Какое место в Озерном крае превзойдет красотой и величием верхнюю точку перевала Рейнус, где в поднебесной вышине одиноко стоит Камень трех графств? Где, если не здесь, бьется сердце Озерного края, — здесь, где северный отрог Конистонского кряжа сходится с южной оконечностью громадной подковы Скэфелла, а Лэнгдейл тянется к Даннердейлу через безлюдные пустоши, заваленные камнями и заросшие вереском? Не поленитесь подняться сюда, читатель, будь то ясным июньским утром или в сумерках дождливого ноябрьского вечера! Прикройте глаза и коснитесь пальцами выщербленного края знаменитого камня… Что вы услышите? То же, что услышали бы тысячу лет назад. По обе стороны будет выть ветер, летя над голыми скалами, скатываясь неровными порывами по склонам, ударяясь о нависающие утесы, величественные и неподвижные, точно соборы. Впереди и позади вас, далеко-далеко внизу, станут перекликаться ручьи, и ветер донесет до вас их голоса. Прокричит ястреб или сарыч, что плывет в воздушных потоках, ведомый многовековыми инстинктами. Подаст голос кроншнеп, спугнет тетерева овца, пасущаяся у Ветсайд-Эджа, и тот взовьется, громко хлопая крыльями. Овца же протопает раздвоенными копытцами по грейдеру… да, а вот этот звук уже принадлежит нашему веку. Откройте глаза, читатель! Больше нечего слушать, разве что караулить проезжающую машину да ловить тонкие голоса горной чечетки, шеврицы, сорокопута.

Что вы видите кругом? Ибо ветер, хоть и выжимает слезы из глаз, тем не менее растаскивает туман, который, точно ватное одеяло, глушит все звуки, не дает отличить север от юга и вынуждает чуть не ощупью, спотыкаясь, пробираться от одной каменной пирамиды к другой либо отыскивать ручеек и вместе с ним спускаться ниже уровня тумана. Итак, что вы видите?

К югу от вас на целую милю выгибается Ветсайд-Эдж, спускаясь от Грейт-Каррса до самой низины под Ломаными утесами, где холодная речушка Брэтей мчится к лугам Подножия и озеру Литл-Лэнгдейл-Тарн. К северу вздымается вершина Пайк-О’Блиско, южный склон которой носит собственное название — Черный утес. Прямо за спиной у вас находится пик Колд-Пайк, а по другую сторону седловины, так что отсюда не видно, притаилось маленькое озеро Ред-Тарн. В длину оно всего ярдов двести, но можно представить, как похолодело бы на душе у нашего друга Рауфа, случись ему забрести в своих странствиях на его берег!

Высокую, неровную гряду Морщинистого кряжа отсюда тоже не видно. По крайней мере сегодня, потому что ее скрывает туман — серое облако испарений, тянущихся с Гладстон-Нотта через Адам-а-Коув и дальше на Прибежищные скалы и Трехозерье. Но если отойти чуть западнее и снова пересечь водораздел, внизу откроется вьющаяся между камнями ниточка серебра. Это исток Даддона. Вбирая в себя ручей за ручьем, он становится все более полноводным и целых две мили сопровождает дорогу — до того самого моста, где произошла злополучная встреча Надоеды и мистера Эфраима. Вдоль речного русла густо растет трава. Запнетесь о кочку — и мигом растянетесь на влажном торфянике, поросшем черникой, болотным миртом и мхом, из которого тут и там торчат укутанные лишайником валуны. И повсюду — каменные стенки, сложенные из точно таких же камней, которые земледельцы — и как только терпения хватало? — собирали в полях еще лет двести назад.

Холмы кажутся безлюдными, но все же человек во многих местах оставил свой след, по крайней мере на поверхности, хотя в целом пейзаж не сильно изменился — не в пример обширному болотному краю на востоке Англии или некогда лесистому сассекскому Уилду.

Если бы с Рейнуса можно было заглянуть за Хард-Нотт, то на западном склоне, чуть выше Буттерилкета, мы увидели бы остатки поселения древнеримских времен, которое местные называют Замком, а сами римляне именовали Медиобогдумом. Здесь, где у подножия высоченного обрыва лежит ровная травяная поляна, у них была площадка для парадов. С нее, в точности как сейчас, открывалась вся долина реки Эск — до самого впадения в озеро Рэйвенгласс. Легко вообразить, как легионеры держали здесь строй, на все лады кляня мокрые, продуваемые ветром вересковые пустоши. Должно быть, насморк донимал их не меньше, чем ползавшие в туниках вши.

А вот долиной Даддона когда-то владел вельможа из числа норманнских завоевателей, и это земельное наследование упомянуто в Книге Судного дня[31]. Позднее на том месте, где вы стоите, разжигали сигнальный костер, передавая вести о продвижении испанской Непобедимой армады[32]. Через Рейнус пешком путешествовал поэт Вордсворт[33]; он очень хорошо знал долину Даддона и на закате жизни даже посвятил ей подборку сонетов. Здесь побывало еще немало других людей — Арнольд из Регби[34], Рескин[35], Дж. М. Тревельян[36], Беатрикс Поттер[37], едва ли не все покорители Эвереста от Мэллори[38] до Хиллари[39]… и, среди прочих, некий мистер Свичбург Б. Таскер из штата Небраска; в прошлом году, будучи в отпуске, он заехал сюда в арендованном «Рено» и выцарапал свое имя на боку ближайшей скалы. Впрочем, не исключено, что он не сам ее испоганил, это вполне мог сделать кто-то другой. Ладно, Свичбург, мы на тебя не сердимся, старина! Пройдут дожди, и по камню расползется лишайник — какой-нибудь parmelia conspersa или, возможно, рыжеватый lecidea dicksonii, — так что и тебе уготовано место в истории, наряду с римлянами и А. Э. Хаусменом[40]. Примерно такое же, как мне самому, вам, читатель, и, если на то пошло, Рауфу с Надоедой.

Есть ли на свете хоть кто-нибудь, кому время от времени не хочется уединения и кто не лишен этой утешительной силы, пусть даже он и не осознает своей утраты? Много веков человек пренебрегает царством великого Пана и всячески урезает его границы, избегая вступать в пределы этого царства одиночества и тьмы, — несомненно, досыта нахлебавшись того и другого в минувшие эпохи, причем не по своей воле. Мы привыкли облекать добро в белый цвет, а зло — в черный, это нам с самого детства внушают, притом что половину человеческой расы составляют чернокожие. «Если свет, который в тебе, есть тьма, то какова же тьма?»[41] — так выразился однажды Господь, но мы, не поняв метафоры, до сих пор молим Его ниспослать нам как можно больше света и даже — спаси и сохрани! — представляем себе вечное блаженство как один нескончаемый день. Если так, то как тогда быть с нашими сновидениями? С мечтами, которые слетаются из темноты к пламени костра? С иллюзиями, которые везет сквозь ночь упряжка Гекаты[42]? Лично я не променял бы их и на золотые короны. Как это можно — насовсем изгнать ночь? Для нас, детей человеческих, свет и тьма немыслимы друг без друга. Можете не соглашаться, вам же хуже будет. Великий Пан отступил, если не вовсе обратился в бегство, перед лицом геодезистов и строителей городов — этих замечательных и очень полезных людей с их уличным освещением, логарифмическими линейками, непромокаемыми плащами и резиновыми сапогами, не боящимися дождя. По-вашему, читатель, они неплохо сработали? О да, ведь еще сто лет назад слишком многие одиноко прозябали в потемках, а теперь у нас нет места ни неведению, ни страху, а суевериям — и подавно (ну, скажем так, почти). А как мобильны стали современные люди! В погожую летнюю субботу на вершине Скэфелл-Пайка не протолкнуться от удачливых скалолазов, которые, прежде чем лезть в гору, добирались сюда на поездах, автомобилях и мотоциклах, а иные — даже на самолетах. Никому больше нет нужды погружаться в то одиночество, где Сократ в ночи кутался в старый плащ, Иисус посрамлял Сатану, а Бетховен в своем костюме огородного пугала шествовал по полям, и глас Божий морским прибоем звучал в пустой раковине его пораженного слуха. Странный парадокс! В уединении великий Пан наделяет нас достоинством, которое так легко рассеивается среди многоголосия людских толп. Великий Пан — наполовину животное, так что жалость ведома ему не более, чем тому же лису. На одиночек, неспособных противостоять ему, он насылает страх, пугающие иллюзии и даже сумасшествие. Но если изгнать его насовсем, если окончательно нарушить равновесие света и тьмы, не дождемся ли мы безумия другого рода — еще худшего, пошлого и убогого? Не поразит ли оно нас прежде, чем мы о нем догадаемся? Вы что думаете — великий Пан так и останется в стороне, бездеятельно наблюдая, как доктор Бойкотт режет, калечит, топит его создания во имя науки, цивилизации и прогресса?

Здесь, в этих самых холмах, много столетий назад обитали мужчины и женщины, которые, при всей своей грязи, плохих зубах, бесчисленных суевериях и чудовищном невежестве, обладали, подобно животным, врожденным сознанием и собственной беспомощности, и собственного достоинства. Как правило, они не задумывались о высоких материях, сосредотачиваясь на повседневных нуждах своих семей. Да, они жили в невежестве и грязи, и множество детей безвременно умирало… Ох, знать бы им о грядущих мировых войнах, в которых будет изувечено или убито столько их потомков на далеких чужих берегах, в битвах за очередное «правое дело», бесконечно далекое от сена, мокнущего под дождем, или цен на овец на ярмарке в Улверстоне. Знать бы им о многотысячных демонстрациях, дружно скандирующих громкие лозунги; о поездах, в которых едут и которые буквально разносят футбольные фанаты — подростки, жаждущие любым способом заявить протест обществу, не желающему признавать индивидуальной значимости каждого, обществу, где они сами и им подобные — всего лишь безликие единицы рабочей силы; о кинематографической и гламурной индустрии, подведомственных ей журналах, внушающих молодым женщинам некий идеал красоты, которым нужно либо руководствоваться (естественно, выкладывая немалые денежки), либо пренебречь, смирившись с участью дурнушки. Одиночество охотящейся лисы, невежество пастушьей овчарки, бездумное принятие жизни самим пастухом, который в сто первый раз лезет под дождем на крутой склон — собирать овец то на стрижку, то на обработку от паразитов… Все это, как и сами холмы, некогда образовывало на нашей планете великий континуум жизни. Неужели же рассеивать такую тьму, изгонять такое одиночество ревом двигателей и электрическим светом? Сподобившись благословения от доктора Бойкотта и сэра Айвора Стоуна?.. Только не рассчитывайте, что великий Пан (частица которого есть и в вашей душе) ничего против этого не возразит. Или что не будет назначена цена, которую потребуется заплатить.

Однако вернемся на перевал! Тем более что вы не слушаете моих рассуждений. Вы засмотрелись сквозь туман, клубящийся у Ветсайд-Эджа, на Грейт-Каррс? Или следите за сарычем, которого относит от Пайк-О’Блиско северный ветер?.. Я не могу вас винить. Последние страницы и вправду могли показаться вам многоречивыми и тягучими, но они уже перевернуты. Дальше не заскучает даже наш друг Свичбург из штата Небраска. Обратитесь на восток, к Уэстморленду, всмотритесь за мост Рейнус-Бридж и кряж Грейт-Хорс-Крэг, — вот он, Малый Лэнгдейл, вот она, дорога, что вьется по долине, постепенно одолевая подъем в восемьсот футов, прежде чем лечь нам под ноги в это ясное ноябрьское утро. Видите там, вдалеке, машину, прилежно отрабатывающую все изгибы дороги? Она зеленого цвета, по-моему, это «Триумф Толедо». А если и нет, то, во всяком случае, это автомобиль, соответствующий профессии своего обладателя. И кто же находится в ней за рулем?

Наведите, читатель, на него свой бинокль! Ну что? Я так и думал! Грядет, грядет посланец сэра Айвора Стоуна! Он нипочем не даст нам насладиться уединением и поразмышлять в тишине, так что давайте вернемся к нашей истории. Друзья мои, это действительно он! Леди и джентльмены, встречайте Дигби Драйвера, пришельца из великого и блистательного мегаполиса! Приглядимся к нему повнимательнее, если не возражаете.

Дигби Драйвер не всегда был известен под этим именем, по той веской причине, что оно не было настоящим. Когда он родился — около тридцати лет назад, вскоре после окончания Второй мировой, в маленьком городке одного из центральных графств, — его окрестили Кевином, а фамилия его была Гамм. На самом деле «окрестили» — громко сказано, ибо он вообще не был крещен (не по своей вине, разумеется). Так или иначе, он вырос с этим именем, данным ему то ли матерью, то ли бабкой, — кем именно, мы никогда не узнаем, ибо вскоре после рождения молодая мамаша препоручила его заботам бабушки, сама же навсегда исчезла из его жизни. Отчасти это объяснялось собственно появлением Кевина, ибо личность настоящего отца мальчишки была неизвестна. Мамашин муж скрипел зубами и подозревал — и, по-видимому, не без оснований — одного американского джи-ай[43], которых тогда в Англии было пруд пруди. И хотя мамаша решительно отпиралась, малыш Кевин сделался сперва поводом для семейных раздоров, а потом и причиной разрыва брачных уз, и без того не очень-то прочных. Миссис Гамм стала приглядывать замену и вскоре нашла себе сержанта из Техаса, с которым, как принято говорить, «закрутила». Судя по всему, сержанту Кевин был нужен не больше, чем мистеру Гамму, и миссис Гамм, которую, кстати, звали Мэвис, не составило труда это сообразить. К тому времени, когда Кевин выучился говорить, от Мэвис Гамм уже года два не было ни слуху ни духу, и ее мать, которая понятия не имела, по какую сторону Атлантики ей разыскивать дочь, осталась, к немалому своему недовольству, с малолетним Кевином на руках.

