотту: дескать, мы видели статью в газете и хотели бы знать, что они могут сказать насчет собак. Он мне на это: никто, мол, покамест не доказал, что это были именно их собаки…

Замминистра цокнул языком и раздраженно нахмурился.

— А я ему: с какой стати тогда ваш сотрудник Пауэлл помчался в Даннердейл в обществе полисмена? — продолжал помощник. — А Бойкотт говорит, что Пауэлл, дескать, действовал исключительно по собственной инициативе, просто он оказался один в здании центра, когда появился полицейский. Потом он добавил, вернее, оговорился: мол, в любом случае нет доказательств, что собаки, замеченные в окрестностях того даннердейлского магазина, были те самые, что нападают на овец. Тон у него при этом был довольно агрессивный.

Замминистра уже понял, что разговор получился крайне непродуктивный, и изобразил на лице неприязнь и раздражение крайне занятого человека, вынужденного попусту тратить драгоценное время.

— Майкл, но что он в результате сказал-то? — спросил он тоном ментора, призывающего рассеянный ум вернуться к единственному имеющему значение вопросу. — Он сказал, что у них пропадали собаки, или нет?

— Нет, ничего определенного на сей счет он так и не сказал. И я не смог его заставить.

Брови замминистра сдвинулись, как бы говоря: «Да ты, должно быть, с самого начала расположил его против себя!»

— Вы сказали ему, что проблемой может заинтересоваться парламентский секретарь?

— Нет, — сказал помощник, а про себя подумал: «Мой подход не сработал, значит, нужно выставить его заведомо неправильным». — Морис, но разве нужно подкреплять любой вопрос упоминанием высшего начальства вплоть до министров? Если министерство желает знать, следовательно, желает знать и министр. По крайней мере, меня так учили…

— Но в данном конкретном случае у вас ведь не получилось, не так ли?

Тут зазвонил телефон, и замминистра снял трубку.

— Да, Джин, соединяй… Доброе утро, Эдвард. Нет, пока еще нет. А вы? В самом деле? Лок действительно так выразился?.. Нет, правда? Хорошо, я скоро подойду и присоединюсь к вам… До встречи!

Он положил трубку и обратился к помощнику:

— Ладно, Майкл, более важные дела меня призывают… Но и нашу с вами проблему нужно как-то решать.

«Что в переводе означает: давай, рой землю. А как, интересно?»

— Нужно найти кого-то, кто громко и четко заявил бы насчет этих хищных собак: да или нет! — продолжал заместитель министра. — Одним словом, попытайтесь еще раз. И хорошо бы подготовить резюме на полстраницы, которое я сегодня вечером мог показать парламентскому секретарю.

И замминистра вышел из комнаты, не дожидаясь ответа.

* * *

— Рауф, Рауф, погоди минутку! Я знаю, где мы находимся! Мы здесь уже были! В ту первую ночь… в самую первую ночь, когда сбежали от белых халатов! Стоял густой туман, точно как теперь, только еще и темно было… Мы еще ушли от овчарок, которые на нас рассердились, помнишь? А потом мы изменились, мы превратились в диких животных… Вот прямо тут все и случилось!

— Как тебе кажется, лис, мы похожи на диких зверей? — спросил Рауф.

Он сидел на продуваемой ветрами каменистой пустоши Леверс-Хауса, слушая, как внизу переговариваются невидимые ручьи. Высоко над головой в тумане закаркала ворона. Было сыро и холодно, на лужах между камнями виднелся тонкий ледок. У обоих псов вымокла шерсть, и хвост лиса отяжелел и стал темным.

— Диких зверей?.. По мне, вы точно две мокрые курицы, бегающие по двору. Когда вы наконец хоть что-то начнете понимать?.. Ладно, пошли, нам до Булл-Крэга еще топать и топать!

Лис нетерпеливо смотрел на Рауфа. Пар от дыхания в неподвижном воздухе облачком стоял вокруг его головы.

— А что, разве время поджимает? — спросил большой пес. — Дай ему передохнуть!

— Нет, старина, задерживаться нельзя! Чего доброго, нас заметят, и тогда шуму будет… Я же объяснял — вся штука в том, чтобы уйти в Хелвеллин совсем незаметно. Чтобы никто не увидел и не узнал, что мы ушли!

Рауф поднялся на ноги и грозно ощетинился, нависнув над лисом. Тот припал к земле, но не отступил и не бросился наутек.

— Умник ты наш!.. — сказал Рауф. — Пока я делаю всю черную работу и дырки в шкуре зарабатываю, добывая тебе жратву…

— Ладно, ладно, дружище, утихомирься. Остынь. Ты не задумывался о том, почему мы трое все еще живы, хотя кругом сотни, если не тысячи людей с ружьями хотят нашей смерти?

— Я знаю! — Надоеда задрал лапу у валуна и снова уселся. Одно ухо при этом у него лихо завернулось на голову, прикрыв шрам. — Я только что все понял! Они просто не отважатся нам ничего сделать. Стоит мне только утопиться или прыгнуть под грузовик, и небо сразу упадет наземь. И всех людей пришибет. Представляешь, Рауф? Мы на свете всех главнее, эти люди не посмеют…

Большой пес промолчал.

— Мышка удрала через сток в полу, — продолжал фокстерьер. — Потому и уцелела. Ты знаешь, где этот сток? Я вот понял… Иногда, если я очень быстро прикрываю глаза, я успеваю увидеть, как прячется мышиный хвостик… Она сделана из бумаги, и мальчик каждое утро утягивает ее через щелку в двери… то есть в полу… Белые халаты сделали дырку — длинную, узкую дырку… Они прорезали ее своими ножами, пока я спал. Правильно? Так вот, они…

— Я вам все как есть расскажу, — хрипло прошептал лис, и Надоеда озадаченно умолк. — Люди, они такие! Они все друг другу не доверяют и только и делают, что один другого обманывают, ссорятся и ругаются! Мы, лисы, давно это поняли. Не надо даже думать о людях — тогда, может быть, и удастся им носы натянуть! Вы оба — никакие не дикие звери, иначе без объяснений знали бы все то же, что и я. Так вот, я вам тут рассиживать не позволю! К тому времени, когда поднимется шум, мы должны уже быть на Морщинистом кряже! Там нас никто не увидит! Ни тебя, ни даже этого… с его сорочьей спиной. Все, подъем, двинулись!

И четвероногие странники снова пустились в дорогу. Надоеда шел последним, тихо напевая про себя:

— Хорош нести всякую чепуху! — рыкнул Рауф. — Заладил тоже: «утонули» да «утопили»…

— Да я так… — извиняющимся тоном ответил фокстерьер. — Пытаюсь скоротать время…

— Придумай способ повеселее!

— Я постараюсь… Через камни трудно перебираться… Погоди, дай только по большой нужде присяду.

И Надоеда, дрожа от холода, пошире расставил задние лапы. После чего бросился вдогонку за двумя тенями, что удалялись рысцой, истаивая в тумане, висевшем над кряжами Грейт-Хо…

* * *

— Но каким образом они умудрились так быстро все выяснить? — спросил мистер Пауэлл, возвращая газетную вырезку, которую доктор Бойкотт незадолго до этого молча положил ему на рабочий стол.

— В сухом остатке здесь сказано очень немного, — ответил доктор Бойкотт. — Ничего такого, чего нельзя было бы узнать в полицейском участке Конистона. Если уж на то пошло — скорее всего, именно там газетчиков и просветили.

— Но я даже фамилии своей полисмену не называл…

— Вероятно, он и так уже ее знал. Впрочем, не имеет значения. Что действительно скверно, так это то, что вы вообще отправились в Ситуэйт.

— А как я мог отвертеться? Полисмен сказал, что он специально приехал…

— И вы, конечно, тотчас бросили свои дела и отправились с ним, словно только того и ждали? Остается лишь пожалеть, что в тот день вы так рано пришли на работу.

— Черт возьми, но как я должен был поступить? Полицейский сказал, что на собаке был зеленый ошейник…

— Вы должны были ответить ему, что научный центр не видит необходимости срочно посылать кого-то из сотрудников в Даннердейл, и пообещать довести информацию до директора, как только тот появится.

— Но я именно так ему и сказал! По крайней мере про директора. Но полицейский этим не удовлетворился.

— Он не мог заставить вас ехать с ним, Стивен. А теперь все выглядит так, как если бы мы с готовностью признали, что замешаны в этой истории. Вот к чему привела ваша поспешность.

— Шеф, но если бы полиция отправилась туда без нас, да еще и собаку потом привезла, было бы еще хуже!

— Ни в коей мере. В этом случае мы бы их сердечно поблагодарили, забрали животное, уничтожили его и сожгли останки. Обладание собакой, которая разворотила помойку, не есть преступление. А без доказательств, что именно эта собака убивала овец, дело тихо сошло бы на нет. Мы вышли бы сухими из воды, не оставив даже трупа собаки для возможного опознания.

