Фрау Доггель обернулась к мальчишкам у стены.

— Видите? — сказала она им. — Кто хорошо проявляет себя в работе, тот получает возможность приобщиться к культуре Рейха и лично узреть торжество германского гения, воплощенного в полотнах и в скульптурах.

— О, нет, — улыбнулся унтерштурмфюрер, — сейчас водят на темпорамы.

— Куда? — спросила фрау Доггель.

— Zeitrahmen. Темпорама. Изобретение Густава Борнхаузена. Не слышали? Под темпорамы сейчас отвели весь большой зал.

Обер-эрциер смутилась.

— Честно говоря, херр унтерштурмфюрер, мы здесь, на периферии, бывает, даже пакеты из Управления получаем с двухнедельным опозданием.

— А "Volkischer Beobachter"?

— Последний номер был за второе марта.

— А сейчас одиннадцатое, — унтерштурмфюрер покачал головой. — Плохо у вас почтовая служба работает, — сделал вывод он.

— Говорят, партизаны пошаливают, — сказала фройлен Зибих.

— До сих пор? — удивился гость. — Странные дела.

— Фронт быстро ушёл на восток.

— Это да, уж мы рванули, — унтерштурмфюрер поднялся. — Так вот, в номере за седьмое число есть замечательная статья об этих темпорамах. Обязательно прочитайте. Фюрер, говорят, был ими очарован. Это на самом деле очень интересно. Как бы статическое окно в прошлое, создаваемое и удерживаемое электромагнитным полем.

— Но зачем?

Унтерштурмфюрер с некоторым сомнением посмотрел на фрау Доггель, задавшую вопрос.

— Вы не хотите увидеть стоянку первых ариев? Или Зигфрида, победителя Нибелунгов, пирующего на свадьбе Гюнтера и Брунхильды? Или нашего божественного фюрера в тот момент, когда Гинденбург провозгласил его канцлером?

— Ах, конечно! — покраснев, заверила херра Сломака обер-эрциер. — Если это возможно…

— Возможно, — сказал унтерштурмфюрер. — Детей приоденьте только. Я буду ждать их на улице, мой "хорьх" стоит на углу.

— А распоряжение?

— Пожалуйста.

Унтерштурмфюрер полез ладонью во внутренний карман мундира и достал сложенный вчетверо листок. Фрау Доггель, развернув, внимательно его прочитала.

— Устраивает? — спросил херр Сломак.

Фрау Доггель кивнула.

— Более чем. Олаф, — распорядилась она, — проводи детей в палату, пусть оденутся, штаны, куртки. Там же нет необходимости раздеваться? — спросила она унтерштурмфюрера.

— Нет, — сказал тот, выходя.

Олаф взял Димку и Лёшку за руки. Он был сильный, и за ним пришлось поспевать на цыпочках. Вскрикнешь — Олаф или пальцы до боли сожмёт, или ещё что-нибудь придумает. Ущипнёт, например. Это, как говорит фрау Доггель, воспитательный момент. Не кричи, не реви, молчи. Плохо, что хлеб в коридоре у Димки выпал, не уследил он за ним.

Скандинав едва ли не протащил их по лестнице, швырнул в проход.

— Отеват-ться!

Мальчишки кинулись к шкафчикам у дальней стены.

— Ненавижу! — успел тихо прошептать Лёшка.

— Кого? Олафа? — спросил Димка, натягивая штаны.

— Всех их.

— Я тоже.

Рубашка. Куртка. Всё равно холодно. Сев прямо на пол, Димка принялся обуваться. Тонкие шнурки на потертых, с чужой ноги, ботинках так и норовили завязаться в узелки. Димка засопел. Лёшка опустился рядом.

— Может, сбежим по дороге? — дохнул он в ухо другу.

— Надо же знать, куда, — сказал Димка, пытаясь сложить из шнурка крыло бабочки.