Уильям Блейк некогда заметил, что нелюбимым не дано любить[44]; правда, он ничего не сказал о том, как отсутствие любви отражается на умственных способностях. Способности Кевина оказались явно выше среднего, к тому же он в полной мере был продуктом своего времени. В силу обстоятельств рождения, а также благодаря усилиям детских психологов, работников службы социального обеспечения и государственной образовательной системы, он рос, не испытывая ни малейшего страха или почтения ни к родителям (ибо он их не знал), ни к Богу (о Нем, равно как и о Сыне Его, он знал еще меньше), ни к школьному начальству (которому закон запрещал применять к нему сколь-нибудь действенные дисциплинарные меры). Поэтому инициативный от природы мальчуган стал самоуверенным сверх всякой разумной меры. Ему и в голову не приходило, что его мнения и намерения могут быть неверными с точки зрения логики или морали. Он никогда не задумывался об этом, предпочитая перебирать в уме практические возможности своих действий: не станет ли кто-нибудь ему препятствовать, если он решит сделать то или другое, и, если станет, до какого момента это можно игнорировать, прежде чем переходить к обману, лобовым атакам, запугиванию — либо (если силовой вариант не проходил) к улещиванию и подкупу. Взрослым он выказывал такую же меру уважения, какую молодой бабуин демонстрирует старшим: иначе говоря, он уважал их ровно настолько, насколько они могли испортить ему жизнь или еще как-то употребить свою власть. Лет в десять Кевин познакомился с судом по делам несовершеннолетних (следствие попытки ограбить магазин, принадлежавший семидесятидвухлетней вдове, с угрозой насилия) и заключил, что привлекать к себе внимание полиции не стоит — не потому, что это чревато наказанием, а потому, что поимка выдавала его неумелость и тем самым унижала личное достоинство. На другой год, сдав отборочные экзамены[45], Кевин был допущен в классическое отделение многонаселенной местной средней школы. Как уже говорилось, он был далеко не дурак. Очень скоро ему стали очевидны преимущества хорошего образования — оно позволяло подняться над социальной средой, к которой он принадлежал по рождению. Помешать Кевину на этом пути могло только неуважение к авторитетам, помноженное на огромную любовь к собственной персоне. Ни один взрослый не смел указывать, что ему следует делать или не делать. Бабушка давно уже прекратила подобные попытки. Школьного директора можно было в расчет не принимать — он понятия не имел, как выглядят и что представляют собой процентов шестьдесят его подопечных, включая и Кевина. Классные руководители предпочитали худо-бедно уживаться с юным Гаммом, избегая конфликтов, — отчасти потому, что он, если хотел, мог показать просто отличные результаты, в основном же просто опасаясь с ним связываться. Боялись они не физической расправы (хотя он при случае мог навалять весьма неслабо), а скорее трений и разногласий с начальством, от которого в случае конфликта поддержки ждать не приходилось. Проще было придерживаться буквы закона и помочь парню развить на свой лад собственный ум, не пытаясь переделать его характер. В итоге где-то в середине шестидесятых Кевин получил государственную стипендию и начал изучать социологию в одном из провинциальных университетов.

Вот когда он по-настоящему расправил крылья! Не было ни одного правого дела, за которое он бы не вступился, ни одного «бумажного тигра»[46] (его любимое выражение), которого он бы не поймал. Когда в университет пожаловала с официальным визитом королева, во главе шумного протеста оказался именно Кевин; правда, дело не пошло дальше перебранки с кем-то из монаршего сопровождения и университетским начальством. Когда президент одной из южноамериканских республик, посещая Англию, имел наглость отобедать в пригородной гостинице с ректором и другими высокопоставленными лицами, именно Кевин с единомышленниками ворвался на территорию, устроив погром в гостиничном садике и нанеся телесные повреждения кое-кому из гостей, в том числе двум хрупким немолодым дамам. Благодаря его бдительной заботе об общественных интересах южноафриканским регбистам отсоветовали проводить назначенную было встречу с командой университета, и матч был отменен. К гастролям балетной труппы из Советского Союза он по какой-то одному ему ведомой причине отнесся более благосклонно, но, когда университетское начальство решило обзавестись усиленными дверями, дабы предотвратить незаконное проникновение в административные кабинеты, Кевин с подручными вышибли эти самые двери и на четыре дня оккупировали помещения, где уничтожили все документы с личной информацией о студентах, какие смогли найти. И, даже будучи по горло занят борьбой за установку на территории университета автоматов с презервативами, Кевин нашел время сколотить группу, которая неистовым шумом и демонстрацией насилия сорвала выступление министра от консервативной партии на митинге профсоюза. (Это произошло вскоре после удачного осквернения местной церкви, викарий которой передал пожертвования прихожан неимущим арабам… а может, евреям — какая разница?) Не исключено, что ему даже удалось бы осуществить свою заветную мечту, а именно — добиться отмены письменных экзаменов, предшествующих присуждению ученой степени… но на него неожиданно обрушилась неприятность личного свойства, ввергшая его в противостояние с людьми, одолеть которых даже ему оказалось не по силам.

Естественно, что, будучи верным последователем мистера Ричарда Невилла и ему подобных, Кевин вел в университете довольно бурную сексуальную жизнь, как и подобает студенческому лидеру подобного толка. Человеку его дарований и перспектив не пристало обременять себя сердечными привязанностями, хотя он и не мог допустить, чтобы неудовлетворенные природные инстинкты ущемляли свободу его духа. Соответственно, когда он был на третьем курсе и одна из его подружек, темнокожая девушка, обнаружила, что беременна, Кевин без обиняков заявил ей, что она сама во всем виновата, ибо не позаботилась о необходимых мерах предосторожности. Однако девица не отставала от него, и, когда она в очередной раз заявилась к нему под вечер и закатила сцену, Кевин дал ей затрещину и вышвырнул вон. Одна беда: он не учел, что его подружка происходила из уважаемой вест-индской семьи. На родной Ямайке ее отец был директором школы, один из старших братьев — офицером-десантником, а другой — профессиональным ныряльщиком, работавшим в торговом флоте. Эти двое, узнав от Луэллы подробности происшедшего, одновременно взяли на службе небольшой отпуск и явились в университет, чтобы отыскать мистера Кевина Гамма. Не следует думать, что Кевин, при всех его замашках дерзкого и отважного лидера, был напрочь лишен чувства реальности. Подобно братьям Изабеллы, воспетой Китсом[47], он опрометью, не оглядываясь, устремился прочь из города. Укрывшись в лондонском многолюдье, он на несколько недель залег на дно. Потом друзья сообщили ему, что вест-индские джентльмены объявили во всеуслышание: если он когда-либо объявится в университете, то и они тут же подоспеют.

Сумел бы Кевин когда-либо возобновить учебу и получить, прими события иной оборот, ученую степень по социологии (сдав экзамен или миновав оный) — этого мы уже никогда не узнаем. Мы знаем только, что волею судеб читателям британских газет здорово повезло: довольно скоро Кевин нашел своим талантам новое, еще более выигрышное применение. Обитая в Эрлс-Корте, в грязной крохотной комнатушке вроде той, где скрывался беглый Джо Лэмптон, и гадая, где бы взять денег, чтобы продержаться еще неделю (рекомендации, публиковавшиеся в приложении к «Могуществу игры», особого дохода не приносили), он случайно встретил старого знакомого по университету, и тот в разговоре обмолвился, что довольно прилично зарабатывает на жизнь, состоя журналистом в «Дейли пост», и даже снискал некоторую славу, выпустив книжечку под названием «Маленький полосатый песенник». Это шедевральное произведение содержало песенки и «кричалки» на все случаи жизни вкупе с указаниями, как сорвать любой урок, церковную службу, молодежный концерт, спортивный матч и так далее. Друг сознался, что популярность книжке принесло не столько использование ее по прямому назначению, сколько отзывы в прессе (весьма скандальные и противоречивые), письма читателей в эту самую прессу — от отставных полковников, директоров и директрис школ — и полезные контакты, которые завязались по ходу дела. К примеру, его пригласил на ланч мистер Питер Дрейн, секретарь Партии юных флибустьеров, и чуть позже — редактор газеты «Любопытный Том»[48]. В общем, автор о содеянном нисколько не сожалел.

Едва ли есть необходимость отслеживать все этапы превращения Кевина в успешного и популярного журналиста «Лондонского оратора». Скажем только, что пройденный им путь занял в общей сложности около пяти лет и временами был весьма тернист, однако намеченной цели Кевин все же добился. Ни азарта, ни блестящих способностей он не растерял, но вот имидж подвергся радикальной перемене. Деталями пусть занимаются его будущие биографы, а мы лишь скажем, что он сменил имя, подстриг волосы, сделал из бородищи бородку и даже стал чаще мыться. Представляете?

Начал он как независимый журналист и вскоре убедился, как и многие до него, что, сохрани он верность своим университетским взглядам, конкуренция окажется слишком сильна: газетный мир представлял собой джунгли с давным-давно заданными правилами игры. Как ни странно, именно отказ от политики позволил ему встать на правильный путь: впервые он привлек к себе внимание, написав либретто к успешному рок-мюзиклу по мотивам моцартовской «Свадьбы Фигаро» (в этой ипостаси опера получила название «Поиметь графа»). Давая интервью телевизионщикам и газетчикам, Кевин впервые задумался о том, что неплохо бы изучить их методы и поставить на службу собственным целям. Путем проб и ошибок он нашел себя в том направлении журналистики, которое имеет дело с бытовыми историями.

Тут-то и окупилась вся его непростая жизнь начиная с самого раннего детства, а таланты раскрылись как никогда. Кевин обрел свое истинное призвание, и этим все сказано. Очень скоро он обзавелся собственной сетью надежных источников информации. Если какая-нибудь несчастная, растерянная женщина, не выдержавшая жизненных тягот, вдруг травилась газом вместе с детьми где-нибудь в Кэнонбери, в семь часов следующего утра Кевин уже стоял на ее пороге и умудрялся вытянуть нечто нетривиальное из ее мужа, доктора и соседей. Если где-нибудь в Килберне агрессивный психопат похищал и убивал ребенка, безутешной матери погибшего было не укрыться от Кевина, ибо он знал ее лучше, чем она сама. Транспортная авария на Северной Кольцевой, едва не удавшаяся попытка самоубийства в Патни, арест двух машинисток в Хитроу за попытку провезти наркотики, обвинение школьного учителя из Тоттенхема в совращении ученика, задержание и высылка из страны пакистанца, собиравшего в Тутинге дань с малолетних проституток, поножовщина, перестрелка, мошенничество, изнасилование, выплывшая наружу печальная тайна — во всех этих случаях можно было не сомневаться, что именно благодаря Кевину почтеннейшая публика не упустит ни единой детали. Он каждый раз безошибочно угадывал, что именно следует подчеркнуть (не обязательно что-то непристойное, но непременно глубоко личное и унизительное для человеческого достоинства), чтобы его персонаж стал мишенью для скоропалительного гнева или объектом публичного ужаса и отвращения. Таинство частной жизни, целомудрие, деликатность — все это таяло под его напором, как призраки в утреннем свете.

Однажды, собирая материал для статьи о порнографии и секс-клубах Копенгагена, он впервые выступил под псевдонимом Дигби Драйвер, которому предстояло обрести среди читателей «Лондонского оратора» многомиллионную известность и почти что вытеснить его подлинное имя. Этот псевдоним он позаимствовал из давно забытого комикса, популярного во времена его детства. Кевину показалось, что его журналистский имидж только выиграет от подобного, не лишенного иронии имени, подразумевавшего молодую энергию и доброжелательность и в то же время намекавшего на «рытье носом», несгибаемое упорство в добывании новостей («Дигби») и неудержимую, яростную силу («Драйвер»)[49]. Все вместе как нельзя лучше подходило сотруднику «Оратора». Скажем сразу: он не ошибся. Новый псевдоним сослужил ему хорошую службу уже тогда, в Копенгагене. Не сказав этого прямо ни в одной из статей, он исподволь подвел своих читателей к мысли: тот, кто пытается судить о платных сексуальных зрелищах с позиций традиционной западной морали, безнадежно отстал от жизни. При этом он искусно затушевывал разницу (и позаботился о том, чтобы так же думал его читатель) между теплыми, эмоциональными проявлениями сексуальности — и бездушными соитиями людей неразборчивых, подавленных или эмоционально нестабильных. Он делал тонкие намеки на толстые обстоятельства, жонглируя именами Д. Г. Лоуренса[50] и Хэвлока Эллиса[51] и оправдывая их авторитетом такие вывихи и уродства, от которых эти честные, искренние люди пришли бы в гнев и отчаяние. Ничего не поддерживая прямо и открыто, Кевин тем не менее вполне внятно донес до публики основную мысль: осуждать порнографию и платный секс могут только люди реакционно настроенные и полностью лишенные воображения, и поступать так — значит отвергать всю современную культуру, в особенности молодежную, а с нею и мнение действительно серьезных, думающих людей. Он имел несомненный успех, и в результате из Лондона в Копенгаген уехал Кевин Гамм, а вернулся Дигби Драйвер.

Я уже слышу, как читатель возмущенно спрашивает: а за каким бесом сделано столь длинное отступление в нашем повествовании про Рауфа и Надоеду, про Ж.О.П.А. и доктора Бойкотта? Не из любви же к искусству?.. Нет, ваше читательское высочество, конечно же нет! Мы с вами по-прежнему стоим на ветру, на безлюдном и пустом перевале, ожидая, пока зеленый «Триумф Толедо» завершит нескончаемый подъем из Лэнгдейла, и спрашиваем себя, что за сила способна вложить человеку камень в грудь вместо сердца. Именно такое сердце надо иметь, чтобы, беседуя с заплаканной молодой женщиной, у которой убил ребенка маньяк, держаться одного принципа: они (в смысле муж) тебя в дверь, а ты в окно. Это, пожалуй, будет пожестче, чем осматривать дворнягу, которой только что влепили разряд в триста вольт и собираются дать еще четыреста. Я даже думаю, что среди тех, кого мы называем истинно великими, из тех, чьи цели…

Но довольно рассуждений, читатель! Автомобиль уже поравнялся с Камнем трех графств. Где тебя носило, бездельница Урания[52], когда он вписывался в тот каверзный поворот над неогороженным обрывом высотой в добрую тысячу футов? Почему твои звезды не сошлись так, чтобы он загремел в пропасть?.. А впрочем, это уже не важно. Без умысла высших сил не погибнет даже воробушек, не говоря уже о собаке. Столпы «Лондонского оратора», привлеченные — как и определенная часть читающей публики — загадочными и жуткими обстоятельствами гибели мистера Эфраима, послали расследовать это дело не кого иного, как Дигби Драйвера. И можете мне поверить: если тот не нароет материала для сенсационных статей, тогда доктор Бойкотт — свингер из Копенгагена, а Надоеда настолько же здрав и разумен, как король Лир и его Шут, вместе взятые.