— Шеф, я правда старался защитить наши интересы…

— А я и не сомневаюсь. Что ж, Стивен, что сделано, то сделано, ничего уже не исправишь. Просто вам следует знать, что ввиду последних событий вчера вечером мне звонили из министерства.

— В самом деле?..

— В самом деле. Вчера я от них отбился, но об этом чуть позже. Имейте в виду, Стивен, что директор решил: в сложившихся обстоятельствах для нас самое лучшее — взять быка за рога и выступить с кратким заявлением, признав, что такого-то числа от нас сбежали два пса. Отмалчиваться мы больше не можем — раз уж Уайтхолл решил сунуть нос в наши дела и устроить шумиху. Если честно, я хоть убейте не пойму, зачем им это понадобилось… Мы, находящиеся здесь, разумеется, вовсе не заинтересованы, чтобы местному населению стало известно о побеге. Ну задрали нескольких, да еще погиб тот бедняга, хотя никто так и не доказал, что в этом виновата собака, — но Уайтхоллу-то какое до этого дело? Да, конечно, история крайне неприятная, но все же сугубо местного масштаба…

— Быть может, кто-то из старых пердунов наверху опасается, что какой-нибудь наш депутат опять начнет подкапываться под рекомендации Саблонского комитета, разрешение на строительство и прочее?

— Что за чушь!.. Пойдемте, поможете мне составить заявление для прессы. Не хотелось бы ошибиться в какой-нибудь мелочи… А потом продолжим работу с теми обезьянками. Что там с ними сейчас?

— В соответствии с вашими указаниями всю группу парализовали внутрипоясничными инъекциями «ОХ-Dapro».

— Отлично. Результаты есть?

— Так… У четверых наблюдается выраженная параплегия с арефлексией нижних конечностей — отсутствует реакция на удары по хвосту и булавочные уколы.

— Очень хорошо, только будьте осторожны, усиливая воздействие. Животные не должны умереть. Получать обезьян становится все труднее, знаете ли, — очевидно, какой-то общемировой дефицит. Интересно, почему? Так что наше поголовье нам еще пригодится для других опытов. Да, а как та обезьянка в цилиндре? Сколько она уже там находится?

— Больше двадцати семи суток, — ответил мистер Пауэлл. — Состояние близкое к коме. Честно вам скажу: когда придет время прекращать опыт, я не слишком расстроюсь.

* * *

У порога Дигби Драйвер затоптал сигарету, с силой нажал на кнопку звонка и, отвернувшись от двери, стал ждать ответа. Дверь и в самом деле была довольно убогая. Убогая настолько, что при всей своей нелюбви к сельским пейзажам репортер предпочел разглядывать озеро Конистон-Уотер, видневшееся в отдалении.

Он уже собирался позвонить еще раз, когда в прихожей за волнистыми стеклами загорелся свет, дверь слегка приоткрылась, и Драйвер увидел полускрытое тенью лицо немолодого седовласого человека, стоявшего в настороженной позе.

— Доктор Гуднер?

— Да, это я, — прозвучало в ответ. И в голосе, и в облике человека чувствовались нервозность и неуверенность. Дигби Драйвер поставил ногу на порог и заметил, что это движение не ускользнуло от внимания доктора Гуднера.

— Я представитель прессы, — сказал он. — Не могли бы вы уделить мне минутку-другую вашего времени?

— Мы не… Мы не разговариваем с журналистами. Только во время официальных встреч на территории центра…

— Доктор Гуднер, поверьте, я действую исключительно в ваших интересах. И отниму у вас самое большее десять минут. А то и все пять. К тому же для вас будет лучше, если мы переговорим прямо сейчас, с глазу на глаз и, естественно, не под запись. Так будет лучше, уверяю вас. Объяснить почему?

Хозяин дома еще немного помедлил, разглядывая коврик у входа. Потом передернул плечами, отпустил дверь и, повернувшись, направился в небольшую гостиную. В ней не было натоплено, из чего следовало, что едва ли он сидел там перед приходом репортера. Прикрыв за Дигби Драйвером дверь, доктор Гуднер застыл, молча глядя на него.

Стоя возле дивана, репортер открыл принесенную с собой папку, вытащил машинописный листок и внимательно всмотрелся в него.

— Так что вы хотели? — спросил доктор Гуднер.

Дигби Драйвер поднял глаза.

— Я бы хотел, чтобы вы мне ответили всего на один вопрос, доктор Гуднер. Даю вам слово никому не сообщать, от кого получил на него ответ. Вопрос такой: чем вы занимаетесь в своей неизменно запертой лаборатории в Лоусон-парке?

Доктор Гуднер демонстративно распахнул дверь гостиной и сделал несколько шагов по узкой прихожей, прежде чем Драйвер заговорил снова, на сей раз — более резким тоном, который наверняка узнало бы его прежнее университетское начальство:

— Вам стоит сперва ознакомиться с содержанием этой бумаги, доктор Гуднер… или, вернее, доктор Гетнер, я правильно выговариваю? Тиллиерштрассе, дом девятьсот сорок три, квартира четыре… Нет, правда, глянули бы вы сюда, а? Прежде чем выставлять меня за дверь.

Доктор Гуднер вернулся и взял листок, протянутый репортером. Когда тот убрал руку, верхний конец листка начал зримо дрожать. Доктор надел очки и повернул бумагу к свету свисавшей с потолка лампы, плохо затененной абажуром.

— Что это вы мне такое показываете?

Драйвер чуть помедлил, потом быстро произнес:

— Сами видите. Биографический очерк, так сказать. Ну, или заметки к таковому. Моя газета, знаете ли, планирует вскорости напечатать серию очерков о бывших нацистских вражеских ученых и врачах, натурализовавшихся в нашей стране. Эти заметки — заготовка для статьи, которая должна выйти примерно через две недели.

Доктор Гуднер пожал плечами:

— Все, что со мной было когда-то, давно миновало. Я не военный преступник.

— Почем знать, как после публикации статьи будут думать о вас наши читатели… доктор Гетнер из Мюнхена. Мы разыскали одного человека, который помнит ваше посещение Бухенвальда в самом начале сорок пятого года…

— Я ничего там не делайт. Я всего лишь приехаль туда и сразу уехаль…

— Вполне возможно, но вы там все-таки побывали. А ваши исследования в области бактериологического оружия по заданию вермахта? Да, а еще Труди — я совсем о ней позабыл! Ну же, доктор Гетнер! Подумайте хорошенько!

Рука доктора Гуднера, опущенная вдоль тела, сжалась в кулак, но он ничего не сказал.

— А теперь слушайте, — сказал Дигби Драйвер. — Могу обещать вам, что эта статья не выйдет ни в нашей газете, ни в какой иной газете Британии ни сейчас, ни позднее… при условии, что вы честно ответите «да» или «нет» на один простой вопрос, а потом забудете о нашем разговоре. Я вас больше не потревожу… да о чем я, меня тут и вовсе не было! Видите, как просто? А вопрос у меня такой: связана ли работа, которой вы занимались последний месяц и занимаетесь сейчас в своей специальной лаборатории, с исследованием бубонной чумы?

Доктор Гуднер помолчал, передернул плечами и коротко ответил:

— Да.

— Ну вот и отлично. Я обещал, что задам всего один вопрос, но не могу удержаться от второго, поскольку он вытекает из первого… и потом я уйду. Появлялись ли за этот месяц в вашей лаборатории зараженные блохи, способные стать разносчицами чумы?

На сей раз молчание затянулось. Доктор Гуднер, опустив глаза, рассматривал внутренность нетопленого очага. Одна его ладонь лежала на желтовато-серых глазированных кирпичах дешевой облицовки. Наконец он поднял голову, и его очки сверкнули в холодном электрическом свете. Дигби Драйвер стоял на прежнем месте.

— Не трудитесь отвечать, — сказал репортер. — Если да, просто кивните.

Когда он подошел к выходной двери и обернулся, доктор Гуднер все так же смотрел в пустой камин. Потом он кивнул — почти незаметно.

Вполне удовлетворенный, Дигби Драйвер вышел наружу, под тихое вечернее небо.

Суббота, 13 ноября

— Этот мир — скверное место для животных, — угрюмо пробурчал Рауф.

— Включая гусениц, которых ты съел?

— Включая тебя!

— Я умненькая собачушка, дырявая черепушка… Ну, так мне чуется!

— Сиди смирно, — сказал Рауф. — У тебя там грязь, сейчас вылижу.

— Ой, поосторожнее! Это знаешь как называется? Промывка мозгов.

— Ну вот, порядок. Теперь все чисто.

— Правда? То-то я чувствую, что прямо на глазах поумнел! Точно говорю, в мозгах все прояснилось… Хочешь, на задних лапках пройдусь? Энни Моссити это всегда выводило из себя, только она никогда не решалась сказать… Однажды я притворился, будто потерял равновесие, и зацепил когтями ее чулок… Во смеху-то было!