Отец ему показывал, учил. Как раз перед тем, как уйти в армию, посадил к себе на колени и, тепло обдувая дыханием макушку, принялся объяснять:

— Смотри, Митька, пропускаем один конец под другим, сгибаем петелькой, охватываем вторым и продеваем снизу. Видишь? Получается словно бабочка.

Димка ещё смеялся.

А отец говорил, что теперь уже ему, Митьке, заботится о маме и такие вещи, как мыть посуду или завязывать шнурки, точно уж придётся делать самому.

Димка шмыгнул носом.

— Шт-то вы там копает-тесь?

Олаф двинулся к мальчишкам по проходу. Он схватил их, как котят, за шкирку и швырнул на пол в сторону дверей. Лёшке повезло, он поймал в пальцы коечную стойку и не упал. А Димка, грянув об пол, больно отбил локоть и коленку. Завязать шнурки на втором ботинке он так и не успел.

— Вставай, — подал ему ладонь Лёшка.

— Ага.

Олаф тучей надвинулся сзади.

— Быст-тро внисс.

Толкнув двери, ребята слетели по лестнице на первый этаж.

— Его бы так, — шепнул Димка, прижимая ушибленный локоть к животу.

— Он бы пол проломил, — сказал Лёшка.

Димка фыркнул, представив, как Олаф исчезает в облаке щепок и пыли. А снизу ещё огонь.

— Сюда, — фройлен Зибих дежурила у выхода. — Не заставляйте ждать херра унтерштурмфюрера. Думаю, вы знаете, как должны вести себя в местах, где много немецких граждан. Глаза — в пол, тишина, и любая просьба — как приказ фрау Хильды.

— Да, фройлен эрциер, — сказал Лёшка, выскакивая наружу.

— Мы знаем, — подтвердил Димка.

Снаружи пахло весной. Грузовик уже уехал. Военнопленные под присмотром "капо" копошились у кучи кирпичей, бывших когда-то печью. Там же стоял прицеп, на который они вываливали добытое.

"Хорьх" приткнулся к обочине на углу приюта, под черными ветвями покосившейся рябины. Унтерштурмфюрер нетерпеливо нажал на клаксон.

— Давай, — подтолкнул Димку Лёшка.

Они добежали до автомобиля, причём Димка едва не потерял ботинок. Под рябиной, тёмно-серый, лежал снег, а дальше чернела подступающая к зданию лужа.

— Забирайтесь на заднее сиденье, — сказал им унтерштурмфюрер.

Лёшка кое-как отжал вниз тугую ручку. Они заползли на расстеленную серую шаль.

— Всё? — спросил херр Сломак, глядя на них в зеркало заднего вида. — Сидите тихо, ублюдки. Запачкаете обивку, убью.

Он завел мотор, подкрутил радио, и в салоне зазвучала музыка. Секунда — и "хорьх", дрогнув, покатил от приюта прочь. Поплыл мимо двухэтажный каменный дом, до остова выгоревший от зажигательной бомбы, какое-то время справа, в прорехи между домами, виднелись полузасыпанные траншеи, избороздившие сады и огороды. Взбиралась на холм вереница противотанковых "ежей".

Проскочив несколько кривых улочек, "Хорьх" повернул к центру города. Здесь картина была не лучше, чем на окраине, многие здания хранили следы от пуль, некоторые почернели от огня, красные флаги с пауком-свастикой и полотнища с призывами трудиться на благо рейха стыдливо драпировали результаты бомбёжек. По тротуарам медленно брели люди. Были они все какие-то скукоженные, с землистыми, равнодушными лицами, одетые, во что придётся.

Димка заметил, как Лёшка сжимает кулаки.

Унтерштурмфюрер поглядывал в зеркало, покручивал рулевое колесо, потом сказал:

— Это всё ваша вина. Вина русских idioten, что они сопротивлялись немецкой военной машине. И теперь нечего думать, будто мы будем с вами нянчиться. Вы сами заслужили такое к себе отношение.

— А если бы мы сдались? — набравшись смелости, спросил Димка.

— Тогда было бы проще, — сказал унтерштурмфюрер. — Мы расстреляли бы только самых активных. Миллионов пять-шесть!

