— Auf der Heide bluht ein kleines Blumelein…

— Und das hei?t: Erika, — нестройно подхватили две палаты, шлёпая босыми ногами.

— Веселее! — потребовала фройлен Зибих.

И Димка вместе со всеми заорал громче:

— Hei? von hunderttausend kleinen Bienelein!

Хорошо, коридор кончился.

В столовой было светло, зябко и серо, шумели вентиляторы и пахло прогорклым маслом. Два длинных стола тянулись от одной стены до другой, на столах были расставлены подносы с алюминиевыми мисками и жестяными кружками. Над стойкой-прилавком, за которым на плите теснились большие кастрюли с кашей и компотом (они так и были подписаны), висел рейхс-флаг, а по сторонам от него алели трафаретные буквы, складываясь в слова. Первый лозунг гласил: "Каждый час думай о благе Германии!". Второй был длиннее: "Хочешь стать гражданином Империи — поступай, как гражданин!".

Приютским, впрочем, было сразу сказано, что они, в лучшем случае, могут претендовать лишь на усеченное гражданство и untermensch-pass, так что вторая надпись была не для них и не про них.

Теми же алыми трафаретными буквами на одной стене было выведено: "Повинуйся!", а на другой — "Ешь!".

— Посмотрите! — повысила голос фройлен Зибих, показывая на столы. — Все остыло! Вот к чему приводит нарушение распорядка. Быстро сели!

Дети бесшумно разместились на лавках, звякнул случайно задетый поднос.

— Молитва! — сказала фройлен Зибих.

Димка сложил руки перед собой.

Немецкие слова отскакивали от зубов. Недаром перед сном они с фрау Доггель полчаса заучивали разные тексты из требника. "Aller Augen warten auf Dich, o Herr, und Du gibst ihnen ihre Speise zur rechten Zeit…".

В мисках лежали горки слипшегося риса и разваренная зелень, в кружках темнел компот, скукоженные яблочные дольки на его поверхности походили на побитые бурей корабли.

Дождавшись окончания молитвы, фройлен Зибих хлопнула в ладоши.

— Всё! Едим, свиньи!

К рису прилагался кусок серого хлеба, и в завтраке это считалось самым первым лакомством, потому что его можно было припасти на будущее и потом, особенно корочку, посасывать в свое удовольствие в любую свободную минуту.

Хлеб Димка сразу спрятал под майку. Многие сделали то же самое. Потом застучали ложки. Алюминий по алюминию.

— Едим! — повторила фройлен Зибих.

Еду полагалось тщательно пережевывать, но Димка давно заметил, что пережевывать с голоду не шибко получается. Ложка, другая, всё. Как ни приноравливайся, твоя порция уже проскользнула в пищевод и зыбким теплом опустилась в желудок. Ещё и секунды тикают, торопят.

— Пьём!

Димка торопливо заглотнул компот из кружки. Что-то противное, волосатое прокатилось по языку, вызывая рвотные позывы, но Димка, пересилив себя, протолкнул эту гадость в горло и запил новым глотком.

Фройлен Зибих щёлкнула кнопкой секундомера.

— Встаём!

Дети встали, держа подносы в руках. Три порции так и остались не тронутыми. Димка едва успел ухватить хлеб для Лёшки.

— Сдаём подносы!

Гусеницей-многоножкой приютские потянулись к никелированной кювете-ванне на колёсиках, поставленной у окна. Подносы забрякали, ныряя внутрь. Толстый небритый повар вышел из помещения кухни и остановился у стойки, ковыряя пальцем в носу.

— Что нужно сказать за завтрак? — спросила, заметив его, фройлен Зибих.

— Danke! — вместе со всеми прокричал Димка. — Danke, Herr Gans!

Повар захохотал, тряся животом под грязным халатом.

— Wieviel, Gans? — указала на детей фройлен Зибих.

Ганс показал три пальца.