— Ну и допрыгался в конце концов, как я посмотрю… А с чего ты вообще так развеселился? Не вижу причин радоваться.

— Все дело в той мышке, Рауф! Когда луна светит, вот как теперь, мышка поселяется у меня в голове и начинает петь песенки. Помнишь, как Кифф пел?.. Кстати, теперь с ним все в порядке. Он вон на том облачке…

— Может быть. Но твою мышку я что-то не слышу.

— Это просто оттого, что ты есть хочешь. Ты разве не знал, что с голодухи в голове все вянет?

— Что?..

Надоеда не ответил.

— Что ты сказал, не пойму?

Фокстерьер подпрыгнул и гавкнул большому псу прямо в ухо:

— Я сказал: ты разве не знаешь, что от голода уши вянут и ты слышать перестаешь?

Рауф клацнул на него зубами, и Надоеда с визгом отскочил прочь.

— Тихо вы там! — сердито оглянулся лис. Они поднимались по крутому склону, держась берега стремительного ручья, и лис шел первым.

Как всякий, чьи достоинства и достижения заставляют восхищаться окружающих и приучают их полагаться на него, Рауф поневоле задумывался, долго ли он сможет оправдывать эти высокие ожидания, и боялся, что его выносливости приходит конец. Последние тридцать часов путешественникам приходилось несладко. Накануне, беспощадно подгоняемые лисом (который казался совершенно неутомимым даже по сравнению с могучим Рауфом), они преодолели Морщинистый кряж, держась его восточной стороны. Потом обогнули Бау-Фелл, прокрались в редевшем, но все еще плотном тумане через вершину Россетт-Гилла (прокрались, ибо совсем рядом находился крепкий молодой человек и при нем девушка, тщетно умолявшая парня повернуть назад), низом миновали горное озеро Энгл-Тарн, рысью пробежали вдоль ручья Лэнгстрат-Бек в его верхнем течении и к вечеру достигли убежища, которое лис обещал им среди скал Булл-Крэга.

С востока дул слабый ветер, и небольшая полянка среди скал казалась довольно уютной — особенно если лежать втроем, тесно прижавшись друг к другу мохнатыми боками. Уют, впрочем, вышел весьма относительный. Рауф, выбившийся из сил и вдобавок толком не залечивший лапу, пораненную на Хартер-Фелле, никак не мог загнать и свалить намеченную к поимке овцу. В конце концов, после нескольких неудачных попыток, он рухнул на залитый луной склон и поддался уговорам Надоеды, призывавшего его отказаться в эту ночь от дальнейших попыток добыть какую-то еду. Настроение Рауфа ничуть не улучшилось, когда лис, подчеркнуто воздержавшись от каких-либо комментариев, принялся ловить среди вереска жуков и еще какую-то съедобную живность. Оба пса, проглотив свою гордость, вскоре последовали его примеру. Поддев носом двух волосатых, коричневых, трехдюймовых гусениц малинового коконопряда, Рауф без колебания проглотил обеих.

Проснувшись на следующее утро, Надоеда увидел, что Рауф уже исчез в неподвижном влажном тумане. Они с лисом собрались было пуститься по его следу, благо тот был вполне различим на мокрой земле, когда Рауф вернулся. Его пасть была в крови, брюхо — раздуто от свежего мяса, только хромал он пуще прежнего. Примерно часом раньше, в предрассветной тьме, он зарезал-таки овцу — подкараулил ее из засады под валуном, потом набросился и схватил прямо за горло. Овца, не растратившая сил в погоне и бегстве, отчаянно отбивалась, и лишь ярость, вызванная вчерашними неудачами, помогла Рауфу удержать хватку. Добив наконец свою жертву, кобель проглотил едва ли не половину мяса, после чего довольно долго отлеживался, вылизывая лапы, прежде чем вернуться к своим друзьям.

Когда они уже все вместе отправились к добыче, Надоеда вовсю скакал и приплясывал вокруг большого пса. Лис же ограничился тем, что угрюмо буркнул:

— Сегодня, дружище, ты молодец.

Надоеда перестал танцевать.

— Слушай, лис, — сказал он отрывисто. — То, что ты сейчас сказал, скверно пахнет! Ты намекаешь, что вчера он был совсем не так хорош, как сегодня, а зря! Я мух на тебя напущу! Больших и кусачих! И на них люди верхом будут сидеть… Ой, о чем это я?

— И никто ничего про вчерашнее не говорил, — отозвался лис. — Я его за сегодняшнее похвалил.

И он молча, без дальнейших поддевок, принялся рвать кровавое мясо. Отповедь Надоеды оказалась столь неожиданной, что лис, при всей бесцеремонности его нрава, ощутил, по-видимому, нечто вроде растерянности и смущения.

Позже в этот же день фокстерьер умудрился без посторонней помощи отловить тощую бродячую крысу — и слопал ее в одиночестве, никому ничего не сказав. Этот подвиг взбодрил его дух, точно весеннее тепло — майскую муху, и к вечеру, когда они снова двинулись в путь, Надоеда был как никогда готов к новым свершениям. Целых четыре мили, пока они пересекали Гринап и спускались к Данмейл-Райзу, его было не унять. Он носился туда и сюда, стремительный, точно запах на ветру, только черно-белая шкурка мелькала, словно отблески в зеркальных осколках.

Южнее Тирлмира с широкой дороги послышалось урчание автомобильного двигателя и стали видны зажженные фары, что повергло фокстерьера в череду воспоминаний.

— Я помню эти огни в ночи, Рауф! И машины рычат, слышишь… Вот почему молодые собаки так часто выбегают со двора и пытаются за ними гоняться. Пустая трата времени! Машины их даже не замечают. А их огни — знаешь, что это такое? Это кусочки прежних лун.

— Как это? — спросил Рауф, помимо своей воли завороженный длинными лучами, которые, приближаясь, на мгновение ослепительно вспыхивали и затем с гудением уносились во тьму.

— Ну, когда луна в очередной раз становится полной и круглой, кто-то — человек или кто другой — начинает каждый день забираться наверх и понемногу отрезать кусочки с одной стороны. Ты, наверное, замечал, как она убывает? Так оно и идет, пока вся луна не кончится. Потом начинает расти новая. Люди, чтобы ты знал, не только с луной так поступают. Взять, к примеру, розовые кусты: мой хозяин на зиму обычно подрезал их чуть ли не до земли, а весной они опять вырастали. Если уж на то пошло, я думаю, что белые халаты и со мной собирались сделать нечто подобное! Как знать, вдруг однажды из меня другой Надоеда вырастет? Поживем — увидим… Так вот, к тому времени, когда новая луна опять становится круглой, она вся оказывается изъедена трещинами и дырками. Это, наверно, для того, чтобы ее легче было резать на части. Знаешь, мамка мне рассказывала, что луны вообще-то очень большие… просто огромные… только это не очень заметно, потому что они висят слишком высоко в небе. Человек, который отрезает куски, приносит их с собой вниз, и из них делают эти огни для машин. Правда, умно придумано?

— И надолго их хватает, огней этих? — спросил Рауф.

— Да не очень, — сказал Надоеда. — Я думаю, примерно на одну ночь. Мне так кажется оттого, что днем их редко увидишь. Их, наверное, все время меняют. И сразу заметно, что свет от них совсем не такой, как тот, что люди делают у себя дома, когда поднимают руку к стене… Рауф, а чувствуешь, как пахнет машина? Какой хороший, настоящий, правильный запах! Не то что у этих паршивых камней! Лис! Давай остановимся здесь и немного передохнем.

— Еще не хватало! Только не здесь, олух! — отозвался их проводник. — Тому, кто любит торчать возле дороги, приходит скорый конец!

Надоеда перебежал через дорогу, дождавшись ничем не нарушаемой темноты. Догнал лиса, который уже трусил вдоль русла ручья, вытекавшего из ущелья Берксайд-Гилл, и, запрокинув голову, увидел длинный силуэт Хелвеллинского кряжа, тянувшийся куда-то вдаль в свете луны.

— Вот бы мне овечьи крылья… — вздохнул фокстерьер, когда, следуя за неутомимым лисом, они вновь полезли круто вверх через лужи и маленькие водопады, выбираясь на пустошь Уилли-Уайф-Мур.

— Какие-какие крылья, Надоеда? Овечьи?..

— А то чьи же? У них были когда-то крылья, Рауф. И случилось так, что одна взлетела в небо, и все остальные, как у них водится, следом. Там они сняли крылья и давай пастись, передвигаясь все время вдогонку за солнцем, чтобы не мерзнуть. А к вечеру поднялся ветер и сдул все их крылья с того места, где они их оставили. Так овцы и не сумели их отыскать. Эти крылья до сих пор можно видеть в небе. Ветер носит их туда-сюда в синеве.

— Но как же овцы вернулись на землю?

— А очень просто. Где-то там, далеко-далеко, небо загибается книзу и сходится с землей. Это даже видно, если посмотреть вдаль. Овцам пришлось дать здоровенный крюк, они шли и шли — очень долго.