* * *

Надоеда в который раз прибавил шагу, чтобы догнать Рауфа. Туман, изливавшийся из его головы, точно струйка воды из крана, который забыл завернуть человек-пахнущий-табаком, вился между ними среди зарослей осоки, цепляясь за камни, из которых фермеры сложили стены, тянувшиеся через пустошь. Пахло мокрым вереском, лишайником на камнях, водой, овцами, желудями и только что прошедшим дождем.

— Куда мы идем, Рауф?

— Еду ищем, забыл? — ворчливо отозвался большой пес и остановился, чтобы принюхаться. — Ага! Чую помойку!.. Точно — она! Только далеко… во-он в той стороне. Улавливаешь?

Но терьеру было не до помоечных ароматов. На него вдруг навалилось мучительное сознание огромности пережитых потерь. Оно отнимало жизненную силу, путало воспоминания и самые мысли и не давало привычно укрыться от тягостных раздумий в каком-нибудь внутреннем тайнике. Надоеда молча стоял в мокром верещатнике, чувствуя, как превращается в крохотное твердое зернышко. Это было все, что от него оставалось, но уцелевшую малость следовало любой ценой сберегать, потому что иначе придет конец всему. Из крана вытечет последняя капля и впитается в землю.

Он тяжело дышал, наружу вывалив язык. Потом у него в голове что-то случилось, она словно перевернулась и опрокинулась, и из нее, точно грибы, полезли длинные, белые, отвратительные побеги. Они слепили, убивали, уничтожали все, к чему прикасались, опустошая склон холма, на который поднимались Рауф и Надоеда.

— Этого не может быть! — вскрикнул Надоеда, в ужасе шарахаясь от призрачных рогов, выросших из шрама на его голове. — Не может быть! — Он затряс головой, и стягивавшая ее металлическая сетка заходила ходуном, смещаясь то к одному, то к другому уху. — Джимджем! Я не могу… я не…

— Джимджем? — удивился Рауф. — Он-то тут при чем?

Большой пес стоял рядом — косматая тень в темноте, доброжелательная, но пребывавшая в нетерпении.

— Рауф, ты помнишь его?

— Джимджема-то? Еще бы. Его белые халаты убили.

— Это я его убил.

— Надоеда, хватит дурить, пойдем! Как будто я Джимджема не помню! Он рассказывал, как белые халаты всунули ему в глотку трубку и влили в желудок какую-то горькую гадость. От этого он ослеп и начал мочиться гноем и кровью. Ты к нему даже близко не подходил. Ты не убивал его!

— Та кровь и тот гной вышли из моей головы…

— Если ты не пойдешь дальше, из нее скоро потечет куда больше крови!.. Ладно, прости, я совсем не то имел в виду, я знаю, ты не в себе… но мне жрать охота, аж качает! Неужели ты не чуешь мусорные бачки?

— И ты меня прости, — кротко отозвался терьер. — Если поблизости валяется мусор и надо его отыскать, ты можешь рассчитывать на меня, Рауф! Да, я вспомнил: мы идем искать съестное. Все правильно.

Они вместе пересекли Хай-Уоллоубарроу, а затем начали крутой спуск по каменистым осыпям откоса. Справа от них падал сквозь темноту говорливый ручей. Надоеда подбежал напиться и почувствовал прямо под лапами острый запах потревоженного муравейника. Первый же укус заставил его кинуться прочь, и он нагнал Рауфа у подножия склона. Здесь пахло коровами и домашней птицей, а в холодном небе медленно занимался рассвет.

— Там, за полем, ферма, Рауф.

— Верно, но поживиться там нам вряд ли удастся. Слышишь собаку?

— Правда? А я думал, это я…

— Это ты о чем?

— Ну как тебе сказать… Частицы меня — они повсюду, Рауф. Я теперь уже и не знаю, я-то сам где?

— Если честно, я тоже сейчас не знаю, где это мы. А вот где помойка — знаю отлично! За мной!

Они дали круг через поля, далеко обходя ферму, потом перебрались через каменную стену и выскочили на подъездную дорожку. Лай сторожевой собаки постепенно затих позади них. Через несколько сотен ярдов они вышли к Даддону. Река, которую отделяло от истока уже целых семь миль, была здесь широкой и быстрой, и ясени клонили над ней облетевшие ветки, унизанные черными почками.

Здесь, где подъездная дорожка перебегала мост и вливалась в другую, пошире, стояли сараи и дом с ухоженным садом. Собаками поблизости не пахло. Чуть помедлив, Рауф отправился на зады фермы, обнюхал один из сараев и невысокую стену, после чего, подстегиваемый голодом, вложил всю свою силу в отменный прыжок, оказался наверху ограждения и перевалился во двор.

Надоеда хотел было повторить этот подвиг, но тут оказалась бессильна даже хозяйская дрессировка — у него ничего не получилось. Потерпев в третий раз неудачу, он услышал из-за стены тяжелый удар и металлический лязг: это Рауф перевернул мусорный контейнер. Обоняния терьера достигла целая симфония запахов. Спитой чай, шкурки от бекона, рыба, сыр, капустные листья… Голодный фокстерьер жалобно заскулил:

— Я… мне никак… Рауф, ты мне не поможешь? Я тут… Нет, я в самом деле дурак, — проговорил он затем. — Эта стена — она ведь не настоящая. Она только в моей голове. И я сделаю в ней дырку, если как следует захочу!

И он, прихрамывая, пошел вдоль бетонированного сточного желоба, выходившего из прямоугольного отверстия в дальнем углу стены. А за углом — ну конечно, ведь он сам их только что создал! — виднелись зеленые ворота, забранные штакетником. Сквозь них Надоеда увидел очень занятого Рауфа. Перевернув мусорный контейнер, большой пес растаскивал по двору его содержимое. Надоеда распластался по земле и подлез под ворота.

— Рауф, осторожнее! Это жестяная банка, она острая!

Рауф поднял голову. Предупреждение запоздало — с его верхней губы уже капала кровь.

— Видали и поострее, — буркнул он. — Не дрейфь, Надоеда, прорвемся! Живы — значит, не пропадем! Вот тебе славная свиная косточка, грызи на здоровье!

Надоеда лизнул кость и почувствовал, что и впрямь голоден. Облюбовав безветренное местечко за сараем, он принялся грызть доставшееся ему лакомство.

* * *

Филлис Доусон проснулась внезапно, как от толчка. Посмотрела на часы, потом глянула на окно. Было начало восьмого, и снаружи начало светать. Утро занималось пасмурное и холодное, по ветру летели листья, а в стекла временами принимался стучать дождь. Что-то разбудило ее, какой-то необычный шум. Но что это было? У Филлис мелькнула было мысль о грабителе, забравшемся в магазинчик, но она ее сразу отбросила. В семь утра воры по магазинам не лазят. А вот с запертыми на ночь колонками автозаправки кто-то, возможно, и воевал. Такое уже бывало.

Филлис выбралась из постели, накинула халат, сунула ноги в домашние тапочки и выглянула в окно. Перед домом никого не было видно, и дорога была пуста. На карнизе стены дождь дочиста отмыл выбитый в камне силуэт огромного лосося, которого много лет назад поймал в Даддоне ее отец. Сама река бежала по другую сторону стены, полноводная, шумная, бурливая, ее воды задевали то побег плюща, то низкую ветку. Неровные волны чередой убегали под мост.

Тут Филлис наконец определила — по крайней мере на слух, — где происходит безобразие. Что-то возилось, стучало и громыхало на задворках дома.

Она позвала сестру:

— Вера! Не спишь?

— Уже нет, — отозвалась та. — Шум слышишь? Может, на задний двор овца забрела?

— Не знаю пока, — сказала Филлис. — Сейчас посмотрю. — И она прошла к окну, выходившему на задворки. — Боже мой, да тут у нас две собаки! И одна — ну просто огромная! Весь мусор раскидали, разбойники! Ох, я их сейчас…

— Чьи это собаки? — спросила Вера, тоже подходя к окну. — Что-то я их не припоминаю…

— Всяко не Роберта Линдсея, — сказала Филлис. — И не думаю, чтобы это были псы Томми Бу. По-моему, это вообще не овчарки…

— Ой, смотри-ка! — воскликнула Вера, хватая сестру за руку. — Ошейники! Зеленые, пластмассовые! Помнишь, Деннис говорил…

В это время меньшая из собак повернула голову. Вера ахнула и умолкла, не договорив. Предзимнее утро стало вдруг еще угрюмей, чем прежде. Ирландский крестьянин при виде такого зрелища, вероятно, осенил бы себя крестным знамением. Сестры Доусон в ужасе отпрянули от окна.

— Господи боже! Что с этой собачкой? Ее голова… ни дать ни взять надвое разрублена… Ты когда-нибудь такое видела?

— А вторая? Вся пасть в крови…

— Это, должно быть, и есть тот страшный пес, что убил несчастного джентльмена у ручья Кокли-Бек! Не ходи туда, Филлис, они тебя… Стой, не ходи!

— Еще как пойду, — отозвалась Филлис уже с лестницы. — Я не собираюсь отсиживаться за дверью, пока какие-то бродячие псы у меня по двору мусор разбрасывают!

Спустившись вниз, она вооружилась увесистой шваброй и совком для угля и принялась отпирать заднюю дверь.

— А если они на тебя бросятся?

— А что ты предлагаешь?

— По-моему, надо сначала позвонить в полицию! Или в то научное заведение в Конистоне…

— Потом позвоним, — твердо ответила Филлис, распахнула дверь и вышла во двор.

Большой пес, действительно выглядевший жутковато, насторожился, услышав, как отодвигаются засовы. Он уставился на женщину, из его окровавленной пасти свешивалась куриная голова — зрелище, которое легко вогнало бы в дрожь иных мужчин, но только не Филлис.

— А ну-ка брысь отсюда! — закричала она. — Пошли вон!

И запустила в собаку сперва совком, а потом и подвернувшейся под руку сапожной щеткой. Щетка попала в пса, тот отбежал на несколько шагов и остановился. На одну его лапу намотались полосы скотча и оберточной бумаги. Зрелище раскиданного по двору мусора так разозлило Филлис, отличавшуюся любовью к чистоте и опрятностью во всем, что она делала, что женщина напрочь забыла об осторожности.

— Брысь, говорю! — закричала она, бросаясь вперед со шваброй наперевес. — Вон отсюда, вон, вон!

Нагнав отступавшего пса, она пихнула его шваброй, но та сорвалась и от удара о камни двора отскочила от рукояти. А пес, высвободившись наконец из липкого скотча, сиганул через ворота и скрылся из виду.

Филлис победоносно повернула обратно и на миг остановилась перевести дух, опершись на ручку от швабры. И тут ей на глаза попалась вторая собака, о которой в пылу сражения она успела позабыть. Это страшного вида существо когда-то было чистокровным гладкошерстным фокстерьером черно-белого окраса. Пес неловко держал на весу переднюю лапу, один бок его был сплошь залеплен смесью подсохшей грязи и крови — то ли чужой, то ли своей, хотя никаких ран на его теле Филлис не заметила. Зато на штопаный рубец, тянувшийся от лба до загривка, женщина не могла смотреть без ужаса. Отвернувшись, она пересекла двор и отворила дверь сарая.

— Думаю, Вера, этот песик нам вряд ли чем-нибудь навредит, — сказала она сестре. — Бедняжка! Ему, похоже, совсем худо пришлось! Ты глянь на его голову!

Терьер сидел на прежнем месте, испуганно поглядывая то на Филлис, то на Веру. Потом он поднялся, завернул хвост под брюхо и, трясясь всем телом, крадучись двинулся через двор.

— По-моему, — сказала Вера, — он голоден и до смерти напуган, бедняжка. — И наклонилась к нему: — Как тебя зовут-то, малыш?

— Ты его лучше не трогай, — предостерегла ее Филлис. — Так, на всякий случай. Мне его тоже жалко, но, может, он заразный, особенно если сбежал из того научного центра. Давай-ка лучше запрем его в сарае и позвоним в Бротон, в полицию. Они там небось знают, что делать.

Вера ушла в дом и скоро вернулась, надев толстые кожаные перчатки, в которых отпускала клиентам бензин и машинное масло. Когда она запустила два пальца под зеленый пластиковый ошейник, свободно болтавшийся на шее фокстерьера, пес слабо затрепыхался. Вера отвела его в сарай и, немного подумав, закинула внутрь свиную кость, которую незваный гость не успел догрызть, после чего по доброте сердечной добавила еще несколько обрезков холодного мяса, вытряхнутых из бумажного пакета (Рауф почему-то их проглядел).

Когда она вернулась в дом и стала мыть руки, Филлис уже крутила диск телефона.

* * *

Рауф мчался вверх по западному склону Коу. Его трясло — отчасти из-за пережитого потрясения, отчасти от утреннего холода. Он не пытался прятаться и время от времени даже подавал голос, распугивая овец Холл-Даннердейла, что искали убежища под нависшими утесами и в заросших вереском расщелинах. Рауф чувствовал запах увядших ягод черники и жидкости, которой мыли овец. На мгновение он остановился, почуяв пороховой дым, источаемый мокрой брошенной гильзой; он, конечно, не знал, что гильза осталась после выстрела, которым старый Рутледж сбил сороку. Двигаясь дальше, Рауф нашел под камнем вполне съедобную падаль, потом поймал ежа, обнаружил примерзший к камням окурок и заметил след зайца, уводивший на север. В общем, ему встретилось все, кроме того, что он на самом деле искал. Ночь им с Надоедой выпала длинная, Рауф очень устал и уже медленнее, прихрамывая, трусил через Брок-Барроу. Опустив к самой земле окровавленные ноздри, он снова и снова заставлял себя бежать, пока не добрался до длинного подъема на Браун-Хо. Здесь он остановился попить, а потом, в очередной раз задрав морду к серым, облачным небесам, вдруг со всей ясностью уловил сильный, отчетливый запах — тот самый, который выслеживал.