Он рассмеялся. В зеркале были видны его выбритый висок и ухо, и уголок глаза.

На маленькой площади "хорьх" развернулся и остановился у одноэтажного здания, светлого от свежих штукатурки и краски.

— Сидеть здесь! — приказал унтерштурмфюрер.

Он вышел из автомобиля, походил около, растирая плечо, затем скрылся в арке сбоку и отсутствовал минуты три. Лёшка посмотрел, оставил ли унтерштурмфюрер ключи в замке зажигания, а Димка завязал наконец шнурки.

— Ты знаешь, где музей находится? — поинтересовался Лёшка.

— Нет.

— И я нет, — с досадой отозвался Лёшка.

— А зачем тебе? — спросил Димка.

— Сбежать!

— Куда?

— На фронт! Я же всюду проползу. Меня в разведчики возьмут. А ты — со мной. Тоже в разведчики.

— Фронт далеко, — сказал Димка. — Если близко, то слышно, как грохочет. Аж стекла дрожат. И небо ночью светится.

— Да я знаю! — сказал Лёшка, привстав и разглядывая улицу. — Значит, к партизанам рванём! Ты же слышал, что они здесь есть. Им такие, как мы, знаешь, как нужны!

— Мне домой хочется, — вздохнул Димка.

— А немцы?

— Что — немцы?

— Они пусть живут? Они пусть ходят? Разъезжают тут… — Лёшка несколько раз зло стукнул ботинком по спинке водительского сиденья. — Вот! Вот! Вот!

На спинке появился смазанный след от подошвы.

— Идёт! — крикнул Димка, когда из арки вновь появился унтерштурмфюрер.

Тот шёл не один, впереди него, укутанный в хорошее серое пальто, округлый, переваливался на коротких ножках крупный краснощёкий мальчишка. Лёшка, подвинув друга, выглянул в пустоту между сиденьями.

— Всё, теперь не поговорим, — сказал он.

Унтерштурмфюрер открыл заднюю дверцу.

— Maximillian, — он сделал приглашающий жест.

Мальчик важно кивнул.

— Guten tag, kleine sklaven, — поздоровался он.

— Guten tag, junger herr Max, — смещаясь, заученно сказали Димка и Лёшка.

Максимиллиан, пыхтя, заполз на сиденье. Пока он устраивался, унтерштурмфюрер успел прикрыть дверцу и вновь занял место водителя.

— Alles ist gut? — спросил он, обернувшись.

— Ja, — ответил Максимиллиан, расстёгивая ворот пальто.

— Dann lass uns gehen.

Унтерштурмфюрер выжал сцепление, и "Хорьх" покатил с площади. Димка заметил, как в одном из окон мелькнула женская фигура. Следила она за автомобилем или просто выглянула на улицу, было не понятно.

— О, Alex, — Максимиллиан притянул Лёшку к себе. — Ich habe dich vermisst (Я соскучился).

Он ущипнул его.

— Ich bin glucklich, — ответил Лёшка, украдкой потирая место щипка.

— Und du? — смешно вздымая белёсые брови, спросил Максимиллиан Димку.

— Я тоже glucklich, — торопливо произнёс тот, но щипка миновать не сумел.

Пальцы Максимиллиана стиснули кожу сквозь тонкую бумажную ткань штанов.

— Gut.

Димка со свистом выпустил воздух сквозь сжатые зубы. Так отец делал, когда слушал сводки Информбюро. Мрачнел и дышал сквозь зубы. Но это всё было ничего, можно потерпеть. Подумаешь, щипок. Пальцы у гада здоровые, крепкие, но до трости фрау Доггель им далеко. Вот когда "на кровь" или "на опыты" вывозят, там и не захочешь — закричишь. Иногда после уколов горишь, как в огне, и всего трясёт.

А тут — поездка в музей.

Можно потерпеть, можно даже спеть Максимиллиану под неуклюжие взмахи руками его любимую "Эрику".