— Я этого не знал, — сказал Рауф. — Ты у нас главный умник, Надоеда. Ростом не вышел, зато мозгами… Верно, лис?

— Точно, — отозвался тот и лег наземь. — Умный, точно северная сторона осла, идущего на юг… Вот теперь, старина, можно и передохнуть. Нам еще топать и топать — силы понадобятся.

Когда они наконец миновали Незермост-Пайк, добрались до западного конца Страйдинг-Эдж и оказались над отвесным обрывом высотой в добрых шестьсот футов, который нависал над озером Ред-Тарн, тихо мерцавшим в свете луны, Рауф показал клыки и прочувствованно выругался.

— Шею бы тебе свернуть, лис! Почему ты не предупредил, что придется жить на краю одного из этих проклятущих баков для утопления? И потом, ты обещал, что на новом месте совсем не будет людей, а тут ими все провоняло! Не жилище, а мусорник! Табаком разит, черствым хлебом и еще этими… чем это пахнет, Надоеда?

— Картофельными чипсами, женщинами, шоколадом, мороженым, повидлом… всем вперемешку! Припоминаю еще одну песенку старины Киффа: «О, бараньи косточки, курятина, сыр, — вот вещи, которые красят наш мир! Но я всем этим лакомствам предпочел бы благоуханный фонарный столбик».

— Ладно, помолчи. Лис! Люди же здесь, похоже, толпами шляются.

— Верно, старина. Но только не зимой. И только не туда, куда мы направляемся!

— Куда еще мы направляемся? — зарычал Рауф. — К этому баку с водой я нипочем не пойду!

— Ну, ну, приятель, полегче на поворотах, — насколько мог смиренно проговорил лис. — Никто тебя туда и не ведет.

Надоеда тем временем, усевшись на камушек, задрал морду к плывшей между облаками луне, после чего запел — безо всякой внятной причины, зато с беспричинным восторгом. Почти так же, как поет под майским солнышком перелетная славка-черноголовка, поет в зеленой английской роще, понятия не имея, что полгода спустя какой-нибудь нечесаный пентюх, обитающий в Италии или на Кипре, подманит ее дудочкой и умертвит ради того, чтобы другая сволочь в дорогом парижском ресторане сделала из нее заливное, а третья прямоходящая свинья могла полакомиться изысканным блюдом.

— Хватит уже, Надоеда! — перебил Рауф. — Что за радость просиживать задницу, распевая всякую ерунду?

— Еще какая радость, — нисколько не смутился терьер. — Всякий раз, когда я пою, люди с неба мне бросают кусочки лакомства. Или Кифф бросает… Ну, или еще кто-то, не знаю. Не веришь? А вот сам посмотри!

Надоеда отбежал за камни, и несколькими мгновениями позже запах и звук сообщили им, что он распотрошил брошенную упаковку отсыревших чипсов и с жадностью поглощает ее содержимое. Он так и выбежал к ним обратно — с пластиковым пакетом, болтающимся на мордочке.

— Ух, вкуснятина! — И он смахнул пакет движением лапы. — Хочешь попробовать, лис? Правда, они уже не те, какими были, но все равно…

Лис молча повернулся и двинулся на север, огибая вершину и держа курс на Лоу-Мэн.

Примерно через полчаса они уже спустились на целую тысячу футов и достигли разрушенного желоба у подножия восточных склонов Райза. Пейзаж здесь был достаточно неприглядный, весь в шрамах, оставленных давними попытками индустриализации. Здесь, среди развалин, путники нашли что-то вроде пещерки, улеглись и, голодные, беспокойно продремали часа два или три.

Когда зашла луна, лис разбудил псов и повел их вниз по течению ручья, туда, где лежала деревня Гленриддинг. Там под его мудрым руководством они осторожно обследовали мусорные бачки и извлекли то немногое, что сумели найти.

— Помойки опасны, как и все, что связано с людьми, — наставительно сказал лис. — Следует держать ухо востро! Не случайно тогда в Даннердейле вас едва не поймали. Надо сбросить крышку, схватить, что сверху торчит, и скорей делать ноги, пока они там гадают, что это брякнуло во дворе! И ни в коем случае не торчать на месте!

Они вернулись в свое логово перед самым рассветом, не столько сытые, сколько нахватавшиеся всякой гадости. Рауф то и дело присаживался оправиться, оставляя на камнях вонючие лужи. Надоеда растерял свою недавнюю жизнерадостность и выглядел обессиленным. Забравшись в стылую нору, он свернулся калачиком рядом с лисом и сразу уснул.

* * *

Дигби Драйвер позвонил в Лондон и продиктовал мистеру Симпсону вторую статью для «Оратора», после чего вновь отправился в Даннердейл. Ему совсем не улыбалось оказаться к моменту выхода статьи в Конистоне или где-нибудь поблизости от этого городка. Произведя разведку в барах от «Привала путника» до самого Ньюфилда, он решил последовать доброму совету Джека Лонгмайра (владельца последнего заведения), который рекомендовал ему мистера Боба Тейлора как величайшего знатока долины. По его словам, этот достойный джентльмен исходил с удочкой весь Даддон от истока до устья, причем предавался этому занятию в любое время года. Репортеру повезло — Боб сидел здесь же, у огня, мастеря новые наживки для ловли форели.

— Да-а, теперь я почти уверен, что видел одну из этих собак, — она перебиралась через Даддон в то самое утро, когда их ловили во дворе у мисс Доусон, — сказал Боб, наливая себе и газетчику по рюмочке хереса. — А если это был какой-то другой пес, то, честно говоря, я не представляю, что за пришлый фокстерьер мог плыть в одиночку через Даддон, да еще и в таком безлюдном месте! Мисс Доусон, часом, не черно-белого фокстерьера поймала?

— Говорят, что именно так, — кивнул Драйвер. — Получается, что, если вы правы, именно эта собака нападает на овец к востоку от реки. Наверное, туда она и вернулась после того, как удрала из сарая. Вот только почему ее там больше не видели? Как по-вашему, где она могла спрятаться?

— Не знаю. Трудно сказать, — задумчиво ответил Боб.

— Там, наверное, есть какие-нибудь заброшенные сараи или амбары?

— Не припоминаю, — сказал Боб, мастерски превращая перышко скворца в черную мушку. — Но, как бы то ни было, в чистом поле эта собака вряд ли живет. Во-первых, потому, что время года неподходящее: осень, ненастье, сами понимаете. А во-вторых, если бы собака не пряталась, Деннис Уильямсон или еще кто ее бы точно уже обнаружил!

— И что из этого следует?

— Что она подыскала себе какую-то нору в земле.

— Например?

— Ну-у, дайте сообразить… Например, собака могла облюбовать старую шахту или сланцевую выработку. Или заброшенные медные копи… что-то в этом роде.

— А где, по-вашему, ее прежде всего следует искать?

— Не готов дать вам сколь-либо обстоятельный ответ, — покачал головой Боб. В свое время он работал директором школы, а потом занимался планированием городской застройки, и не где-нибудь, а в Уайтхолле, и с тех пор сохранил привычку отвечать на вопросы со всей возможной точностью. — Но если бы это дело каким-нибудь боком касалось меня — что, слава богу, не так, — я бы, пожалуй, заглянул в штольню старой медной выработки в Ситуэйте, ту, что за озером Ситуэйт-Тарн. А потом перебрался бы через вершину и пошарил в каменоломнях южнее макушки Конистонского Старика. Да, точно, и еще шахты Пэдди-Энда не забыл бы…

Дигби Драйвер разложил на столе карту.

— Не подскажете, где конкретно все это находится и как туда добраться?

Боб с готовностью принялся показывать. Спустя некоторое время, отклонив гостеприимное приглашение миссис Тейлор на ланч, репортер вышел за дверь.

Проехав вверх по долине Даддона, он оставил машину на узкой дороге у Лонг-Хауса и, прихватив фонарь, отправился к озеру Ситуэйт-Тарн. Обогнув его с севера, он без труда обнаружил вход в старую медную шахту. Здесь он выкурил сигарету и бросил вниз пустую пачку, проделав это с ловкостью хулигана из Ислингтона[61]. Как и Деннис, побывавший здесь до него, он никого не обнаружил, но от его внимания не ускользнули обглоданные кости, кучки помета и иные свидетельства недавнего присутствия собак. Он не был искушенным следопытом и не взялся бы судить, ушли четвероногие жильцы из этого места насовсем или вскоре должны вернуться.

— Так-так, — задумчиво проговорил он вслух. — Ну и что теперь прикажете делать? Утечки информации никак нельзя допустить. Совсем ни к чему, чтобы эту собаку… или этих собак… чтобы их слишком быстро поймали. Нет уж, ни в коем случае! У них есть я, и я этого не допущу! Вот повезло-то псине…

Понедельник, 15 ноября

— Боже правый!.. — в ужасе пробормотал доктор Бойкотт.