И почти тотчас же из густого папоротника раздался негромкий, насмешливый голос:

— Ну, как дела, здоровяк? Судя по тому, как ты хромаешь, тебе где-то задницу подпалили…

Рауф круто обернулся, но никого не увидел. Он подождал, изнемогая от нетерпения, и спустя некоторое время заметил черную маску лиса, которая просвечивала сквозь траву футах в десяти от него.

— Дружка, смотрю, потерял? — спросил лис. — Застрелили небось?

— Лис, пойдем скорее со мной. Не то голову откушу. Надоеда живой, но в большой беде. Если ты не сможешь его вытащить, никто не сможет.

* * *

Мистер Пауэлл взял мелок и пометил на доске срок отсидки, который выдержала обезьянка: пошли двадцать пятые сутки. Из цилиндра не доносилось ни звука. Выждав немного, он постучал по металлу кончиком авторучки. Никакого ответа не последовало, и мистер Пауэлл занялся другими делами.

Сегодня он пришел на работу пораньше, чтобы проведать кроликов, на которых испытывали спрей для волос, — рутинное дело, которое он в действительности должен был закончить еще вчера вечером. Опыты с кроликами были предписаны законодательством, без них господа Глабстолл и Бринкли не могли выпустить на рынок только что разработанный спрей, называвшийся «Ринки-Динки». Время несколько поджимало, поскольку первая серия тестов дала неоднозначные результаты. Господа Глабстолл и Бринкли с нетерпением ждали одобрения от Ж.О.П.А., чтобы запустить товар в массовое производство и одновременно развернуть рекламную кампанию («Он посмотрит на тебя новыми глазами, если с тобой „Ринки-Динки“!»).

На момент опрыскивания кроликов обездвиживали, помещая в матерчатые рукава, а примерно через пятнадцать минут рассаживали по стальным ящичкам с регулируемыми отверстиями в дверцах. Таким образом, каждый подопытный зверек оказывался в отдельной кабинке, из которой наружу торчала только длинноухая голова. Ни втянуть ее, ни потереть глаза передними лапками кролик был не в состоянии. Задача мистера Пауэлла заключалась в том, чтобы оценить ущерб, нанесенный глазам, замерив толщину роговицы.

Надев белый халат и тщательно вымыв руки с дезинфицирующим мылом, мистер Пауэлл задумчиво постукивал по зубам тыльным концом карандаша и листал рабочий журнал, который мисс Аврил Уотсон, его коллега, занимавшаяся нанесением спрея, любезно оставила открытым на лабораторном столе.

— «Опрыскивание производилось с двенадцати до двенадцати тридцати трех»… хм-хм, вчера, то есть получается… ну-ка… примерно двадцать часов, то есть как раз. «Никаких необычных реакций не замечено»… Хорошо… «Все кролики при опрыскивании интенсивно сопротивлялись»… Ага, самой бы тебе так, милая Аврил… «Три экземпляра визжали»… Можно было и не указывать, это неинформативно… «Быстро произошло опухание. Индивидуальные проверки в восемнадцать часов показали во всех случаях выраженный отек тканей. Вздутие роговицы — в среднем сто шестьдесят четыре и четырнадцать сотых процента от нормы»… Ну хоть один надежный факт… «Слезоотделение»… Еще б ему не быть! «Средней выраженности эритема[53], образование отека»… Ладно, хватит болтовни, сейчас посмотрим!

Кроличьи головы, которые торчали из выстроившихся длинным рядом ящичков и словно существовали отдельно от тел, взирали на выкрашенную зеленой краской противоположную стену. Зрелище было до того неестественным, что еще несколько сонный, позевывавший мистер Пауэлл, который, в отличие от подопытных зверьков, вовсю тер глаза, на мгновение готов был поверить, что смотрит не на живых кроликов, а скорее на искусно выполненный декоративный бордюр — что-то вроде ангельских головок или сонма воскресших праведников, окружающих Отца, Сына и Пресвятую Деву на барабане церковного купола или на заалтарной перегородке. (Мистер Пауэлл, выросший в веселом Линкольне, мальчиком пел в церковном хоре и знал толк в подобных изображениях.) Другое дело, что святых угодников не принято изображать с воспаленными, слезящимися глазами (хотя заслуживающие доверия люди и уверяют нас, что Господь утрет слезы всем невинным страдальцам) и с подергивающимися носами. В общем, спустя несколько мгновений иллюзия рассеялась.

Мистер Пауэлл подошел к кролику номер 10452 (в Ж.О.П.А. расходовалось примерно сто двадцать кроликов в месяц).

— Тихо, тихо, пушистик… — приговаривал он вполголоса, одной рукой держа уши зверька, а другой открывая дверцу. — Отработал кролик, дети, скоро будет лишь…

В дверь лаборатории постучали.

— Входите, — не оборачиваясь, отозвался мистер Пауэлл. — Скоро будет лишь скелетик. Ма-аленький такой скелетик в шкафу, такие дела, пушистик. Это, с позволения сказать, будет твоя новая должность. Станут тебя изучать в каком-нибудь суперсовременном старшем классе с биологическим уклоном. Короче, зазря не пропадешь. Так, а роговица у нас — сто семьдесят целых и две десятых процента от нормы. Запишем.

— Простите, сэр…

Мистер Пауэлл, вообще-то, думал, что это пришел молодой помощник Тайсона — Том. Подняв глаза, он вздрогнул от неожиданности, когда увидел перед собой полисмена. Он выпустил уши кролика и инстинктивно поднялся на ноги.

— Простите, сэр, я вас, кажется, напугал?

— Нет-нет, офицер, все нормально. Я просто не ожидал вас увидеть, вот и все. Что-нибудь случилось? И, кстати, как вы попали сюда? Видите ли, я полагал, что учреждение еще закрыто. Я сегодня пришел пораньше…

— Я, сэр, крючок на окне открыл. Я сперва в дверь звонил, но никто к ней не подошел. Что ж, нам иной раз приходится проникать в помещения без спроса, на свой страх и риск. Обычно мы так делаем в тех случаях, когда обстоятельства вынуждают, например, если кажется, что кому-то внутри опасность грозит. Когда кого-то надо спасать, бывает, и не на такое идешь…

— Да-да, конечно. Так что все-таки произошло?

В этот момент кролик незряче ткнулся в деревянную стойку с пробирками. Мистер Пауэлл вернул зверька в ящик и закрыл дверцу, так что отверстие плотно охватило кроличью шею. Полисмен вежливо ждал, пока он с этим покончит.

— Так вот, сэр, видите ли, я только что из Конистона. Нам позвонила одна леди из Даннердейла — некая мисс Доусон, живущая в Ситуэйте. Она говорит, что одна из ваших собак заперта у нее в сарае.

«Боже правый!» — мысленно воскликнул мистер Пауэлл, а вслух сказал: — Одна из наших собак, офицер?

— Ну да, сэр, похоже на то. Мисс Доусон говорит, она сегодня утром проснулась, глядь, а эта самая собака ее помойку потрошит. Она скорее вниз, хватает собаку и запихивает в сарай…

— Да неужели?

— Точно, сэр, схватила и запихнула. И еще она видела на собаке зеленый ошейник. А на голове у нее — большущий рубец. Поэтому мисс Доусон и решила, что пес, верно, ваш, и позвонила нам в участок. С полчаса назад сержант стал звонить сюда, но никто не отвечал…

— Естественно, час-то еще ранний.

— Точно, сэр, ранний. Вот он меня сюда и послал, чтобы я кого-то отыскал и переговорил об этом деле.

— Ну, полагаю, я и есть этот «кто-то». Я немедленно поставлю в известность директора, когда он появится.

«Он будет рад», — добавил мистер Пауэлл про себя. Было очень похоже, что Ж.О.П.А. здорово вляпалось, и начальству придется изрядно попотеть, ища способ выкрутиться.

— Видите ли, сэр, дело обстоит вот как, — сказал полицейский. — Было бы очень хорошо, если бы кто-нибудь прокатился со мной в Даннердейл к этой леди. Поговорил с ней, глянул на собачку. Опознал, как говорится.

— Что, прямо сейчас?

— Чем скорее, тем лучше, сэр. Понимаете ли, если выяснится, что это та самая собака, которая резала овец на холмах, и если она как-то замешана в том несчастном случае со стрельбой возле Кокли-Бек, ее нужно как можно скорее опознать и забрать с участка той леди. Она волнуется, вы же понимаете…

«Это опасно… — подумал мистер Пауэлл. — Вот дьявольщина, и ведь не откажешь ему! Господи, ну почему всегда я?»

— Хорошо, офицер, едем. Вы не возражаете, если я напишу шефу записку, чтобы он был в курсе дела?

— Конечно, сэр. Спасибо вам большое.

Несколькими минутами позже мистер Пауэлл и полисмен уже мчались по дороге в Даннердейл. А в лаборатории все так же тикали часы, отмеряя мгновения бессонной вахты запертых кроликов.

* * *

Надоеда неподвижно лежал внутри сарая, прижавшись брюхом к земле и полузакрыв глаза. Нос, опущенный на передние лапы, так долго оставался в этом положении, что от дыхания пса на полу образовалась лужица, поблескивавшая в полумраке. Все его существо полнилось ощущением покоя и довольства. Великая тайна, разобраться в которой он уже и не чаял, прояснилась столь внезапным и потрясающим образом, что ему оставалось только размышлять о случившемся, не обращая внимания на разного рода мелочи вроде голода, по-прежнему неясного будущего или собственной безопасности.

Когда женщина в толстых кожаных перчатках только сделала движение в его сторону, Надоеда в страхе шарахнулся прочь. Правду сказать, боялся он не только за себя. Что, если, прикоснувшись к нему, эта женщина тотчас упадет замертво? Вдруг опять вокруг него с чудовищным грохотом взорвется воздух, и острые осколки полетят ей в лицо? Хлынет кровь, и тетенька молча, с жуткой медлительностью, повалится наземь… Примерно так, как завалился тот пес в соседней клетке, убитый отравой. Этот мягкий, шуршащий звук безжизненно падающего тела… Мысль о том, чтобы стать причиной еще одной подобной смерти, была для терьера невыносима.

Когда пальцы в перчатках ухватили его за ошейник, Надоеда немного посопротивлялся, но потом, повинуясь своей природе, внял звукам ласкового голоса — и уже не возражал, когда женщина открыла дверь сарая и втолкнула его в полутьму, пахнувшую яблоками, пылью и древесными щепками. Терьер по-прежнему не понимал, что эта женщина собирается с ним делать, но она просто потрепала его по спине, что-то сказала, вернула свиную кость — и оставила Надоеду в покое.

Первое потрясение вскоре схлынуло, и пес понял, где оказался. Он всю свою жизнь знал этот сарай — до последней трещинки в доске. Когда-то это помещение было куда более светлым, опрятным, а запахи в нем — свежими и живыми. Он попал туда, где всегда и был, пусть и сам не сознавал этого. Надоеда очутился внутри собственной головы. Вон там, впереди и наверху, виднелись его глаза — два прозрачных квадратных проема, расположенные друг подле друга. Сквозь них щедро вливался утренний свет. Правду сказать, глаза были грязноватые, а местами даже подернутые паутиной, но чего еще ждать после стольких несчастий! Он обязательно протрет их лапкой, только не сейчас, попозже. Немного удивляло то, что он оказался где-то в самом низу собственной головы: сквозь глазницы виднелось только небо и ничего больше. А между ними гораздо ниже, то есть прямо перед Надоедой, располагался конец его морды — пасть и нос. Это было странно. Довольно большое отверстие, начинавшееся у самого пола и пропускавшее запахи дождя, грязи, палых дубовых листьев, где-то вдалеке — кота… и еще дальше — овцы.

Вообще внутренность головы производила, как и следовало ожидать в данных обстоятельствах, довольно грустное впечатление. Запущенность, беспорядок, повсюду хлам… Какие-то полки, на них — нищенское скопище пустых коробочек… И последний штрих, придававший этой картине полную достоверность, — длинная глубокая вогнутая трещина как раз посредине пола. Она тянулась от того места, где лежал Надоеда, к кончику его морды в дальней стене. Терьеру всегда казалось, что рубец на его голове должен быть уже и глубже, — по крайней мере, именно так он его ощущал, — но все же в одном он оказался совершенно прав: конец этой трещины перекрывал округлый кусок металлической сетки, в котором застряло несколько листьев, древесных щепок, клочки мокрой бумаги. Сразу стало ясно, каким образом влиял на терьера его рубец и почему Надоеда так часто путался, не понимая, на котором свете находится. По одну сторону от трещины виднелись груда поленьев, колун и колода, по другую — два ряда чистых, аккуратно связанных пучков щепы, пахнувших смолой. Еще бы им не появиться после того, как белые халаты разрубили ему голову!..

— Щепки, — вслух проговорил Надоеда и, поднявшись наконец на ноги, подошел обнюхать пучки. — Ну конечно. Должно быть, это они полетели в лицо тому смуглому человеку, и у него пошла кровь. Но откуда такой грохот?.. Ладно, если эта женщина позволит мне побыть здесь еще, я, наверное, пойму и это, и многое другое… Но какой тут все-таки кавардак! И мухи… Насколько без них было бы лучше! Мухи, личинки… Ну кому понравится, если мухи начинают жужжать прямо в голове? Но, раз я уже здесь, займусь-ка я, пожалуй, глазами… Во дела — протирать их изнутри! Надеюсь, хотя бы больно не будет.

Надоеда запрыгнул на полку, тянувшуюся вдоль дальней стены непосредственно под его обросшими паутиной квадратными глазами. Из-под лап на пол свалилось что-то маленькое и легкое — он толком даже не заметил, что именно, — и разлетелось вдребезги. Голова немедленно отозвалась болью, и Надоеда задумался, какую часть себя самого он только что сокрушил. Однако ничего непоправимого с ним как будто не произошло. Он выждал несколько мгновений, прислушиваясь к себе, потом положил передние лапы на узкий, пыльный выступ оконной рамы и выглянул наружу сквозь стекло своего правого глаза.