— Auf der Heide bluht ein kleines Blumelein…

"Хорьх" прошуршал шинами по центральной улице и притормозил, пропуская грузовые тентованные "опели", бронетранспортёр и несколько мотоциклов с колясками. Замыкал колонну чёрный штабной автомобиль.

— На Молотов, — повернувшись, сказал мальчишкам унтерштурмфюрер. — Думаю, к началу лета мы выйдем к Свердловску.

— Und hange alle Kommunisten auf! — сказал Максимиллиан.

— Ja, naturlich.

Напоминание о том, что коммунистов необходимо вешать, скоро нашло подтверждение в виде виселицы перед зданием горсовета. Они словно специально проехали мимо неё медленно, чтобы Димка и Лёшка могли увидеть висящую в петле женщину со свёрнутой набок шеей. Лицо у неё было завешено волосами, и у Димки дёрнулось сердце, когда он подумал, что это могла бы быть мама.

— Und wo ist Willi? — спросил унтерштурмфюрера Максимиллиан, который не удостоил виселицу вниманием.

— Ждёт нас в кафе.

— Ich will eiscreme (Я хочу мороженого), — заявил Максимиллиан.

— Nach dem museum (После музея), — ответил унтерштурмфюрер.

— Nein. Ich will jetzt!

— Nein.

Максимиллиан засопел. Он лягнул сначала Лёшку, а потом, протянув руку через его голову, дёрнул Димку за волосы.

— Sag es ihm! (Скажи ему!) — потребовал он.

— Ай! — сказал Димка.

Максимиллиан дёрнул ещё раз.

— Sag es!

— Херр унтерштурмфюрер, — проныл Димка, — Максимиллиан хочет мороженого сейчас. Он сказал, чтобы я вам сказал.

Унтерштурмфюрер расхохотался.

— Oh, Max, gut gemacht! Aber russen werden hier nicht helfen. Das ist befehl deines vaters (Хорошая попытка! Но русские тебе здесь не помогут. Это указание твоего отца).

Максимиллиан надулся.

— Mein vater ist ein narr!

"Хорьх" остановился. Унтерштурмфюрер вышел из автомобиля и, открыв дверцу, выволок из салона Максимиллиана. Лицо его было мрачным. Димке с Лёшкой не было слышно, что он выговаривал маленькому немцу, отведя его в сторону, но в конце речи тот топнул ногой и тут же получил в ответ хлёсткую пощёчину.

— Наверное, за то, что отца дураком назвал, — предположил Димка.

— Они тут все придурки, — сказал Лёшка. — Я бы его вообще не кормил.

— Тогда его к нам в приют надо.

Лёшка фыркнул.

— Он бы всех защипал.

— И фрау Доггель? — удивился Димка.

— И Ганса-повара!

Димке сделалось смешно, потому что он представил, как Максимиллиан бегает за толстым, неповоротливым поваром среди кастрюль и кричит: "Ich habe dich vermisst!". Ну, соскучился, разве такое не бывает!

Впрочем, Димкина весёлость испарилась, едва унтерштурмфюрер появился в поле зрения.

— Setz dich, — сказал он Максимиллиану.

Тот требовательно протянул руки к Лёшке с Димкой.

— Hilfe!

Они втащили его в салон. Конечно, никакого слова благодарности не прозвучало. Наоборот, усевшись, Максимиллиан в отместку выволочке от унтерштурмфюрера несколько раз ткнул ближнего к нему Лёшку локтем.

Короткий остаток пути все молчали.

У длинного белого здания с колоннами унтерштурмфюрер остановил "хорьх". Широкую улицу украшали рейхс-флаги, клумбы у здания темнели прорыхленной землей, гипсовая статуя фюрера вздымала руку в приветственном жесте.

На ступенях, у статуи, у жаровен с колбасками, несмотря на холодную весеннюю погоду, толклась публика. Здесь были и офицеры, и женщины, и дети. Отдельными группами по десять-двенадцать человек стояли солдаты, видимо, свезённые на экскурсию.