— Gut. — Фройлен Зибих обежала подопечных глазами. — Резников. Шмерц. Сеутов… Нет, Алыкаев вместо Сеутова. Помогаете господину Гансу сегодня на кухне, делаете, что он прикажет. Ясно?

— Да, — ответили названные.

— Komm! — махнул им рукой повар.

— Остальные — строимся в коридоре и идем в общий зал. Живее!

Фройлен Зибих отвесила подзатыльник замешкавшемуся мальчишке. Приютские заторопились. Подталкиваемый сзади, Димка вылетел из кухни, плечом стукнулся о кафель и едва не потерял прижатые локтем куски хлеба. Олежка Змиев подал ладонь.

— Быстрее!

Пара к паре, дети поспешно сформировали колонну. Фройлен Зибих прошлась из головы в конец строя, удовлетворенно кивая. Чей-то кусок хлеба брызнул крошками под ее каблуком. Воспитатель отпихнула его в кухонные двери.

— Криворукие ублюдки! За мной!

Она пошла впереди, раздраженно выстукивая по бедру кончиками пальцев.

Колонна миновала лестницу наверх, потом, как за Матушкой-Гусыней, свернула за фройлен Зибих налево, под изображение фюрера. Стены украсили фотографии в рамках, где доблестные немецкие войска вместе с союзниками итальянцами и французами позировали на фоне разбомбленных, лежащих в руинах ленинградского Эрмитажа, московского Кремля, казанского Кремля, а также на фоне больших астраханских осетров.

Еще были военные фотографии, полные огня, дыма, подбитой советской техники, чумазых солдат и мертвецов, похожих на незначительные детали черно-белого пейзажа. Димка с Лёшкой успели изучить их все.

"Смотри, как улыбаются, — шептал Лёшка, — сволочи, покорители мира. А Челябинск не взяли, веришь?"

Димка верил.

— Schneller!

Они все вошли в холодный зал. Окна были открыты, стылый весенний воздух протекал с улицы, шевелил занавески. На пустыре через дорогу, за оградой из колючей проволоки, копались в битом кирпиче несколько человек в полосатых робах. За ними, покрикивая, лениво присматривал молодой полицейский. Копались лагерники еле-еле, словно преодолевая сопротивление каких-то незримых, злобных сил, ходили осторожно, неуклюже, и даже тачку возили так, будто она может развалиться от любого непродуманного движения.

Лагерь военнопленных был расположен недалеко от города. Димка узнал это, когда в приют под охраной очкастого "капо" пришли четыре худых мужика и за день смастерили двухъярусные койки для второй палаты из привезённых на грузовике досок.

Улучив момент, Димка спросил их, не знают ли они Сеутова Владимира Сергеевича, но мужики только покачали головами.

— Нет у нас такого, — тихо произнес один. — Может, в Оскольцево? Туда с осени многих распределяли.

— Папка твой? — хрипло спросил другой, весь морщинистый, но с ясными, молодыми глазами.

Димка кивнул, но больше им пообщаться не удалось — "капо" вышел из туалета, и Лёшка, сигналя, громко запел: "Im Wald, im grunen Walde".

Все, что Димка ещё смог, — это бросить в подставленные заскорузлые ладони припасённую хлебную краюху.

В зале стояли три стола, за которыми сидели рыжеволосая фрау Плюмм, заведующая прачечной, полный, тучный херр Оффельд, отвечающий в приюте за работы на свежем воздухе, и незнакомый высокий господин в чёрном мундире унтерштурмфюрера. Брезгливо кривя губы и демонстрируя собравшимся свой орлиный профиль, унтерштурмфюрер смотрел в окно. Ему, видимо, не нравилось мелькание полосатых роб за окном, но поворачивать голову он тоже почему-то не спешил — возможно, Димка и прочие дети не нравились ему ещё меньше.

Также в зале находились фрау Доггель и Олаф.

Фройлен Зибих вытянула руки по швам и, зыркнув на подчиненных, прямая как палка, направилась к своей начальнице.