Там все оказалось в точности таким, как он ожидал. Впереди, за дворовой стеной, к которой их с Рауфом, помнится, привел запах съестного, расстилались трава и вереск. Прямо внизу на участке непотревоженной грязи были отчетливо видны следы Рауфа. Надоеда поднял лапу и содрал со стекла большой клок липкой, пыльной паутины. Его слегка удивило, сколь нечувствительна оказалась внутренняя поверхность его глаза. Расчихавшись от пыли, терьер заплясал на полке, отряхивая лапу от паутины и одновременно ловя пастью муху. Та увернулась, ударилась на лету о стекло, но быстро пришла в себя и с жужжанием унеслась прочь.

— Плохо то, что до верха этого глаза я, похоже, не дотянусь, — сказал сам себе Надоеда. — Интересно знать, почему так? Должно быть, белые халаты вытащили что-то важное из моей головы. Иначе, наверное, тут не было бы так пусто! Вот почему я не могу взобраться на самый верх. То ли дело было, когда мой хозяин… когда мой хозяин… был…

Не договорив, Надоеда вздрогнул, вгляделся и перебежал вдоль полки, ища лучшую точку обзора. Он увидел — он был почти уверен, что увидел! — Рауфа и лиса, вместе кравшихся сквозь высокую густую траву слева от него! Да, да, точно! Он не ошибся — вот же они! Рауф, с его ростом, был хорошо заметен, лис же, когда он не двигался, оставался практически невидим.

— Но почему я их не слышу? — удивился Надоеда. — Так, ну-ка, где мои уши? Должны быть где-то по бокам… Знать бы еще, как они выглядят? Впрочем, не важно, по-моему, я чую лиса… Да, его не пропустишь!

Он спрыгнул наземь и пробежал к своему холодному, заткнутому металлической сеткой носу. Все сомнения тотчас отпали! Снаружи действительно находились Рауф и лис! Еще минута, и в дыре показалась морда черного пса, заслонившая собой свет.

— Надоеда! Ты как там? Выбраться можешь? Нет? А ты пробовал?

Вопрос застал терьера врасплох. Что имел в виду Рауф — что его заперли тут? Какая чушь, разве можно кого-то запереть внутри его собственной головы, да еще против воли? Да, но как тогда объяснить, что, сидя здесь, он не мог пользоваться глазами и носом одновременно?

— Ну… Я, собственно… Видишь ли, Рауф…

— Короче, вылазь давай! Да побыстрей, пока белые халаты не нагрянули!

— Нет, Рауф, выйти я никак не могу. Я к тому, что, если я выйду, я снова свихнусь. Сейчас я все тебе объясню. Понимаешь, я…

— Надоеда, прекращай! Нашел время для умствований! Я тут лиса привел, чтобы он тебе показал, как выбраться. Что бы он тебе ни сказал — просто делай это, и все! Если он тебя оттуда не выковырнет, значит, никому это уже не под силу. Давай, слышишь? И побыстрей, ради небесного пса!

Нос Рауфа пропал из виду, и в следующее мгновение на терьера сквозь мятую сетку уставился лис.

— Выходи, старина! И за что этот черный здоровяк так тебя любит? Ты, смотрю, последний ум растерял!

— Послушай, я сейчас все объясню, — сказал Надоеда. — Я никак не могу выйти. Видишь ли…

— Да лезь ты прямо вперед! Ползи вдоль желоба, чудик! Ты в сарае, а это сток, ведущий наружу! Ползи, говорю, олух недоделанный!

И пока Надоеда раздумывал, как доходчивей объяснить друзьям необычайную ситуацию, в которой оказался, лис ухватил зубами проволочную сетку и вытянул ее наружу сквозь отверстие в основании стены. Надоеда тявкнул от боли и изумления, после чего сунул голову и плечи в расширившееся отверстие и попытался вернуть похищенное. Пока он силился выхватить сетку у проворного лиса, где-то в районе его загривка начала открываться тяжелая дверь, через которую внутрь ворвались яркий свет и дуновение холодного воздуха. Вслед за этим затопали мужские ботинки, зазвучали голоса, а еще через мгновение до него долетел слабый, но безошибочно узнаваемый запах белых халатов — тот запах, что исходил от их рук и ужасной, неестественно чистой одежды.

Обуреваемый страхом, Надоеда протиснулся в дыру. Позади раздались торопливые шаги, и человеческая рука попыталась ухватить его за задние лапы. Терьер отчаянно рванулся вперед, напоровшись при этом на что-то острое. Потом он с кровоточащим левым боком вывалился в мокрую траву, и Рауф, взяв его зубами за шкирку, поспешил прочь. Когда они удалились на некоторое расстояние от сарая, Надоеда встал на собственные лапы.

— А теперь — беги, Надоеда, беги, как заяц! А не то задницу оттяпаю!

И они бок о бок рванули через долину в сторону Ульфы. Примерно через полмили, когда псы улеглись передохнуть в облетевших зарослях орешника, к ним присоединился лис. Не проронив ни слова, он сразу занял позицию на высоком, заросшем папоротником пригорке, откуда просматривалась дороги и поля, плавно спускавшиеся к берегу Даддона.

* * *

На въезде в Даннердейл Дигби Драйвер подумал о том, что не помешало бы заправить машину, да и собственный желудок, если на то пошло. Накануне он прибыл в Эмблсайд уже поздним вечером, а сегодня вновь отправился в путь в половине восьмого утра, перехватив весьма символический завтрак, о котором его организм уже успел позабыть.

Общий план, который он себе наметил, состоял в том, чтобы сперва объехать долину, сделав остановку на месте злосчастного происшествия у Кокли-Бека, после чего, составив себе некоторое представление о характере местности, где орудовала таинственная собака (Дигби Драйвер никогда прежде не бывал в Озерном Крае), во второй половине дня отправиться в Конистон и попытать счастья в исследовательском центре — вдруг да удастся разговорить кого-нибудь из сотрудников.

Какой-нибудь другой репортер первым делом позвонил бы директору Ж.О.П.А. и попробовал договориться насчет интервью с официальным представителем центра… но Дигби Драйвер был не таков. Он отнюдь не стремился отослать в «Оратор» материал, полученный из официальных источников, и любая версия случившегося, которую пожелал бы сообщить ему директор, интересовала Дигби Драйвера в самую последнюю очередь. Ему требовалась жгучая, сенсационная история — поди сложи ее из одной лишь неприкрашенной правды… и в особенности той, что сообщается официально! Нужно было дать понять читающей публике, что, во-первых, местное население пребывает в страшной опасности, а во-вторых, что во всем виноваты представители власти, в чьи обязанности входит упреждение подобных ситуаций.

Проезжая по дороге между зеленых полей к югу от Кокли-Бека, репортер с удовлетворением припоминал кое-какие из своих прежних удач. Взять хоть ту заварушку с загрязнением воздуха несколько лет назад. Знатное получилось веселье! Если верить отчету, опубликованному министерством охраны окружающей среды, в начале семидесятых годов воздух над страной в целом оказался чище, чем когда бы то ни было за предшествующие сто двадцать лет. Но после изучения вопроса Дигби Драйвером стало очевидно, что успехи в деле контроля за бытовым задымлением ничтожны, а комиссия химического контроля — безнадежно устаревшее сборище некомпетентных и безответственных бездельников, которое должна смести законодательная реформа, предрекаемая статьями Дигби Драйвера. Никакой реформы, естественно, не последовало, ибо британский закон о контроле за чистотой воздуха и так уже был самым чутким и эффективным в мире и, следовательно, не подлежал совершенствованию. Впрочем, «Оратор» к этому и не стремился. Газетчики преследовали совершенно иную цель, и она была достигнута: тысячи людей были напуганы, расхватывали газету как горячие пирожки и, проглатывая очередную статью, расставались с верой в то, что бюрократия в центре и на местах сумела за минувшие полтора десятилетия облагодетельствовать общество, добившись грандиозных успехов в деле очистки воздуха. А какую удачную страшилку удалось запустить, когда зашла речь об отравлениях свинцом! Вот уж вправду счастливые были деньки для всех пишущих об охране окружающей среды! «И будь я проклят, — сказал про себя Дигби Драйвер, крутя руль, — если в этой самой Ж.О.П.А. не найдется ни одного скелета в шкафу! Только под каким углом лучше это осветить? Развести сопли насчет бедных песиков — или разоблачить вопиющую безответственность? Скорее второе, бедненькими песиками нынче поди кого-нибудь пройми… Черт, где в этой гребаной дыре искать заправку?»

С этим последним ему повезло больше, чем он рассчитывал. Примерно в миле от Ньюфилда (где он чудом не переехал рыжего кота, а также одну из собак Гарри Брайтуэйта) Дигби Драйвер вновь вырулил к Даддону, который с шумом нес к югу вздыбившиеся после паводка свинцовые воды. Машина пересекла мостик — и между придорожными домами замаячили не только явственно узнаваемые колонки бензозаправки, но и сельский магазинчик, наверняка забитый печеньем, шоколадками и сигаретами. Дигби Драйвер вырулил к заправке, остановил машину, прошелся вдоль стены над рекой, осмотрел петроглиф, изображавший лосося, потом нажал на гудок.

Тотчас появилась Вера Доусон и с улыбкой принялась извиняться:

— Простите, что вам пришлось ждать… Я как-то не заметила, что вы подъехали, иначе сразу бы вышла.

— Все в порядке, — сказал Дигби Драйвер, швыряя окурок через каменную стену прямиком в Даддон. — Что за спешка может быть в таком милом местечке? У вас тут такой старомодный шарм, все так тихо, спокойно…

— Ну да, многие именно так и считают, — откручивая крышку бензобака, доброжелательно ответила Вера. — Только, по правде говоря, как раз нынче утром у нас случился небольшой переполох.

— Да что вы говорите? — Репортерский инстинкт тотчас заставил Дигби Драйвера навострить уши. — Какой переполох? Мне полный бак, пожалуйста.

— Началось с того, что рано утром к нам во двор забрались бродячие псы и разворошили мусорные баки, — сказала Вера. — И один из них — определенно тот самый, из-за которого шум на все графство!

— Вот как? А почему вы решили, что это тот самый пес?

— Видите ли, на обоих псах были зеленые пластиковые ошейники. Люди говорят, это значит, что они из того научного учреждения в Конистоне. Одного из них, того, что поменьше, мы поймали и заперли в сарае, и за ним из Конистона приехали молодой джентльмен и полицейский. Они оба еще у нас, на заднем дворе. Одна беда — пес успел удрать прежде, чем они его поймали…

«Не беда, а как раз наоборот, — мысленно поправил ее Дигби Драйвер. — Вот это поворот! Как говорится, с корабля и прямо на бал!»

— О, как неудачно, — сказал он вслух. — Значит, тот молодой джентльмен проделал путь из Конистона впустую? Нет, масло проверять не надо, спасибо… Сколько, говорите, с меня, пять сорок восемь? Вот, держите, пять пятьдесят, сдачи не надо… Спасибо.

В это самое время появились мистер Пауэлл и полицейский. Они беседовали с Филлис, которая, как учтивая хозяйка, вышла проводить их до автомобиля.

— …Ну и если какой-нибудь из них вдруг снова объявится, — как раз говорил полицейский, — если вы их нечаянно заметите, обязательно звоните нам, не стесняйтесь. Всегда лучше позвонить, знаете ли. А самое лучшее, если вы будете не упускать их из виду — по возможности, конечно.

— Да-да, конечно, — кивнула Филлис. — Только, должна вам сказать, я очень надеюсь, что они сюда не вернутся!

Дигби Драйвер шагнул вперед с любезной улыбкой на устах.

— Я тут случайно услышал о ваших проблемах с бродячими собаками, — проговорил он. — Надеюсь, они не причинили вам большого вреда?

— По счастью, нет, — отозвалась Филлис. — Правда, они растащили мусор по всему двору и вообще устроили кавардак, но и только. К тому же эти два джентльмена любезно помогли нам прибраться.

— Полагаю, вам не терпится поскорее отловить этих собак? — спросил репортер у полицейского.

— Еще как, — ответил тот. — Бродячие псы, которые еще и овец режут, — серьезная проблема для наших фермеров. Да тут еще эта ужасная смерть… Такой прискорбный случай.

— Да, действительно. Я в газете читал, — сказал Дигби Драйвер, угощая всех сигаретами. Филлис, Вера и полицейский вежливо отказались — в отличие от мистера Пауэлла. — А вы, как я понимаю, тот самый бедняга из лаборатории, — подставляя мистеру Пауэллу зажигалку, продолжал репортер. — Должно быть, на вас — простите за каламбур — теперь всех собак вешают?

— Ну-у, полностью ни в чем нельзя быть уверенными… — произнес мистер Пауэлл, следуя директорской политике молчания в изложении доктора Бойкотта. — Сначала мне нужно увидеть этих собак, знаете ли. Только тогда можно будет сказать, наши они или нет.

— Разве вы не рассмотрели того, маленького, пока он протискивался в слив? — спросила Вера. — Такой черно-белый терьерчик с ужасным рубцом на…

— Да, только как раз головы-то я и не разглядел, — возразил мистер Пауэлл. — Когда мы открыли дверь, он уже практически вылез наружу.

— На них обоих были зеленые ошейники, — вмешалась в разговор Филлис. — И я представить себе не могу, как собака могла заработать такой шрам на голове, кроме как через… ну… вивисекцию — так это называется? Жуткий видок, я вам скажу, кому угодно станет не по себе…

— Ну, я нисколько не сомневаюсь, что ошейники были зелеными, — несколько торопливо ответил мистер Пауэлл. — Однако, повторяю, мы не можем однозначно утверждать, что именно эти собаки убивали овец, и тем более, что одна из них причастна к тому трагическому инциденту. Возможно даже, что мы вообще никогда этого не узнаем.