С трудом веря собственным глазам, он вглядывался в первую страницу «Лондонского оратора». Мистер Пауэлл заглядывал через его плечо и, плотно сжав губы, торопливо скользил глазами по строчкам.

Заражены ли сбежавшие псы бубонной чумой?

(от нашего специального корреспондента Дигби Драйвера прямо с места событий!)

Сонная жизнь Озерного края, живописного уголка сельской Англии, не далее как вчера была жестоко нарушена. Причина? Завеса бюрократического молчания, усердно создаваемая чиновниками из поддерживаемого Уайтхоллом исследовательского центра «Животная опытно-научная и прикладная апробация» в Лоусон-парке близ городка Конистон, наконец-то сорвана! Стало известно, что таинственные псы, устроившие сущее опустошение в отарах и на птичьих дворах местных фермеров, действительно удрали из вивария, где Ж.О.П.А. держит животных, предназначенных для опытов. Официальное заявление, обнародованное два дня назад этим учреждением, не столько проясняет, сколько затемняет суть дела. Оно гласит, что такого-то числа прошлого месяца из центра сбежали два пса. Но и эти жалкие крохи информации не дошли бы до публики, не вмешайся в ситуацию «Оратор». Таким образом, в этом деле замешаны не две, а целых ТРИ собаки, и имя третьей — да, вы правильно угадали! Это сторожевой пес общественных интересов, «Лондонский оратор» — самая читаемая ежедневная газета Британии!

Уклончивость

В своем официальном заявлении Ж.О.П.А. благополучно умолчала о том, что беглые псы — те самые, что рвут глотки овцам по всему Озерному краю, что именно они совершили дерзкий набег на владения Филлис Доусон, владелицы магазина из Даннердейла, и были застигнуты на месте преступления (о чем мы уже сообщали). Все это уже не вызывает сомнений. Можно ли отделываться отговорками, когда безопасность общества оказывается под угрозой? Тем не менее ученые из Лоусон-парка, чьи исследования финансируются из карманов налогоплательщиков, избрали именно такую тактику. Услышат ли они призыв «Оратора»: пробудитесь наконец, джентльмены, от своих трескучих фантазий! Хватит греть свои кресла и попивать чаи! Иначе нам придется вас разбудить — в интересах общественного блага!

Зловещая тень

История сама по себе очень скверная, но, представьте, за кулисами происходящего бродит еще более зловещая тень. «Оратору» удалось раздобыть эксклюзивную информацию о том, что, вырвавшись из вивария, собаки практически всю ночь безнадзорно бродили по лабораториям исследовательского центра. По тем самым лабораториям, где проводились опыты с возбудителями БУБОННОЙ ЧУМЫ! Эта чудовищная болезнь, которая выкашивала население Лондона триста лет назад, во времена веселого монарха Карла Второго, уже давным-давно не заглядывала в нашу страну. Многие теперь даже не знают, что ее переносят блохи, паразитирующие на самых обыкновенных крысах.

Неужели?..

Могли ли сбежавшие псы, гуляя по лабораториям, подцепить там блох, зараженных самой страшной болезнью Средневековья? Всем нам известно, что собаки любят крыс, а блохи любят собак. Но значит ли это, что британская общественность любит тайны, умолчания и прямой обман? Вот почему сегодня «Оратор» обращается с призывом к ученым из Лоусон-парка: «Джентльмены, отворите ваши двери, откройте ваши помыслы и научитесь наконец ДОВЕРЯТЬ СВОЕМУ НАРОДУ!»

— Охренеть! — воскликнул мистер Пауэлл. — И что мы теперь будем делать?

— Что собирается делать директор, мне неизвестно, — сказал доктор Бойкотт. — Могу только сказать, как поступил бы на его месте я. Я заставил бы Уайтхолл немедленно в категоричной форме опровергнуть заявление о том, что собаки могли иметь какой бы то ни было контакт…

— А с самими псами что делать? Как по-вашему, нам следует отправиться в холмы и устроить охоту?

— Опять же, на месте директора я потребовал бы на сей счет прямых указаний от министерства. Сложилась та редкая ситуация, когда правительственные чиновники могут принести нам конкретную пользу. Собак, несомненно, теперь необходимо обнаружить и застрелить. Да-да, не просто поймать, а убить наповал, и чем скорее, тем лучше! А еще я хотел бы знать, каким образом проныра из «Оратора» все это раскопал.

— Думаете, Гуднер сболтнул? — предположил мистер Пауэлл.

— Гуднер держит рот на таком же замке, как и двери своего отдела. Человек его возраста… с его прошлым… Если бы он не умел держать язык за зубами, он бы уже давным-давно головы не сносил. Я бы даже сказал, что осмотрительность и осторожность были присущи ему задолго до того, как он получил эту работу. Не всякому, знаете ли, доверяют вести разработку бактериологического оружия. Ставки слишком высоки!

Мистер Пауэлл взял в руки газету и еще раз просмотрел статью со сдержанным вниманием, все больше хмурясь по мере чтения. След уже остыл, но запах еще не развеялся… и точно — через полминуты доктор Бойкотт учуял его и подал голос.

— Вы сами об этом с кем-нибудь говорили? — внезапно и резко спросил он подчиненного.

Мистер Пауэлл вздрогнул:

— Я? Да что вы, шеф! Ни в коем случае!

— А вы точно уверены? Ни с кем? Ни полслова?.. А как насчет того малого, который привез вас обратно из Даннердейла?

— Ну… Я даже толком не помню, о чем мы с ним болтали дорогой. Так, о пустяках… Ничего секретного я точно ему не рассказывал!

— Но он не мог не понять, где вы работаете и что вы ездили в Даннердейл именно из-за собак. Он вам задавал какие-нибудь вопросы?

— Ну, о собаках я что-то сказал… Просто чтобы разговор поддержать, не более. Но я точно ничего не говорил ни про Гуднера, ни про чуму! Да и что я мог ему рассказать? Я ведь ничего про это не знаю. Я, если на то пошло, вообще не знал, что он там с чумой работает!

— Что ж, ладно… Пускай директор разбирается, как теперь быть и что делать. Предоставим решать дело судье, как сказали бы американцы. Еще есть шанс, что на этом все и кончится. Вы ведь не хуже меня знаете, что собаки не могут заразиться бубонной чумой. Если бы это было так и если бы те беглые псы действительно были инфицированы, они бы уже давно сдохли. Возможно, стоит нам объявить об этом во всеуслышание, и вся шумиха сразу утихнет. Но, повторюсь, для верности псов следует пристрелить, и чем скорее, тем лучше!

— А знаете, шеф, — сказал мистер Пауэлл, — мне внутренний голос подсказывает, что наш пресс-релиз был обнародован ужасно не вовремя.

Вторник, 16 ноября

— Сущая катастрофа! — сказал замминистра. — По крайней мере, так мне представляется, хотя окончательной ясности пока еще нет. И до чего же не вовремя! Именно сейчас, когда критика бюджетных затрат на выполнение рекомендаций Саблонского комитета и так зашкаливает…

Помощник министра помалкивал, глядя в окно. Там царил лиловый час, воспетый Т. С. Элиотом[62]. Час, когда глаза сами собой покидают рабочий стол и обращаются на улицу, полную клерков, машинисток и разного рода исполнительных должностных лиц, — все они спешили на станцию метро «Сент-Джеймс-парк» и к остановкам автобусов, курсировавших по Виктория-стрит. Скворцы уже устроились на ночлег и, поболтав и повздорив немного между собой, утихли на уютных карнизах. Сегодня во второй половине дня над парком видели мелкого сокола — пустельгу, и теперь помощник министра задавался важным вопросом: охотится ли пустельга на скворцов? Поразмыслив, он решил, что вряд ли. Но вот воробьи точно попадали ей на обед — по крайней мере он хотел бы на это надеяться. В предположении, что соколы прилетают в Лондон ради съестных отбросов, было нечто унизительное. Небожители, благородные хищники — и ищут пропитание по помойкам!.. Если вдуматься, Шекспир, вероятно, видел, как соколы подхватывают кухонные отходы, а затем неосознанно расширил это наблюдение в повторяющийся образ соколиной охоты в «Гамлете». «Когда ветер с юга…»[63]

— Если вы уже пришли к каким-то выводам, Майкл, не будете ли вы так любезны сообщить мне свое мнение?

«А если не буду?»

— Я думаю, Морис, что, если газеты вознамерятся поднять тиражи на этой чумной теме, мы окажемся в весьма затруднительном положении, — произнес он вслух.

— Давайте сверим ход наших мыслей. Как, по-вашему, будет развиваться ситуация?

— Ну, мы больше не можем отрицать того факта, что из научного центра сбежали собаки. Равно как и того, что центр пытался это обстоятельство утаить. Мы также не можем отрицать, что один их сотрудник занят разработкой бактериологического оружия и, среди прочего, экспериментирует с бациллами бубонной чумы. Ну и, наконец, мы не можем отрицать, что собаки во время побега теоретически могли оказаться поблизости от помещения, где проводятся эти эксперименты.