— Фрау Доггель! Дети на утреннюю поверку явились! — она махнула рукой в коротком приветствии. — Разрешите произвести пересчёт?

Фройлен Зибих, видимо, смущал унтерштурмфюрер, потому что раньше Димка такого формального обращения не слышал.

— Разрешаю, — отозвалась фрау Доггель, качнув пепельным гребнем причёски.

Фройлен Зибих прошла мимо Димки, считая настороженных приютских по головам. Развернулась, прошла снова.

— Тридцать, фрау обер-эрциер!

— А остальные?

— Трёх взял Ганс, — отрапортовала фройлен Зибих. — Двое в карцере, один — в медпункте.

— Ах, ja, — фрау Доггель кивнула и повернулась к малолетнему контингенту. — Heute, — сказала она, — вы разделитесь на три группы. Одна будет занята в прачечной, с другой херр Оффельд проведёт занятия по растениеводству. Третья под моим присмотром займётся уборкой помещений. А ещё двух человек возьмёт херр Сломак.

Унтерштурмфюрер, не оборачиваясь, в подтверждение её слов слегка наклонил голову.

— Фрау Плюмм, начинайте, — сказала обер-эрциер.

Фрау Плюмм прочистила горло.

— Кхм… Барабанофф.

— Я, — отозвался мальчишка.

— Сюда, — показала на пустоту рядом со своим столом фрау Плюмм.

— Буйкофф, — прочитал по бумажке херр Оффельд.

Максим Буйков молча встал у стола херра Оффельда.

— Волькоф.

— Извицкий.

Общий строй редел. То справа, то слева от Димки отходили к столам тихие, худые мальчишки и, молча развернувшись, вставали там.

— Alles, — сказала фрау Плюмм.

— Я тоже, — кивнул херр Оффельд, пряча список в карман мятого пиджака. — Деффять тшеловек.

Он тяжело поднялся.

— Ничего нет лутше, — сказал он детям, своим произношением вызвав ещё больший изгиб губ у унтерштурмфюрера, — чем свежий фоздух и arbeit. Согласны?

— Да, херр Оффельд!

— Wunderbar!

Отобранные приютские потянулись за херром Оффельдом в коридор. Фрау Доггель смотрела на них с умилением.

— Мы хорошо заботимся об этих детях, — сказала она военному гостю. — Но мы строги. Их дело — постигать науку служения немецкому народу. Фрау Плюмм, вы тоже свободны.

— Да-да.

Заведующая прачечной вывела свою группу из зала.

— Итак, — сказала фрау Доггель оставшимся детям. — Я, кажется, обещала маленький сюрприз. Он, правда, касается не всех.

— Они совершенно не умеют работать, — громко произнёс вдруг унтерштурмфюрер.

— Что? — меняясь в лице, обернулась обер-эрциер.

— Я говорю про военнопленных, — унтерштурмфюрер перевёл на фрау Доггель взгляд своих ледяных глаз. — Так они ещё полгода будут разбирать эти развалины.

— Ах, вы про этих, что через дорогу!

В голосе фрау Доггель прозвучало облегчение.

— А вы думали я про детей? — усмехнулся унтерштурмфюрер.

— Мы здесь ничего не можем сделать, — затараторила фройлен Зибих. — Можем разве что написать господину коменданту или в stadtdienst…

— Но Бог знает, кого пришлют ещё, — добавила фрау Доггель.

— Ладно, — херр Сломак хлопнул по столу ладонями, — это всё лирика. Они или сдохнут сами, или о них позаботятся другие.

Он достал из нагрудного кармана бумажный прямоугольник, вчитался, играя желваками. Потом поднял глаза на фрау Доггель.

— Здесь написано Дитмар Сойтов и Алекс Грочев.

— Вот! — Фрау Доггель вытолкнула Димку вперёд, к столу. — Это тот, кто вам нужен. Дитмар Сеутов. Не Сойтов. Дикие фамилии, там, наверное, неправильно написано.