Последовала несколько неловкая пауза. Казалось, все ожидали, что мистер Пауэлл скажет что-то еще. И он добавил:

— Я имею в виду, что сначала нам следует отловить этих собак. Только тогда мы доподлинно установим, чьи они и откуда взялись. Разве не так?

— Я вообще-то думала, что научный центр должен знать, пропадали из него какие-нибудь собаки или нет, — заметила Вера, облекая вопрос, витавший в воздухе, в самую вежливую форму. — И если пропадали, то как они выглядели. Кстати, тот второй пес, с которым вы разминулись, — он такой черный, косматый, здоровенный… И свирепый, по-моему!

На взгляд Дигби Драйвера — острый, искушенный взгляд опытного репортера, было очевидно, что мистер Пауэлл, молодой, честный, бесхитростный и несколько недалекий, вот-вот отправится ко дну, если уже не отправился. Следовало немедленно прийти ему на выручку; это было куда полезнее для дела, чем без толку изводить его каверзными вопросами или играть на его смущении.

— Кстати! Я тут кое-что вспомнил, — с улыбкой повернулся он к Вере. — Простите, я не то чтобы хочу сменить тему, просто вы тут упомянули того второго пса, которого мы не успели увидеть. Который свирепый и рычал… Знаете, у меня в двигателе какой-то странный шум появился. Вообще-то я обычно неплохо определяю разные звуки, да и запахи тоже, но тут… — И он посмотрел на мистера Пауэлла. — Не сочтите за труд, послушайте, пожалуйста, что там стучит под капотом. Вы наверняка разбираетесь в этом много лучше меня!

Как он и предполагал, мистер Пауэлл с готовностью ухватился за спасательный круг:

— Да… да, конечно… если смогу. Я, конечно, не специалист по двигателям внутреннего сгорания, но…

— Но уж точно не такой профан, как ваш покорный слуга, — улыбнулся Дигби Драйвер, уводя мистера Пауэлла к «Триумфу», стоявшему у колонки.

Открыв капот, он завел двигатель.

— Вам, поди, уже до смерти надоели бесконечные расспросы, — сказал он, поддавая газу, чтобы их уж точно никто не мог услышать. Двое мужчин склонились над моторным отсеком, так что их головы оказались совсем рядом. — Полагаю, вы стараетесь говорить как можно меньше, верно? И надеетесь, что чертовы псы однажды ночью просто растают во мраке? Я бы на вашем месте точно этого хотел.

— В общем-то, да, — признался мистер Пауэлл. От неожиданного сочувствия и понимания со стороны незнакомца у него сразу полегчало на душе. — Можете представить, каково это — по полдня кататься туда-сюда в полицейской машине раза этак три за неделю, только из-за того, что кто-нибудь заметил бездомную собаку на другом конце Озерного края…

— У провинциальных полицейских небогатое воображение, — сказал Дигби Драйвер. — Кстати, не пойму, с какой стати вас заставляют оправдываться, когда еще никто не доказал, что эта собака — или эти собаки, ведь их, кажется, две? — сбежали именно из вашего центра. По мне, это то же самое, что с пристрастием допрашивать парня, лазил ли он под юбку Мэри Браун, только потому, что она ищет кого-нибудь на предмет установления отцовства. С какого перепугу он должен отвечать, оправдываться и вообще подставляться по полной?

Мистер Пауэлл рассмеялся. Такой остроумный и светский подход к делу ему явно понравился.

— Ладно, что бы там ни было, чертова железяка вроде покамест утихомирилась, — констатировал Дигби Драйвер, указывая на двигатель. — Визит-эффект, знаете ли. Подошел знаток — она и умолкла. А вы, если не секрет, сейчас обратно в Конистон? Дело в том, что я сам как раз туда направляюсь, так что, если у вас нет непреодолимого желания возвращаться в обществе полицейского, буду рад вас подвезти. Вдруг шум снова появится — тут-то вы его и прищучите!

— Но вам точно не придется делать крюк ради меня? — спросил мистер Пауэлл.

Минут через десять, жуя (благодарение Филлис) мятное печенье «Кендал» — точно такое, какое жевали Хиллари и Тенцинг на вершине Эвереста, — Дигби Драйвер с пассажиром промчались всего в нескольких ярдах от того места, где таился в орешнике бдительный лис, и укатили дальше в направлении Ульфы и Бротона.

* * *

— Ну вот убейте меня, чтобы я понимал: почему прямо не ответить, убегали от них собаки или нет? — спросил Джеральд Грей, владелец бротонского «Мэнора». Говоря так, он наливал пинту пива мяснику, мистеру Хатчинсону (которого особенности местного говора давно превратили в Мистручинсона), и заодно цедил полпинты себе. — Достает все это, право слово! Всем прекрасно известно, что по Ситуэйту бродит какая-то псина и режет овец. И никто даже не сомневается, что она удрала из Лоусон-парка. И только сам центр играет в молчанку! Ни тебе да, ни тебе нет! Какого черта, вот что хотелось бы знать?

— Так ты, Джерри, и без них, типа, все знаешь, — ответил Мистручинсон.

Час был еще ранний, так что в пабе гостиницы «Мэнор» — без сомнения, лучшем пабе на свете, — кроме них двоих, больше никого не было. Гладкий пол, выложенный сланцевой плиткой, матово блестел, точно лесное озеро осенью. Только что разведенный огонь набирал силу в великолепном камине восемнадцатого века, а на пушистой ковровой подстилке довольно мурлыкал Страффорд, черный кот Джеральда.

— Стараются, как сейчас говорят, проявлять осмотрительность, — с проницательным видом заметил Мистручинсон. — А проще говоря, задницы свои берегут. Будут помалкивать, пока к стенке их не припрут.

— Думаю, что скоро припрут, — отозвался Джеральд. — Еще овечка-другая, и наши фермеры этот центр штурмом возьмут. Здание сожгут и всем головы срубят… — Он подумал и добавил: — А кое-кому для начала яйца отрежут.

— Так-то оно так, только покамест каждому его собственная овца ближе к телу, — кивнул Мистручинсон. — О чужих у нас не очень-то беспокоятся. Говорят, будто…

— О черте речь, а черт навстречь, — перебил хозяин паба. Он смотрел в окно, выходившее на небольшую уютную площадь — самый центр Бротона. — Если не ошибаюсь, сюда как раз топает один из этих долбаных исследователей! Молодой Стивен Пауэлл, что в Лоусоне работает. Вот только что он тут делает в такую рань?

…Дигби Драйверу не составило большого труда уговорить мистера Пауэлла заскочить в Бротон и быстро промочить горло, прежде чем возвращаться к служебным обязанностям. Так что минутой позже репортер вместе с попутчиком действительно вошел в паб, пожелал Джеральду доброго утра и заказал две пинты пива.

— Целую пинту? А не рановато? — засопротивлялся было мистер Пауэлл, впрочем, без особого энтузиазма.

— Ой, как-то я не подумал, — улыбнулся в ответ газетчик. — Ладно, их уже принесли, и, я думаю, они нам нисколько не повредят.

— О’кей, только мне потом надо будет бежать к моим моргающим кроликам, — сказал мистер Пауэлл. — Ну, поехали!

— Будем, — отозвался Дигби Драйвер.

— Доброе утро, Джеральд, — сказал мистер Пауэлл между первым и вторым глотками, здороваясь таким образом с хозяином заведения чуть позже, чем диктовала вежливость. — Как живется-можется?

— Грех жаловаться, — отозвался Джеральд. — А вы как? Все ли хорошо в родовом замке? Супруга в порядке?

— Все чудесно, спасибо.

— А как Стефани? — спросил Джеральд, и на сей раз в его голосе прозвучала искренняя забота.

— Она… ну… вообще-то особых перемен не заметно, — ответил мистер Пауэлл.

От Дигби Драйвера не укрылось, как разом потускнело лицо молодого ученого, хотя тот и постарался не слишком обнаруживать свои чувства. «Что еще за Стефани? — гадал репортер. — Больной ребенок? Невестка-инвалид?» Непревзойденный специалист по наблюдению и использованию человеческого горя, он тотчас подметил этот маленький эпизод и сохранил в памяти — на всякий случай. Вслух он спросил:

— Так вы, значит, говорите, что псы долго бродили из помещения в помещение, но до сих пор непонятно, каким образом они выскользнули наружу?

— По крайней мере я был бы счастлив это узнать, — ответил мистер Пауэлл. — Ведь не в дым же они обратились, вылетев через трубу?.. Впрочем, бог с ними, честно вам скажу, не хочется тратить остаток такого славного утра на разговоры об этих кабсдохах. И так уже из-за них уйма хлопот!

— А по мне, это форменное безобразие, — сказал Дигби Драйвер. — С какой такой стати вас сделали крайним в этой истории? Прямо как в том анекдоте про старушку и попугая в общественном туалете… Слышали, конечно?

Как выяснилось, никто этого анекдота не знал, и газетчик немедленно осчастливил им благодарную аудиторию. Джеральд сразу вспомнил шутку о двух шахтерах и корове, и мистер Пауэлл скоро пришел к выводу: поскольку никто в Лоусон-парке понятия не имеет, сколько времени потребует его пребывание в Даннердейле вкупе с обратной дорогой, было бы глупо покидать столь приятное общество и торопиться на службу. В итоге он заказал еще три пинты пива, в том числе и для Мистручинсона, после чего оплатил и четвертую — для Джеральда. Такое уж это место — паб при гостинице «Мэнор». Стоит туда зайти — и выйдешь не скоро.

* * *

Ощущение потери и одиночества окутало сознание Надоеды, словно туман, затянувший холмы. И, как из серой пелены тут и там выглядывают незыблемые вершины, так и для него во мгле маячили отдельные вещи, которые он знал совершенно точно. Его хозяин был мертв. Сам он свихнулся. Люди разрушили естественный мир и устроили вместо него пустыню. А он вновь потерял свою ненадолго обретенную голову, зато способность ненамеренно причинять смерть окружающим так и осталась при нем.

Но откуда он обозревал эти ориентиры? Как связаны они между собой, вздымаясь посреди неведомой страны, окутанной непроницаемой пеленой неопределенности и смятения — то есть там, где находился он сам? Ответов на эти вопросы Надоеда не знал.

Он неподвижно лежал под сенью облетевшего орешника, у корней такой же голой бузины, и лишь изредка задирал голову к пасмурному небу и коротко подвывал, незамедлительно умолкая, как только его одергивал бдительный Рауф.

— Какого здравого смысла ты ждешь от пса, которого только что вытащили силком из его собственной головы? — раздраженно воскликнул он наконец. — Оставил бы ты меня там, и дело с концом!

— Оставили бы, и был бы ты, старина, не в голове, а во Тьме, можешь не сомневаться, — сказал лис. — Думаешь, те ребята дали бы тебе хоть один шанс? Сам поразмысли! — И рыжий охотник повернулся к Рауфу. — Надо нам поскорее отвести болящего в какое-нибудь логово, а то его сорочья расцветка любому в глаза бросается! И головой он сильно ударенный…

— Надо-то надо, только сейчас ведь светло, нас сразу увидят! Разве не ты нас учил? — удивился Рауф. — Нужно дождаться темноты.

— Хорошо, а до тех пор как ты ему глотку собираешься затыкать? — ядовито поинтересовался лис. — Сколько на него ни рычи, он так и будет тявкать и тявкать, пока все фермеры на расстоянии пяти миль вокруг сюда не сбегутся. Надо как можно быстрее уходить в Браун-Хо. Прямо сейчас, старина!

Рауф все не верил своим ушам.

— Средь бела дня?..

— Именно, приятель. Разве что ты решишь прямо тут его бросить… Вот и я про то же. Надо его под землю поместить, чтобы никто этих воплей не слышал. Двигаем, короче! По мне, он должен дойти.

— А как же река?

— Делать нечего, поплывем. Тут нигде до самой Ульфы мостов нет.

Даддон пришлось переплывать возле береговых обрывов Хай-Килня. Рауф отчаянно стиснул зубы, одолевая подступавший ужас, но все-таки вошел в бурную, быстро мчавшуюся воду и проплыл целых двадцать ярдов, прежде чем его лапы снова ощутили каменистое дно и в несколько сильных толчков вынесли кобеля на другой берег.

Четвероногие странники полагали, будто никто их так и не заметил, но тут они ошибались. В полутора сотнях ярдов ниже по течению закидывал удочку на проходящую форель Боб Тейлор, самый искусный рыболов в долине. Облавливая плес между церковью Ульфы и мостом Холл-Даннердейл, он заметил черно-белую спину Надоеды, переплывавшего реку следом за лисом. Другое дело, что минуту спустя Боб подцепил на крючок рыбку в добрых три четверти фунта, так что все посторонние мысли разом вылетели у него из головы. Но позже он вспомнил о том, что увидел в реке.

* * *

— Слышь, Стив, старина… но разве у тех псов… чтоб их… хватило бы сил овцу завалить и тем самым навести столько шороху в ваших местах? — спросил Дигби Драйвер. Он крепко держался за перила и оглядывался через плечо на мистера Пауэлла. Они осторожно преодолевали головоломную лесенку, что вела на задний двор «Мэнора», где помещалась весьма актуальная после пива мужская уборная.

— Об этом мне трудно судить, — ответил мистер Пауэлл. — Один из них вообще-то еще та тварь… зверюга! Никто к нему подойти не мог, все боялись, даже старик Тайсон…

— Тайсон? Это работник вивария?

— Ну да. Он их кормит, чистит клетки и всякое такое. Я всем говорю, что он знает о происходящем в Лоусон-парке больше других, ведь он со всем зверьем управляется, если ты понимаешь. Он должен помнить, кто и для чего какую зверюшку использует. Все остальные, кроме, может быть, директора, разбираются только в своих проектах… Нет, точно тебе говорю, семь-три-второй в самом деле был опасным животным. На него, перед тем как забрать на опыты, всегда надевали намордник…

— А что за опыты были? — спросил Дигби Драйвер.

— Да вроде тех, что проводит американец Курт Рихтер в медицинской школе при Институте Джона Хопкинса в Балтиморе… Как оно бишь… Ага: «Феномен внезапной смерти у животных и человека». Слыхал когда-нибудь?