— Согласен, — кивнул замминистра. — Но скажите-ка мне, Майкл, вот что. Как по-вашему, могли собаки действительно контактировать с заразными животными?

— Почти наверняка нет. Бойкотт говорит, что об этом даже речи быть не может.

— В самом деле?

— Если честно, Морис, я ничего утверждать не могу, пока сам туда не отправлюсь и все лично не осмотрю. Могу только сказать, что чумную лабораторию очень тщательно запирают, и можно доказать, что в ту ночь она была должным образом заперта.

— Но блохи… они же маленькие! Разные там щели, трещины, зазоры в дверях…

— Вот именно. То есть блохи, конечно, не прыгали свободно по всему помещению, но… кто может поручиться наверняка? Разве может министр, представ перед парламентом, дать голову на отсечение, что ни одна блоха не выскользнула в ту ночь наружу?

— И второй вопрос. Действительно ли собаки могут быть разносчиками бубонной чумы?

— Все эксперты, с которыми я консультировался, утверждают, что это невозможно. Но вы же знаете, Морис, чего стоят эти заключения. Стоит на них как следует нажать, и эти господа тотчас начинают юлить: «Ну, вообще-то не исключено, но на практике — вряд ли», «Мы не можем на сто процентов утверждать, что этого не может быть ни при каких обстоятельствах» — и так далее и тому подобное.

— Значит, на самом деле реальных причин для беспокойства нет, но тем не менее обстоятельства сложились так, что у враждебно настроенной прессы появился шанс вывалять нас в грязи?

— Да, примерно так.

— Дожили, называется. — Замминистра задумчиво вертел в руках блокнот. — Работаешь, работаешь, и все в самом буквальном смысле летит псу под хвост!

— Думаю, — сказал помощник, — что тут нам даже мистер Мантолини не помог бы.

— Как бы не пришлось вам в самом деле на место ехать. Посмотрим, как будет развиваться ситуация.

«Спасибо, если в случае чего хоть за полсуток предупредишь…»

— Я намерен переговорить о нашей проблеме с парламентским секретарем, — продолжал замминистра, — только пока не знаю, когда мне удастся это сделать. Может быть, в пятницу. Полагаю, Майкл, вам тоже следовало бы присутствовать. Боюсь, его нелегко будет убедить в том, что предотвратить случившееся было невозможно. Насколько тесные у нас контакты с Лоусон-парком? Разве они не обязаны были тотчас уведомить нас о побеге собак?

— Не думаю. У них там целая уйма всяких проектов, все время проводятся разные эксперименты. Собаки ничего особо важного собой не представляли — пока пресса не подняла шум.

— Да знаю я, Майкл, знаю! — («О господи, опять начинается!») — Но попытайтесь взглянуть на вещи с точки зрения министра! Знаете, мне частенько кажется, будто вы подчас не способны оценить… впрочем, ладно, забудем. — («Тебе, значит, ладно? А мне вот нет! Сказал бы что-то определенное, чтобы я мог ответить, или уж молчал бы в тряпочку».) — Так вот, Майкл, то, что научный центр в одностороннем порядке, не посоветовавшись с нами, выпустил этот свой пресс-релиз, — очень скверно, очень! Они, стало быть, делают заявление о том, что у них сбежали два пса, и только, и в это же время выходит статья в «Ораторе», где их обвиняют в замалчивании опасных экспериментов с чумными бациллами! Это выглядит скверно.

— Да, они в самом деле зря это сделали.

— Но как они могли, Майкл? Неужели нет никакого установленного протокола, в соответствии с которым им следует согласовывать подобные заявления с вами и только после этого публиковать?

— Я неоднократно пытался организовать нечто подобное, — ответил помощник. — Но, как вы сами знаете, эти ребята всегда активно сопротивляются всему, что напоминает об их подчиненности и подотчетности Уайтхоллу.

— Хмм… Несомненно, так оно и есть. — («А про себя ты, верно, думаешь, что я должен был проявить способности и сломить их сопротивление!») — Что ж, будем верить, что надежда, хотя и была пьяна, уже проспалась[64].

— Я смею все, что смеет человек[65], — ответил помощник министра цитатой на цитату, отчасти удовлетворив этим свое раздражение.

— Не сомневаюсь, Майкл. Ну что ж, доброй ночи. Вас не затруднит передать Джеймсу, чтобы заглянул ко мне на минутку?

«Не затруднит? А селектор у тебя на что там, старый козел?»

Среда, 17 ноября

Рауф осторожно высунулся из папоротников, но как следует оглядеться не успел. Он только заметил вдали лунный луч, что мерцал и переливался в водах озера Уллсуотер, когда звуки человеческих голосов, раздавшиеся куда ближе, чем ему бы хотелось, заставили большого пса поспешно нырнуть обратно в заросли. Рауф оглянулся на лиса, который, напряженно вытянувшись среди папоротниковых стеблей, казалось, даже сделался меньше, и Надоеду, глодавшего палку, чтобы заглушить голод, и мотавшего головой из стороны в сторону, точно плохо сделанное пугало на свежем ветру.

Шла уже четвертая ночь с тех пор, как они добрались до Хелвеллинского кряжа. За это время они убили двух овец, добыть которых, правда, оказалось труднее, чем предыдущих. Поэтому сегодня Рауф отказался от охоты за бараниной и взамен настоял на вылазке к какой-нибудь ферме. Лис пытался возражать, говоря, что ясная и безветренная погода не слишком подходит для промысла вблизи человеческих владений, но перед лицом голодного нетерпения Рауфа вынужден был уступить. Надоеде было ясно как день, что лис совершенно не в состоянии понять неспособность Рауфа следовать единственно правильным (с точки зрения его, лиса) путем — хладнокровно взвешивать различные возможности и затем выбирать самую выгодную из них. На момент их знакомства лис не имел никакого представления о существах вроде Рауфа и о законах, движущих их поведением. Теперь он с недоверием и опаской воспринимал импульсивные поступки черного пса и особенно его внезапные вспышки ярости, природу которых был не в силах уразуметь. Надоеда надеялся лишь, что рыжий охотник еще не пожалел о своем решении связаться с беглецами. Фокстерьер, как мог, старался сглаживать трения и был бы рад откровенно поговорить с лисом, но тот не слишком-то умел что-либо обсуждать.

Во дворе фермы находился курятник, и ветерок доносил оттуда хорошо знакомый запах домашней птицы. Рауф поставил наземь свою многострадальную лапу и попытался на нее опереться. Получилось — по-прежнему саднила. Пес выругался и опять лег. Голод казался ему каким-то жидким веществом, лениво плескавшимся в желудке и ослаблявшим его решительность, подобно тому как пасмурные облака рассеивают солнечный свет.

Рауф подумал о двух своих товарищах по несчастью. Один из них говорил по-собачьи с таким ужасным акцентом, что большой пес далеко не всегда понимал его речи. Он был хитрей, коварней и своекорыстней любого кота. Рауф ненавидел его за это коварство, за спокойную расчетливость, за то, что он без малейших угрызений совести может бросить их в любую удобную для него минуту. Второй его друг оказался единственным существом на всем белом свете, которому была небезразлична судьба Рауфа; вот только в голове у него постепенно воцарялась все большая путаница, так что каждый новый день, полный опасностей и трудов, все неотвратимее превращал его в обузу. Ради этих двоих Рауф ночь за ночью шел в бой, расходуя убывающие силы на очередной поединок, который прибавлял ему ссадин и ушибов и забирал остатки выносливости и мужества. В конце концов они закончатся, и тогда лис равнодушно махнет хвостом и отправится искать нового счастья, а Рауфа и Надоеду прикончит либо голод, либо охотники с ружьями.

«Похоже, — сказал себе большой пес, — лис был прав. Никакой я не дикий зверь. И никогда не превращусь в дикого зверя, не получится у меня. Хотя у меня никогда не было хозяина, мне жизненно необходима чья-то дружба. А лису — нет».

Исходившая от лиса вонь только усиливала голод Рауфа, заставляя его истекать слюной и злиться.

«И почему я не умер в баке с водой? — горестно вопрошал Рауф. — Кажется, именно этого ждали от меня вожаки моей стаи… ну, по крайней мере так мне кажется. А я их подвел. И вот теперь я ни то ни се: я перестал быть честной собакой, но и продувным вором вроде лиса сделаться не смог… И еще эта лапа, чтоб ее! Если она и дальше будет так болеть, я скоро даже не смогу вломиться в курятник. Может, пришла пора нам с Надоедой лиса сожрать? Если так дело дальше пойдет, начнем на кошек охотиться — благо они тут повсюду шныряют по фермерским дворам. Интересно, сумею я схватить кошку и удрать с нею прежде, чем вся ферма встанет на уши?»