Унтерштурмфюрер посмотрел на Димку.

— Дитмар?

— Ja! — крикнул, вытягиваясь, Димка.

— А второй?

Фрай Доггель покашляла.

— Дело в том, херр Сломак, что Алекс Грошев за своё поведение был отправлен в карцер и, согласно инструкции…

— У меня здесь, — оборвал её унтерштурмфюрер, кивая на бумажку, — два имени. Будьте добры предоставить двух мальчиков. Двух.

— Мы можем заменить Грошева другим мальчиком.

На щеках унтерштурмфюрера, как бутоны, расцвели злые, красные пятна.

— Вы думаете, я не знаю… — он, морщась, повёл плечом, словно оно неожиданно выстрелило болью. — Думаете, я могу привести другого мальчика? Должны быть Сеутов и Грочев. Вам понятно, обер-эрциер Доггель? Это не мой запрос. Это запрос сына оберштурмбаннфюрера Ватцке, при котором я временно состою в подчинении. Как только разрешат врачи, тут же отправлюсь на фронт под Молотов. Поэтому мне не интересны ваши проблемы. Вам хватит пяти минут доставить мальчика сюда?

— Да, херр унтерштурмфюрер! Эрика!

— Уже бегу!

Фройлен Зибих, стуча каблуками, вылетела из зала.

За окном прогудел автомобиль, встал задним дощатым бортом к проволочному ограждению, два тощих парня в полицейской форме с натугой спустили вниз сорокалитровый бидон. Заключенные столпились рядом, протягивая мятые миски.

— Их ещё и кормят! — возмущенно фыркнул унтерштурмфюрер.

Вид за окном окончательно утратил его доверие, и он стал разглядывать Димку.

— Ты откуда?

— Поволжье! — ответил Димка.

Отвечать нужно было громко и чётко, как всякому, кто имеет власть спрашивать.

— Сталинград? — прищурился херр Сломак.

— Самара!

— Ненавижу Сталинград.

— Жуткий город, — согласилась фрау Доггель. — Триста тысяч погибших.

Унтерштурмфюрер грохнул по столу кулаком так, что несколько оставшихся мальчишек вздрогнули.

— Но мы разнесли этот чёртов город в пыль! — Ледяные глаза его, казалось, высверливали в Димке дыру. — Мы раскатали его танками Клейста и Гота! Мы пронзили его армиями Паулюса и Зальмута! Он перестал существовать, а на его развалинах мы расстреляли десять тысяч русских ублюдков, не разбирая военные они или гражданские.

— Слава Германии! — выкрикнула фрау Доггель.

Унтерштурмфюрер, успокаиваясь, кивнул.

— Да. Слава Германии. Дитмар, — спросил он, — а ты знаешь Вильгельма Эберта?

— Нет, — мотнул головой Димка.

— Ты врёшь, маленький негодяй, — сказал херр Сломак. — На прошлой неделе ты был у него в помощниках в детском саду.

— Я присматривал за Вилли, — сказал Димка, — никакого Вильгельма Эберта я не знаю.

Унтерштурмфюрер фыркнул.

— Славяне на удивление тупы. Вилли и есть Вильгельм.

Он хотел добавить что-то ещё, но тут, толкнув двери, в зал быстрым шагом вошла фройлен Зибих, ведя за собой мрачного, глядящего исподлобья Лёшку.

— Вот, херр унтерштурмфюрер, — она поставила своего спутника рядом с Димкой, одёрнула сбившуюся майку, — это — Грошев.

Херр Сломак вскинул бровь.

— За что он сидел в карцере?

— Вступился за своего товарища.

— Это похвально.

— Это нарушение дисциплины, — сказала фрау Доггель.

— Возможно. — Унтерштурмфюрер не был настроен спорить. — Я забираю их до восемнадцати ноль-ноль. Они будут сопровождать, как младшие товарищи, как прислуга, немецких детей в местный Императорский музей Победы.