Как водится у молодых ученых, с головой погруженных в узкоспециальные разыскания, мистер Пауэлл склонен был забывать, что непричастные к ним граждане зачастую не знают даже фундаментальных основ.

— Боюсь, не слыхал, — сказал репортер. — Это не по моей части.

Они вернулись во двор, и мистер Пауэлл, заложив руки в карманы, прислонился к стене сортира.

— Поясню, — сказал он. — Рихтер помещал диких и домашних крыс в сосуды с водой, где те плавали, пока не утонут. При этом он обнаружил, что некоторые из них погибают очень быстро и безо всяких видимых причин. Один малый по фамилии Кэннон еще раньше предположил, что такое происходит в силу психогенных причин. То есть страх вызывает гиперстимуляцию симпатической нервной системы, ведет к выбросу адреналина в кровь, учащению сердцебиения, сокращению сердца и так далее. Так вот, Рихтер установил, что причина заключается не в страхе, а в чувстве обреченности, из-за чего происходит гиперстимуляция не симпатической, а парасимпатической системы. Соответственно, нашего семь-три-второго начиняли всякими препаратами вроде атропина и нейролептиков, проводили резекцию надпочечников и щитовидной железы — ну, ты понимаешь. И при этом много раз погружали в воду, топили, вытаскивали и откачивали — и в результате у него развилась совершенно чудовищная резистентность, основанная на условно-рефлекторном ожидании, что его опять вытащат. На него уже не действовали обычные психогенные факторы; напротив, он демонстрировал чудеса выносливости… очень, очень интересная серия опытов. Вообще занятная это штука — надежда, уверенность, — заметил мистер Пауэлл несколько нравоучительно. — Кстати, у бездомных собак они выражены намного слабее. Дикие животные… и, если уж на то пошло, представители примитивных цивилизаций… существа, ведущие по определению рискованную жизнь… в общем, они менее устойчивы к страху и стрессам, чем одомашненные животные. Странно, правда?

— А что представляет собой второй беглец? — спросил Дигби Драйвер.

— Ну, с ним я не работал. К хирургии я не имею касательства… и, наверно, не буду, пока не кончится испытательный срок. Но я ни за что не поверил бы, что этот пес до сих пор еще жив, не убедись я своими глазами в обратном нынче утром. Что уж говорить об убийстве овец! Этот пес подвергся очень серьезной операции на мозге…

— На какой предмет? — спросил репортер, пока они шли через «Мэнор» к площади, где стоял автомобиль.

— Там, насколько мне известно, тоже речь шла о воздействии на психику, — ответил мистер Пауэлл. — Поэтому им и понадобилась взрослая, совершенно домашняя особь. За этого пса заплатили кругленькую сумму какой-то бабе из Далтона.

— С чего это она вдруг решила расстаться с питомцем?

— Да он, по сути, и не ее был. Кажется, изначально он принадлежал ее брату, жившему в Барроу, и каким-то образом стал причиной его… гибели, по-моему, под колесами грузовика. Вот сестра и не захотела держать пса у себя. Исключительная ситуация, согласись. Обычно-то люди, ясное дело, не слишком охотно отдают своих домашних любимцев для опытов… Зато и операцию ему сделали, без преувеличения, новаторскую. Можно сказать, что-то вроде лейкотомии[54]… хотя нет, сравнение некорректное. Не буду врать, там все очень сложно, а я в этой области не специалист. Суть в том, что в мозгу у собаки должна была стереться грань между объективным и субъективным. Жаль, теперь мы вряд ли узнаем, получилось у них или нет.

— А что это могло дать на практике? — спросил Дигби Драйвер. Нажав на газ, он вырулил с площади, и машина устремилась вверх по склону холма в сторону Конистонской дороги.

— Насколько мне известно… Ы-ы! — Мистер Пауэлл рыгнул бродившим в нем пивом, наклонился вперед и сосредоточенно нахмурился, подбирая наглядный пример. — Скажем… Ты читал такую книжку — «Хапуга Мартин» Голдинга? Того, который «Повелителя мух» написал?

— «Повелителя мух» читал, а вот про другую даже не слышал.

— Там главный герой вроде как умер, типа утонул в море, и попал на тот свет. Там он оказывается в чистилище и только тем и занимается, что путает объективное с субъективным. Он думает, что все еще жив и борется за выживание на скале в Атлантическом океане, хотя на самом деле все это — лишь иллюзия. Даже скала — просто ментальная проекция, повторяющая форму одного из коренных зубов у него во рту. Не удивлюсь, если у прооперированной собаки примерно такие же завихрения… Представь, что у нее пошли ассоциации — ну, скажем, кошек с запахом одеколона. Тогда она может начать обращаться с неодушевленным объектом, с какой-нибудь парфюмерной коробочкой, точно с живой кошкой. А предметы и явления реального мира, наоборот, может счесть порождениями своей мысли… Мне с ходу не придумать примера, но суть, я думаю, ты уловил?

— До чего захватывающая у вас, должно быть, работа, — сказал Драйвер. — Так, здесь прямо? И теперь пока не упремся?

— Точно. До самого Конистона. Слушай, ты так меня выручил…

— Да ни в коем случае. Я же говорю, я и сам туда собирался. А работа у вас и правда жутко интересная. Опыты разные… исследования, открытия…

— На самом деле большей частью сплошная рутина. Скажут тебе — давай полу-элдэ, и вперед…

— Полу-элдэ?..

— Полулетальная доза. К примеру, захотел ты — или кто-то другой — выбросить на рынок новую губную помаду, или пищевую добавку, или что-нибудь еще. Обращаются к нам, мы берем группу животных и впихиваем им, насильно, конечно, энное количество этого вещества, пока не выясним дозу, от которой половина из них умирает в течение двух недель.

— А зачем? Разве не бывает, что новый продукт совсем не токсичен?

— Без разницы. Все равно впихиваем и впихиваем, пока не достигнем полу-элдэ. Животные могут умереть от патологии внутренних органов или изменения уровня кислотности… причин масса. На самом деле заниматься этим — скука смертная, но наш центр создавали в том числе и для этих целей. Все во благо человека, как говорится… Косметика должна быть безопасной, иначе какой дурак станет ее покупать?

— Полагаю, — сказал Дигби Драйвер, — есть же какая-то компенсация — я имею в виду, не для зверюшек, а для сотрудников? Что-нибудь реально интересное? Ну, там, разработки для вояк, всякие сверхсекретные проекты… То, про что потом статьи с крупными заголовками пишут? Ладно, о’кей, не отвечай, это я так. — И репортер широко улыбнулся. — Можете хранить молчание, как говорят в суде… Не стоит разглашать нечто такое, что я могу пересказать суровым ребятам в дождевиках, которые с мрачными физиономиями ожидают меня на Хэмпстед-Хит…

— С этим к Гуднеру, пожалуйста. Тот еще тип! Не удивлюсь, если он в свое время был одним из этих… в дождевиках. Он по рождению немец. И работал в Германии в конце войны… на немцев, я имею в виду. Он и сейчас занимается чем-то секретным, это я точно знаю. Что-то связанное со смертельными болезнями, а платят ему военные. Они практически держат его под замком — по крайней мере, его лабораторию. И уж с ним-то о работе не поболтаешь… Зато и платят ему три мои зарплаты, я так думаю, — добавил он несколько непоследовательно.

— Отпуск-то хоть большой у тебя? — спросил Дигби Драйвер, очень хорошо знавший, когда на жертву следует поднажать, а когда надо умерить свое любопытство. — Так, куда это мы заехали? Это Торвер?.. Чем ближе к Конистону, тем безлюдней становится, или я не прав? Ну и отлично, можно лишний раз остановиться отлить…

* * *

— «Смерть в результате несчастного случая», — процитировал Роберт Линдсей. — Вот и все, что ему удалось нарыть. Верно, Деннис? Что скажешь?

— Мог бы нарыть и самоубийство, если бы мозгов хватило, — отозвался Деннис.

— По уликам — ни в коем случае. Там ничто не свидетельствовало о самоубийстве. Если этот, как его, Эфраим умирает один-одинешенек от ружейного выстрела, стоя возле своего автомобиля, все сомнения следует трактовать в его пользу! А было ли хоть что-то, что свидетельствовало бы о его склонности к самоубийству? Нет, не думаю, чтобы коронер ошибся! Как ни крути — несчастный случай выходит, Деннис! Ясно как божий день!

— А говорил твой коронер что-нибудь про собаку? — спросил Деннис.

— Ни единого словечка.

— Но этот блохастый там точно был так или иначе замешан! Типа это пес его застрелил, вот оно как!

— Ты имеешь в виду, что собака нажала на крючок, и ружье выстрелило?

— Да. Вот именно. Ты же сам говорил, Боб, пса видели, когда он удирал вверх по склону, словно за ним черти гнались!

— И что, прикажешь коронеру в бумаги это записывать? Да если и считать это свидетельством — что, от этого смерть бедняги перестанет быть несчастным случаем? Собака — это такая же случайность, как слишком легкий спусковой крючок или что-то еще.

— Все так, Боб, но если бы он приплел к делу собаку, тогда полиции или кому там еще приказали бы немедленно разыскать ее и пристрелить. А так, как оно все обернулось, — ну и чего мы достигли по сравнению с тем, что было вначале? Того и гляди, сегодня у тебя еще пару овец зарежут, а у меня на следующей неделе — аж трех. И ни одна чиновная сволочь от кресла задницу не оторвет! Научный центр никто не трогает — и центр пальцем не шевелит, делая вид, что он ни при чем. И действительно, чего им бояться?

Воцарилось молчание. Роберт посасывал навершие своего посоха, обдумывая ответ. Деннис раскурил сигарету и бросил погасшую спичку через голову своей овчарки в высокую траву под стеной.

— Похоже, я знаю, кто может притянуть их к ответу, Деннис, — проговорил наконец Роберт. — Притянуть так, что они нипочем не открутятся.

— Ты что, про нашего депутата в парламенте? — спросил Роберт. — Да он же не…

— Нет, я не про него. Я журналюг имею в виду. Ты, к примеру, «Лондонский оратор» вчерашний читал?

— Не, я его не читаю. А вчера я припозднился из Престона и…

— А я вот прочел. И знаешь что? Они к нам сюда репортера аж из самого Лондона выслали. Специального корреспондента, чтобы он все наши заморочки как есть осветил и разобрался в них до самой первопричины. А запустила все это дело смерть мистера Эфраима. И фамилия этого мужика Драйвер. Умный, говорят, остро пишет. Короче, дело свое знает.

— Ну и где он, коли так? Что-то никого пока не видать.

— Конистонский полисмен нынче ездил к сестренкам Доусон, ну, ты знаешь, — сказал Роберт.

— Ну?

— Ну так вот. С тем полисменом ездил один малый из центра в Лоусон-парке. Там у девчонок порылись на заднем дворе две собаки, обе в зеленых пластиковых ошейниках. Филлис поймала ту, что поменьше, закрыла в сарае и позвонила в полицию. Только собака выскользнула сквозь сток, и парень из центра не успел ее схватить. Это я к тому, Деннис, что полиция уже землю роет. Ты скажи им, что тебе есть что рассказать этому Драйверу, — они его мигом сыщут.

— Да уж, у меня есть много чего ему рассказать, — проворчал Деннис.

* * *

Утро занялось ясное и безветренное. Высоко в небе плыли облака, такие редкие и прозрачные, что солнечные свет и тепло беспрепятственно проходили сквозь них. В густом вереске было уютно, словно в собачьей корзинке. Забравшись на самую макушку Коу, Рауф валялся на солнышке, покуда его лучи не выгнали из лохматой шубы всю сырость холодных волн Даддона. Несколькими ярдами ниже, у россыпи камней, играли Надоеда и лис, возясь, точно два щенка, с давно обглоданной костью. Лис, впрочем, не забывал об осторожности и время от времени вскидывал голову, оглядывая пустынные склоны, простиравшиеся к западу и востоку.

— Эй, приятель, что случилось? — спросил он, когда Надоеда вдруг оставил кость и уставился на запад, принюхиваясь и насторожив уши. — Тебе что, опять поплохело? Никак обратно в собственную голову решил провалиться?

— Нет, лис, со мной все в порядке… Рауф! Эй, Рауф!

— Э-э-э, старина, ему не до тебя — он шкуру сушит. Да говори же толком, что такое? Увидел что-то внизу?

— Очень-очень далеко, лис. Смотри… такое темно-синее, и это не небо! Что-то вроде огромной раны между землей и небом! Похоже, кто-то вскрыл вершину холмов, но почему кровь течет… синяя?

— Нет, ты явно еще не отошел от того припадка в сарае. Куда ты смотришь?

— Во-он туда. Между теми вершинами.

На расстоянии десятка миль от них, отчетливо различимая в прозрачном, пронизанном солнцем воздухе, между далекими вершинами Хеск-Фелл и Уитфелл пролегла вдоль горизонта полоска цвета индиго.

— Там? Да это же море! А ты и не знал? — Надоеда вздрогнул, и лис добавил: — Ну не овечья же задница.

— Нет, не знал, — проговорил фокстерьер. — Море? А что это такое? Место такое? Это его мы чуем, когда ветер становится словно чей-то мокрый язык?

— Точно, старина. Соль и водоросли. И вода — жуткая уйма воды! И еще там бывают волны.

— Значит, мы не сможем там жить? — спросил Надоеда. — Оно выглядит таким… ну… мирным, что ли. Не могли бы мы уйти туда и там поселиться?

— Осла в перьях когда-нибудь видел? — коротко бросил лис и, покинув Надоеду, юркнул между скалами туда, где проснувшийся Рауф ловил оживших на солнце мух.

Оставшись один, фокстерьер продолжил смотреть на далекую каемку темной синевы. Вода? Неужели там и вправду вода? Эта мирная полоска у подножия неба?.. Обрамленная с двух сторон вершинами высоких холмов, она казалась такой твердой, гладкой и неподвижной. Но она была очень далеко. Гораздо дальше распадка между холмами и значительно глубже, в разверстой ране земли.