Он повернулся к фокстерьеру:

— Ну что, Надоеда? Готов?

— А как же, — ответил тот с деланой беззаботностью. — Хотя, может, лучше чуток погодить? На те дома как раз надвигается сонный прилив, вот-вот захлестнет. Он и синий, и глубокий — ляг и спи, губами чмокай… Это я вообще-то зову его, и… — Надоеда внезапно умолк.

— Ты это о чем? Ты хочешь сказать, что можешь…

— Звать его? Конечно. Я зову его морем. Мне лис сказал, как оно зовется. Синее, глубокое сновидение…

Рауф, которому голод вместо обычного здравомыслия подарил способность к весьма рискованным предположениям, немедленно вспомнил человека, убитого Надоедой, и ту странную силу, что, по заверениям терьера, исходила из его головы.

— Надоеда…

— Что?

— Ты в самом деле можешь делать так, чтобы происходило то или иное? В смысле, что-то менять или выворачивать наизнанку? Или все-таки не можешь? Тот человек просто взял и умер, а потом у тебя случился очередной заскок, и ты вообразил, что убил его, так ведь?

— Не знаю, Рауф, — ответил терьер. — Иногда я уверен, что именно я это сделал, хотя и ненамеренно. А потом уверенность куда-то девается, и… и тогда мне даже не вспомнить, что я чувствовал в тот момент. Такая путаница!..

Несчастный пес выглядел очень расстроенным, и Рауф, желая подбодрить друга, игриво прикусил его ухо.

— Не бери в голову, Надоеда, я же не всерьез спрашивал, я так, шутки ради. Просто, если тебе и впрямь иногда удается на что-то влиять, ты не мог бы… ну… сделать так, чтобы, к примеру, все люди нас до смерти боялись? Вот здорово было бы!.. — Рауф мысленно насладился открывшейся перспективой, потом решил развить свою мысль: — Пускай все от нас разбегаются, отзывают сторожевых собак и распахивают ворота! Чтобы мы убегали домой, таща каждый по сочной, тепленькой курочке! Эх, вот это была бы жизнь!.. Слышь, Надоеда! Можешь ты нам в самом деле такое устроить?

Фокстерьер поднял рассеченную шрамом голову и облизал другу нос.

— Я попробую, Рауф, — скромно пообещал он. — Не знаю, правда, получится ли у меня что-нибудь.

— Так я особо и не рассчитываю, старина. Просто попытайся, вот и все!

— Ты только не… Погоди, Рауф, ты что, надо мной посмеяться решил?..

— Да ты что, дружище? Ни под каким видом! Я же знаю, что, если ты захочешь, ты легко сможешь все это сделать. Просто сегодня ночь не особенно подходящая, так ведь?

— Хватит вам уже чепуху молоть…

— Заткнулся бы ты, лис! Не с тобой разговаривают!

— Ладно, ладно… Уже заткнулся. Пойду лучше разведаю, можно ли в тот курятник забраться… Нет, старина, я уж лучше один. Знаю я вас! Расшумитесь, весь двор на уши поставите, фермер выбежит… Вот и будет еще ночь спать от голода невмочь… Если не хуже!

И, прежде чем Рауф успел что-то ответить, лис исчез. Просто растворился в потемках, как всегда, беззвучно. Спустя несколько мгновений они мельком заметили его гибкий темный силуэт, скользнувший в лунном свете у самых ворот.

— Тихо, Надоеда! — быстро предостерег Рауф. — А ну ложись давай!

Фокстерьер успел встать во весь рост и теперь переминался с лапы на лапу, словно бежал на месте, негромко поскуливая и возбужденно виляя коротким хвостом.

— Так я, — сказал он, — просто изо всех сил пытался… ну, как ты меня просил. Чтобы люди нам все давали. Это называется закликание, только я не очень хорошо знаю, как правильно это надо делать…

— Надоеда, ради всего святого, это просто шутка была! Давай, соберись, нам сейчас жизнью рисковать придется! И это уже не шутки! Даже ты должен понимать разницу! В брюхе небось урчит? Вот это и есть реальность! А вон там — куры на насестах сидят! И это тоже реально! И человек, возможно, с ружьем, — он всех реальней… Дошло?

— Дошло, Рауф.

— Ну так-то. И впредь этого не забывай!

В папоротниках зашуршало, и рядом с ними снова возник лис. Его лапы поблескивали в свете луны, перемазанные чем-то желтоватым и вязким, а запах!.. До того жирный и сдобный, что у обоих изголодавшихся псов обильно потекли слюни.

Рауф лизнул мордочку лиса.

— Чем это от тебя так здорово пахнет?

— Яичками, паря. Одна несушка себе гнездо в крапиве устроила, а я нашел. Благо дуры-наседки там не было… А вот вам, ребята, туда соваться не стоит. Там вам обоим Тьма, причем сразу. Там двое языками болтают, чтобы не заснуть, и баба с ними. Если куры вдруг заквохчут или собаки забеспокоятся, они мигом окажутся во дворе. А если к тому времени вы успеете забраться в курятник, то тут вам и конец, оглянуться не успеете. Возможно, у них есть ружье — тогда вам точно крышка… Как по мне, надо отсюда уходить, все равно толку не будет. Попытаем удачи в другом месте.

Самодовольный тон лиса, запах только что съеденных яиц, спазмы в пустом желудке — от всего этого Рауф был на грани бешенства.

— Ты, скользкий крысенок! Значит, пошел туда без нас и нажрался от пуза, а теперь возвращаешься и говоришь нам, мол, ребята, вам туда ходу нет, пошли в другое место? Вот что, ты, вонючий пролаза…

И он ринулся вперед — сцапать эту остроносую, нагло ухмылявшуюся морду, но островок длинной травы, откуда эта морда только что торчала, был уже пуст. Не заботясь больше о соблюдении тишины, Рауф заметался туда и сюда, но все без толку. Поняв, что лиса ему не достать, большой пес вернулся, расталкивая папоротники, к Надоеде — который между тем так и не пошевелился.

— Идет себе, значит, на промысел, вынюхивает гнездо, набивает полное брюхо яиц, а нам — не-е, ребята, не выйдет, топайте домой. И без ужина хороши будете. Ах он жалкий, грязный, подлый…

— Рауф, на самом деле он ничего такого не говорил. У тебя, по-моему, мозги сдвинулись еще больше, чем у меня. Он только сказал…

— А я тебе говорю — хватит с меня, и на сей раз — окончательно! Видеть больше не желаю хапугу поганого! И без него небось проживем! С самого начала не больно и нужен был! Торчит тут и всякие гадости говорит, а как что убьем — первым к жратве…

— Ты не прав, Рауф. Он заботится не только о себе, но и о нас тоже. И овец добывать помогает, и в курятники залезать… Просто он такой, какой есть, природу ведь не переделаешь! И не он виноват, что из нас троих только один настолько велик, чтобы овцу завалить. Я, например, им восхищаюсь. Он мне нравится…

— Ну а мне нет! Я от одного его запаха спятить готов! Если он еще вдруг появится, я его разорву в клочья…

— Рауф, это не ты говоришь. Это твой голод…

— Верно, и я это собираюсь исправить. Пошли!

— Погоди, Рауф, лис ведь предупреждал…

— Да чхал я на то, что там эта дрянь говорила! Мы отправляемся за едой!

И он первым вышел по берегу на подъездную дорожку, а потом подлез под ворота фермы во двор. Надоеда последовал за ним.

Хлев располагался под прямым углом к фермерскому дому, примыкая к одной из стен двора. Из открытой двери лился электрический свет и доносились звуки человеческих голосов, звяканье ведер, негромкий топот животных, переминавшихся в стойлах. Похоже, там происходила вечерняя дойка.

— Рауф, они совсем рядом…

— Они заняты. Они нас не услышат.

— Но тут наверняка есть собака…

— Я тоже собака.

Было слышно, как в дальнем конце двора возятся куры, что-то клюют, негромко, уже совсем сонно квохчут. От этих звуков Рауф впал в состояние транса. Громко стуча когтями по твердой земле и перепрыгивая через коровьи лепешки, он пробежал вдоль стены, оказавшись возле проволочного загончика, где содержались куры. Здесь он помедлил, нюхая воздух и вслушиваясь в звуки, доносившиеся из переполненного курятника, который испытывал его жадность, словно Ноев ковчег — алчущий потоп. Надоеда догнал друга и напряженно зашептал:

— У нас ничего не получится, Рауф! Ты не сможешь просто вломиться туда! Был бы тут лис, он скользнул бы в щелку, придушил пару кур, мы схватили бы их и живо удрали, но теперь так не выйдет. Этот двор — жуткий тупик, просто ловушка! Очень тебя прошу, давай выберемся отсюда и поищем другое место!

— Еще чего, — отозвался Рауф. — Вон там доска отстала, видишь? Я вдавлю ее внутрь, ты залезешь туда и справишься лучше, чем когда-либо получалось у этого чертова лиса! Только смотри не мешкай! Ну, готов? Начали!