— Думаю, его можно вернуть на место, — размышлял вслух терьер. — Оно не должно быть так открыто, и все-таки оно еще там, хотя я этого и не ждал… Надо его снова закрыть, и тогда я, вероятно, поправлюсь. Но дотуда так далеко… Если бы меня нынче утром не вытащили из моей головы, я бы, наверное, придумал, как туда добраться. Но кто мог знать, что оно все еще там?..

Надоеда закрыл глаза, и соленый ветер, налетавший неровными порывами, принялся ворошить траву, напевая едва слышную песенку, меж тем как слабые запахи набегали на него и отступали, точно морская волна.

— Если бы я только мог собраться с мыслями, — пробормотал фокстерьер. — Но что-то спать охота. День длинный выдался, и ночь будет длинной… или что-то в этом роде… А до чего трава под ветром плавно качается! Точно мышиные хвостики…

И Надоеда, успокоившись, забылся сном, пригревшись на позднем ноябрьском солнце.

* * *

«Филлис Доусон, владелица местного магазина, не далее как вчера испытала настоящее потрясение, — выстукивал на своей пишущей машинке Дигби Драйвер. За последние несколько лет он практически не брал в руки ручку, кроме тех случаев, когда требовалось расписаться. — Что же произошло? Оказывается, ее мусорные бачки подверглись налету этаких новомодных коммандос — двух таинственных псов, которые с некоторых пор повадились играть в кошки-мышки с рассерженными фермерами мирной, овеянной духом старины долины Даннердейл, что в Ланкашире, в самом сердце воспетого Вордсвортом Озерного края. Таинственная смерть Дэвида Эфраима, менеджера фирмы готового платья (его нашли застреленным возле собственного автомобиля в довольно уединенном месте долины, называемом Кокли-Бек), случилась как раз в то время, когда фермеры прочесывали окрестные склоны в поисках четвероногих налетчиков. Полагают, что этот трагический случай стал очередным звеном в цепи событий, которую предстоит распутать, чтобы добраться до первопричины всех бед. Откуда взялись эти таинственные псы и где они могут скрываться? Бдительность и находчивость Филлис, к сожалению, не принесли ощутимого результата: Стивен Пауэлл, сотрудник Центра животной опытно-научной и прикладной апробации, расположенного в Лоусон-парке, спешно одолел восемнадцать миль, дабы опознать захваченную собаку и вернуть ее в надлежащее место, однако прибыл слишком поздно и не успел воспрепятствовать побегу животного, которое было заперто в сарае мисс Доусон. Действительно ли эти хвостатые робин-гуды представляют угрозу для общества (на чем горячо настаивают местные фермеры) — или же все обвинения в их адрес беспочвенны? Что, если у них есть алиби? Наверняка утверждать невозможно, поскольку никто не знает, где они находятся… Вот таким вопросом задается нынче весь Озерный край, в то время как я продолжаю свое расследование в маленьком сумрачном городке Конистон, где когда-то жил знаменитый викторианец Джон Рескин».

«В качестве основы первой статьи сойдет, — решил Дигби Драйвер, перечитав напечатанное. — Захотят сделать длиннее — дольют воды прямо на летучке. Реальную связь собак с Лоусон-парком прибережем до завтра. Может получиться замечательно! Сенсационное разоблачение на глазах у всего изумленного мира: „Почему от нас скрыли правду?“ и тому подобное. Вопрос в том, что конкретно удастся предъявить этому центру. Нам известно, что оттуда смылись два пса, и, благодаря миляге Стивену, дай ему бог здоровья, знаем также, как они выглядят и в каких экспериментах использовались. Еще можно утверждать — почти наверняка, — что именно эта парочка рылась в мусорке у мисс Доусон. Вот только читателя этим не зацепишь. Нужно выяснить, вправду ли именно они резали овец и, самое главное, имеют ли они отношение к гибели Эфраима. Необходимы неопровержимые свидетельства вопиющей безответственности лиц, призванных служить благу общества».

— Приди, о безответственность, приди на смертный бой, — весело запел репортер. — Попомни сэра Айвора, что платит нам с тобой. Чтоб газетенку брал народ и каждый день читал, из-под земли нароем мы какой-нибудь скандал…

Запнувшись, Дигби Драйвер глянул на часы. «Десять минут до открытия, — продолжил размышлять он. — Ну, пока грех жаловаться. Признаться, никак не ожидал, что мне с порога так повезет. Едва прибыв в Даннердейл, наткнуться на собак, а потом на рубаху-парня Пауэлла, приехавшего за ними!.. Тем не менее материал еще не хватает читателя за глотку и не приковывает намертво к первой полосе — а именно этого надо добиться, так или иначе. Но у нас еще есть Тайсон. А там и Гуднер… Да, Гуднер… надо бы покопаться — кем он окажется, если как следует поскрести? Надо будет Симпсона задействовать…»

Он вышел на улицу и не спеша двинулся в сторону «Короны». Сквозь мягкие предзимние сумерки моросил дождик, а с ближних холмов наплывали запахи осеннего леса. В просветах между домами виднелось далекое озеро — серое, тускло поблескивавшее, точно кожа угря, пространство, которое было живым и подвижным. Как будто отражало бессчетные жизни, проведенные на его берегах, — ничем не примечательные, лишенные ярких событий и давным-давно канувшие, подобно осенним листьям и ягодам, в холодную глубину времени… откуда они продолжали оказывать свое тайное влияние на ныне живущих. В садиках еще виднелись бронзовые хризантемы, из окон сквозь красные занавески проникал свет, из увенчанных колпаками труб отчетливо тянуло дровяным дымком. Вот, меняя скорости на подъеме, проехал фургон. Отдалился рокот мотора, и снова стало слышно непрестанное журчание воды, — так распрямляется вереск, примятый лошадиным копытом. Где-то часы пробили шесть вечера, залаяла собака, ветер перекатил по гравию брошенный кем-то бумажный пакет, и со стенки на стенку перелетел черный дрозд, направлявшийся на ночевку.

«Ну и дыра, — думал Дигби Драйвер, переходя по мостику через ручей Черч-Бек. — Интересно, много ли тут читателей „Оратора“? Ничего, скоро прибавится».

Войдя в бар-салон[55] «Короны», он заказал себе пинту пива и разговорился с барменом.

— Полагаю, — сказал он, — вы не слишком переживаете из-за того, что зимой становится маловато работы? Небось летом, в сезон отпусков, дух перевести некогда?

— Это да, — отозвался бармен. — Иной раз народ как набежит — сущее убийство! В июле-августе прямо с ног сбиваешься. Зато дело хорошо идет, так что есть за что бороться.

— Ну а зимой, — продолжал газетчик, — у вас, должно быть, в основном одни постоянные посетители? Из местных? И кейтерингом, поди, меньше заниматься приходится для всяких приезжих?

— Приезжих всегда пара-тройка найдется, — ответил бармен. — Мы к середине дня обычно готовим некоторое количество горячей еды, но, конечно, не в таких масштабах, как летом. Хотя бы потому, что зимой у нас ни единого американца не встретишь.

— Да, я тоже заметил, — сказал Драйвер. — Но хоть эти высоколобые из Лоусон-парка к вам ходят? Бизнес поддерживают?

— Вообще-то не очень, — пожал плечами бармен. — Кое-кто из них время от времени заглядывает пропустить кружечку, но постоянными клиентами их не назовешь. Понятное дело — ученые! — И улыбнулся: — Они там небось считают, что спиртное существует для того, чтобы держать в нем внутренности.

— Ха-ха-ха, метко сказано, — поддержал шутку репортер. — Это вы в точку, они такие… Наверное, всякими изобретениями там занимаются, передовыми проектами? Чего доброго, и военными заказами не брезгуют, бактериологическое оружие и прочее… Как вы тут, не нервничаете от такого соседства? Только подумать: вырвется оттуда что-нибудь этакое — да накатит на городок… Брр!

— Ну, примерно об этом и говорилось на публичных слушаниях, когда утверждали проект, — кивнул бармен. — Те, которые возражали, так, помнится и говорили, что обязательно возникнет некоторый риск заражения. Правда, покамест у нас в этом плане все тихо. Я, правда, краем уха слыхал, будто там и вправду есть секретные отделы, куда посторонним ходу — ни-ни. Только те допускаются, кто там работает.

— Вот вы сказали, и я кое-что вспомнил, — сказал Драйвер. — Вы, случайно, не знаете человека по фамилии Тайсон?

Бармен хихикнул.

— Знаю, — сказал он. — Штук сорок. Понимаете, у нас в Озерном крае из каждых троих двое — Тайсоны, а остальные — Биркетты.

— Я имею в виду того Тайсона, что в Лоусон-парке работает.

— A-а, так вы про старика Гарри? Как же, как же! Еще бы мне его не знать! Он там убирает за зверьем, кормит и все такое. Наверное, попозже здесь появится. Почти каждый день за своей пинтой приходит. А вы переговорить с ним хотели?

— Так я, понимаете ли, репортер из газеты. Статью пишу об английских научных центрах с точки зрения обычных людей, ну, вроде вас или меня. Так что простой живой дядька вроде этого Тайсона — как раз тот, кто мне нужен. А ученые как начнут сыпать терминами — читатель газеты не поймет в их галиматье ни слова!

— Ух ты, — заулыбался бармен, которому слова Драйвера (на что и был у того расчет) определенно польстили. — Если вы чуток посидите, я дам вам знать, когда он придет. Он будет там, в общем баре, я вам его покажу.

— Спасибо большое, — сказал Дигби Драйвер. — Вот повезет сегодня человеку!

* * *

— Мистер Тайсон, я, как и вы, человек дела. И верю в то, что лучше всего излагать свои мысли просто и прямо. Мне нужна для моей газеты информация о сбежавших собаках, и я готов за нее заплатить. Не вижу смысла торговаться — вот деньги. Можете пересчитать. И, естественно, там не будет ни слова о том, что вы что-то мне сообщили. Я даже фамилии вашей не упомяну. Просто расскажите мне все, что вам известно об этих псах, и денежки перекочуют в ваш кошелек, а я тотчас забуду, что они вообще у меня были.

Двое мужчин уже успели покинуть «Корону» и перебрались в домик Тайсона, где и сидели теперь возле огня в гостиной. Миссис Тайсон возилась на кухне, и дверь туда была плотно притворена.

Дигби Драйвер внимательно слушал рассказ смотрителя вивария о семь-три-втором, восемь-один-пятом и об их побеге. Рассказ этот вполне соответствовал информации, полученной репортером поутру от мистера Пауэлла, а кое в чем и дополнял ее.

— То есть вы совершенно уверены, что собаки пропутешествовали по всему виварию из конца в конец? — спросил репортер.

— Еще как уверен, — кивнул Тайсон.

— Почему?

— Во-первых, они перевернули клетку с мышами в отделе беременностей, и один из псов, похоже, порезал о стекло лапу. Пятна крови тянулись до отделения с морскими свинками в самом дальнем конце. Я, конечно, все там подтер…

— Но вам по-прежнему неизвестно, каким образом они покинули здание?

— Не-а.

Дигби Драйвер пожевал карандаш. Его бесило, что самая важная подробность (какой бы в итоге она ни оказалась) упорно ускользала от него.

— А много ли вам известно о работе доктора Гуднера? — задал он неожиданный вопрос.

— Да ничего, по сути, — без промедления ответил Тайсон. — Про его проекты что-то знает только он сам, ну и директор, конечно. У него особая лаборатория, вечно запертая. Мне там делать нечего, я туда и не суюсь…

— А какие-нибудь предположения насчет того, что там, у вас есть?

Тайсон довольно долго молчал. Разжег трубку, пошуровал в камине кочергой, подбросил угля. Дигби Драйвер молча смотрел в пол. Тайсон встал, взял со стола свою шляпу, повесил на деревянный гвоздь за дверью. Репортер даже головы не поднял.

— Там… оборонка, в общем, — наконец выговорил Тайсон.

— Откуда вы знаете?

— Гуднер как-то велел мне убрать тушки использованных животных, и я случайно увидел письмо у него в руках. Оно было на бланке министерства обороны, и на нем красным цветом было оттиснуто «Секретно». Вот так вот.

— А больше вы ничего не успели заметить?

— Нет, ничего.

Последовала новая пауза. Ум матерого журналиста работал наподобие стаи гончих псов, вынюхивающих след.

— А где конкретно находится секретная лаборатория доктора Гуднера?

— В раковом блоке, — ответил Тайсон. — Только она выгорожена, и туда ведет отдельная дверь.

— Собаки могли туда забраться? Пока разгуливали по виварию?

— Нет, туда — точно не могли, ни под каким видом. Зато в самом раковом блоке потоптаться успели.

— А как вам кажется, почему лаборатория Гуднера помещается именно там? Какая причина?

— Понятия не имею, — сказал Тайсон. — Разве только то, что там крысы. Всех крыс, что нужны для опытов, держат в одном месте. Только черных — отдельно от серых, ну а так — в общем крысятнике.

Дигби Драйвер внезапно встрепенулся, но быстро сдержал свой порыв. Он нагнулся почесать лодыжку, выпрямился, посмотрел на часы, зажег сигарету и убрал пачку в карман. Небрежно взял в руки пепельницу и притворился, что изучает рисунок.

— И много черных крыс у Гуднера в дело идет? — спросил он как бы ненароком.

— Да у него не одни черные, серые тоже… Но в основном черные.

— Других животных не использует?

— Иногда — обезьянок. Вот уж с кем возни не оберешься…

— В самом деле? А почему?

— Всякий раз, как ему требуется обезьянка, ей нужно проходить полную дезинфекцию. Он сам говорит — дескать, никаких исключений и послаблений. Пускай она какая угодно чистая, ему без разницы. Дезинфицируй с головы до пяток, и все тут. Внутрь к себе забирает только полностью стерильную.

— А с крысами этого делать не заставляют?

— Нет.

— Ну что ж, — подытожил Дигби Драйвер. — Спасибо большое, мистер Тайсон. Я никому не расскажу о нашей беседе, и вы тоже, пожалуйста, не рассказывайте. Еще раз спасибо, вы очень мне помогли, очень… Спокойной ночи!