И Рауф, прыжком одолев деревянные ступеньки, всем весом обрушился на ненадежную доску около входной двери. Та подалась, и Надоеда юркнул в курятник. Внутри тотчас поднялся чудовищный переполох. Темнота вокруг терьера орала дурными голосами и хлопала крыльями. Клубились одуряющие запахи, пронзительно скрипели проволочные насесты. Надоеда наугад ринулся вперед, налетел на курицу, прокусил ей шею, выбросил наружу сквозь дыру и услышал, как она шмякнулась оземь и забилась в агонии.

— Эта доска… я ее долго не удержу! — прохрипел Рауф. — Вылезай давай, а то так там и застрянешь!

Надоеда высунул голову в щель и стал протискиваться наружу. Острые щепки впились в тело, но он только налег сильнее. Доска подалась, и фокстерьер свалился Рауфу под ноги. Тот потерял равновесие, и оба упали рядом с горячим, еще трепетавшим пернатым телом. Вскочив, Надоеда ухватил добычу за шею, как когда-то научил его лис, и во всю прыть кинулся наутек. И в это мгновение весь двор внезапно залило ярким светом. Терьер выронил курицу и замер, перепуганный и растерянный.

Свет позволил ему как следует оглядеться. По всей длине двора напротив хлева тянулась высокая каменная стена, возле которой не росло ни единого дерева. И какого-нибудь старого ящика или мусорного бака там тоже не оказалось. Окна в фермерском доме были покамест закрыты, как и дверь. Псы стояли посреди залитого светом, огороженного со всех сторон пространства, и путей отступления просматривалось всего три: через дом, через хлев и еще под воротами, где начиналась подъездная дорожка.

Едва Надоеда успел все это уразуметь, как из тени на свет вышли двое мужчин и с ними собака. У одного человека была в руках тяжелая палка, у второго — дробовик.

Через двор опрометью промчался кот и мгновенно исчез в щели под воротами. Потом возле Надоеды возник Рауф. Он держал в зубах кость — вероятно, брошенную той самой собакой, которая зло смотрела на них из-за людских ног.

«По крайней мере, хоть больно не будет… — подумал терьер. — Если повезет, все — бах! — и сразу кончится».

— Прости, Надоеда, — буркнул Рауф, не выпуская из зубов кость. — Это я во всем виноват.

— Да ладно, старина, все в порядке, — ответил фокстерьер. — Курицу мы все же добыли!

Его растерянности как не бывало. Прислушавшись к себе, Надоеда подивился своему спокойствию перед лицом смерти.

Неожиданно из хлева выскочила женщина. Отчаянно крича что-то, она схватила уже наведенный на них ствол дробовика и рывком направила его вверх. Мужчина рассерженно повернулся к ней и тоже закричал, и тогда женщина указала на собак пальцем и принялась что-то говорить — очень быстро, испуганно и невнятно, захлебываясь слезами. Второй мужчина произнес нечто примирительное, и все трое вдруг начали пятиться прочь, тараща на Рауфа с Надоедой круглые от ужаса глаза. Только собака, ощетинившись, двинулась было вперед, но и ее отозвали поспешным: «Ко мне, Джед! Ко мне!..». И пес, от которого не укрылся хозяйский испуг, отступил через двор вместе с людьми.

Рауф оглядывался по сторонам, не в силах поверить в случившееся. Ему даже подумалось: быть может, они с Надоедой уже умерли, и все это — лишь шутки угасающего сознания?.. Он нерешительно сделал несколько шагов вперед, и трое двуногих, гремя башмаками по камням, тотчас шарахнулись еще дальше. Потом один из мужчин подбежал к воротам, судорожным движением распахнул их и сразу вернулся к остальным. Женщина, прокравшаяся тем временем вдоль стены к двери дома, уже возилась с замком. Еще миг, и она скрылась внутри.

Надоеда и Рауф, по-прежнему ничего не понимая и чувствуя себя так, словно они оглохли или напрочь лишились чутья, пересекли двор и выскочили за ворота. Они успели одолеть всего несколько ярдов подъездной дорожки, когда сзади затопали тяжелые фермерские ботинки. Рауф поспешно оглянулся и увидел одного из мужчин. Тот держал в руках вилы, с которых свешивалась тушка задушенной курицы. Человек с размаху метнул ее прочь, и она упала на полпути между ним и собаками. От нее восхитительно пахло свежей кровью и сочным парным мясом. Плохо соображая, что он творит, Надоеда подхватил тушку зубами и в сопровождении Рауфа скрылся во мраке.

Позже, наблюдая из зарослей папоротника, они видели, что во дворе фермы по-прежнему горит свет и двое мужчин стоят посредине, оживленно обсуждая что-то. Собака сидела подле них, явно пребывая в таком же недоумении, что и Рауф с Надоедой.

— Надоеда! Каким образом ты… Слушай, как тебе удалось? Что-то я ничего не пойму…

— Я и сам не знаю, Рауф, — честно сознался терьер. — Я в таком же недоумении, как и ты. Наверное, у меня вправду что-то такое получилось — но каким образом, я не представляю!

— Это… это ужасно, — сказал Рауф. — Ты ведь и убить их мог. Ферму поджечь. Вот какой ты у нас опасный, оказывается! Я и подумать не мог, что ты в самом деле…

— Рауф, главное, что у нас есть курица и сейчас мы ее съедим! Давай пока все остальное забудем? Тем более что об этом страшно даже подумать… Я, наверное, никогда не пойму, как мне это удалось! Слушай, а ты без лиса обратную дорогу найдешь?

— Найду… По крайней мере, постараюсь. Если, конечно, наше место никуда не исчезло. Если мы сами по-прежнему еще здесь. Нет, Надоеда, я в самом деле ничего не пойму. Ты, должно быть…

— Забудь, Рауф. Пошли домой!

Они съели свою добычу на вершине лесистого холма, безо всякой опаски разбросав повсюду кишки и перья, после чего, утолив голод, молча отправились домой — на Стэнг-Энд.

Четверг, 18 ноября

— Ясно, — сказал Дигби Драйвер. — Значит, исследовательский центр так и не пожелал ничего вам сообщить?

— Нет, ни единого слова, — ответил Деннис Уильямсон. — Только знай твердили, дескать, «без комментариев». Я еще этого деятеля спросил, так чего ради он вообще звонил, если ему сказать нечего?

— А он что?

— Ответил, что перезванивает из чистой любезности. Я ему сказал, что, если представится случай, закину им эту хренову псину в окно. Из чистой любезности.

— Что ж, мистер Уильямсон, будем надеяться, что у вас вскоре появится такая возможность. Если я правильно понимаю, вы вдоль и поперек обшарили свой участок, пытаясь разыскать и отстрелить этих собак?

— Точно так.

— А в старую медную шахту над озером вы тоже заглядывали?

— Ну, там явно обитало какое-то животное, но какое именно, трудно сказать. Может, собака, а может, лиса или еще кто… Повсюду кости валялись, и пахло лисой, это я точно вам говорю. Но лиса не смогла бы натащить туда столько костей… В любом случае, даже если там жили те самые псы, они давно ушли оттуда и не возвращались, так-то вот.

— Если они еще разбойничают в окрестностях, я непременно хочу их найти. Вы хорошо знаете местность… Как по-вашему, мы не могли бы…

Из двери Танг-Хауса вышла Гвен Уильямсон.

— Мистер Драйвер! Телефон звонит, вас спрашивают.

— Меня?

— Да, это Мэри Лонгмайр из Ньюфилда. Я так поняла, она хочет что-то вам передать. Вроде кто-то с вами встретиться хочет.

Дигби Драйвер прошел внутрь и взял трубку.

— Мистер Драйвер? — раздался возле его уха голос Мэри Лонгмайр. — Я просто подумала, что, может быть, удастся застать вас у Денниса, вот на всякий случай и позвонила, вы уж извините за беспокойство… Тут, понимаете, кто-то по телефону вас добивался. Он свою фамилию не сказал, но говорил из Гленриддинга, что возле озера Уллсуотер. Как я поняла, вчера вечером там видели ваших собак!

— Моих собак? А вы… то есть он уверен?

— Говорит, что сомнений нет. На них были зеленые ошейники, и у одной жуткий шрам через всю голову. Он хочет знать, что ему делать. Связался с инспектором службы здравоохранения, но жена его до сих пор в панике — опасается чумы.

— Он оставил свой номер? Или адрес?

— Нет, ничего.

— Что ж, миссис Лонгмайр, спасибо вам огромное. Прямо сейчас туда и поеду.

Положив трубку, Дигби Драйвер вдруг хлопнул себя ладонью по лбу:

— Боже мой, боже мой, для чего Ты меня оставил?[67]

Он довольно часто произносил подобные фразы, не особенно задумываясь над соотношением источника и контекста, и не слишком призадумался бы, просвети его кто-нибудь на этот счет.