Грант ступил на первую ступеньку и застыл, прислушиваясь к пронзительным голосам, доносившимся со второго этажа. Помимо отдельных выкриков оттуда слышался глухой, непрерывный рокот. Что-то было в нем от разбушевавшейся стихии — так шуметь мог то ли лесной пожар, то ли река в половодье. Поднимаясь без большой охоты наверх, он пришел к единственному разумному выводу: прием удался на славу.

Сам он шел отнюдь не на прием. Литературных сборищ натощак он не одобрял, какими бы избранными они ни были. Он собирался забрать Марту Холлард и пойти с ней поужинать. Правда, полицейские, как правило, не приглашают на ужин ведущих актрис, которые разрываются между театрами «Хеймаркет» и «Олд-Вик» на улице Ватерлоо. Даже если это не просто полицейские, а старшие инспектора Скотланд-Ярда. Его привилегированное положение определялось тремя причинами, и Грант прекрасно все их знал. Во-первых, он был достаточно презентабельным кавалером. Во-вторых, он мог себе позволить поужинать у Лорента. И в-третьих, Марте Холлард с кавалерами часто не везло. При всей ее популярности, ее изысканной элегантности, мужчины Марты слегка побаивались. Так что, когда Грант, в то время детектив, только-только дослужившийся до чина сержанта, возник вдруг в ее жизни в связи с похищенными драгоценностями, она позаботилась, чтобы он не исчез с ее горизонта. Ну а Грант был, разумеется, — за. Если он мог быть полезен Марте в качестве эскорта, когда у нее в таковом возникала необходимость, то для него она была окном в мир, а чем больше окошек в мир имеет полицейский, тем лучше он справляется со своей работой. К тому же благодаря ей он имел уникальную возможность наблюдать изнутри жизнь театра.

Гомон, оповещавший о том, что прием удался на славу, выплескивался из раскрытых дверей на лестничную площадку, и Грант остановился посмотреть на горланящую толпу, заполнившую до отказа длинный георгианский зал, и прикинуть, как бы выудить оттуда Марту.

В дверном проеме, ошалев, по-видимому, от вида неодолимой преграды в образе пьющего и галдящего человечества, стоял молодой человек с видом совершенно потерянным. Он держал в руках шляпу, так что, должно быть, пришел сюда совсем недавно.

— Попали в затруднительное положение? — спросил Грант, встретившись с ним глазами.

— Да вот забыл дома свой мегафон, — сказал молодой человек.

Он произнес это не без некоторой манерности, слегка растягивая слова, ничуть не пытаясь перекричать остальных. Однако, благодаря высокой частоте голоса, фраза его прозвучала отчетливей, чем если бы он прокричал ее. Грант взглянул на него еще раз, с одобрением. Присмотревшись, он увидел, что молодой человек поистине очень хорош собой. Для англичанина, пожалуй, слишком уж белокур. Может, норвежец?

Или американец. Что-то в его выговоре напомнило Гранту о противоположной стороне океана. За окнами синели ранние весенние сумерки, и лампы были включены. Сквозь пелену табачного дыма Грант разглядел Марту, разговаривающую на дальнем конце комнаты с драматургом Таллисом, который хвастался перед ней своими гонорарами. Ему не было нужды слушать, о чем говорит Таллис, он и без того точно знал, что речь идет о гонорарах, так как ни о чем другом Таллис никогда не говорил. Таллис мог без запинки сообщить кассовый сбор, доставшийся второму составу его «Ужина на троих» на второй день Пасхи в Блэкпуле в 1928 году. Марта больше не делала вида, что слушает, и уголки рта у нее плаксиво опустились. Грант подумал, что, если орден Британской империи не будет получен ею в ближайшее время, обманутые надежды доведут Марту до того, что ей придется перенести операцию по подтягиванию кожи лица. Он решил не сходить с места до тех пор, пока ему не удастся поймать Мартин взгляд. Оба они были достаточно высоки, чтобы увидеть друг друга поверх скопления людей обычного среднего роста.

По прочно укоренившейся полицейской привычке мотать все на ус, он скользнул взглядом по разделяющей их толпе но ничего достойного внимания не обнаружил. Обычное сборище. Весьма процветающая фирма «Росс и Кромарти» торжественно отмечала выход в свет двадцать первой книги Лавинии Фитч, и, поскольку фирма процветала главным образом стараниями Лавинии, вино лилось рекой и гости были блистательны — то есть блистательны в том смысле, что были очень дорого одеты и хорошо известны. Те, кто блистал своими достижениями, не участвовали в торжествах по случаю появления на свет «Любовника Морин» и не пили хереса за счет господ «Росс и Кромарти». Даже Марта, неизбежное украшение подобных мероприятий, присутствовала тут исключительно в силу того, что в деревне жила с Лавинией по соседству. А Марта, как всегда шикарная в черном с белым туалете, как всегда чем-то недовольная, единственная из всех присутствовавших имела основания считаться знаменитостью.

Разве что неизвестный молодой человек имел кое-что за душой, помимо приятной внешности. Интересно, чем он занимается, подумал Грант. Может, актер? Но актер не стал бы с растерянным видом жаться в сторонке. Да и то, как он, словно бы между прочим, упомянул свой мегафон, и отчужденный взгляд, которым обвел собравшихся, казалось, изолировали его от прочей публики. Неужто эти скульптурные скулы, думал Грант, пропадают ни за грош в какой-нибудь биржевой конторе? А может, просто в рассеянном свете дорогих ламп и прямой, хорошо очерченный нос, и прямые белокурые волосы выглядели особенно хорошо и при свете дня молодой человек вовсе не столь хорош собой?

— Не скажете ли вы мне, — спросил молодой человек, по-прежнему не повышая голоса, чтобы перекричать толпу, — кто здесь мисс Лавиния Фитч?

Лавиния была маленькая рыжеволосая женщина, стоявшая у среднего окна. Она купила себе на этот случай модную шляпку, но не потрудилась примостить ее на голове как-нибудь получше; казалось, что шляпка, вывалившись из окна верхнего этажа дома, мимо которого проходила Лавиния, просто присела на ее похожую на воронье гнездо прическу. На лице у нее была привычная, немного растерянная улыбка. И никакой косметики. Грант указал на нее молодому человеку.

— Вы что, новичок в городе? — спросил он, позаимствовав фразу, без которой не обходится ни один добротный ковбойский роман, — видимо, на американский лад его настроила «мисс Лавиния Фитч», поскольку столь рафинированную форму можно было ожидать разве что от уроженца США.

— Собственно, я ищу племянника мисс Фитч. Я посмотрел в телефонной книге, но там его не нашел и понадеялся, что он будет здесь. Вы случайно его не знаете, мистер…

— Грант.

— Мистер Грант?

— Я знаю его в лицо, но здесь его нет. Вы имеете в виду Уолтера Уитмора?

— Вот-вот, Уитмора. Я с ним не знаком, но мне очень нужно с ним увидеться, потому что у нас с ним есть — вернее, был — общий друг, очень близкий. Я был уверен, что найду его здесь. Вы уверены, что Уитмора тут нет? Впечатление, что здесь весь Лондон.

— В этой комнате его нет; это я знаю точно, потому что он одного роста со мной. Однако он может быть где-нибудь поблизости. Послушайте, может, вам имеет смысл представиться мисс Фитч. Если постараться, мы сможем одолеть все преграды.

— Вы пригнитесь, а я буду протискиваться, — сказал молодой человек, имея в виду разницу в их комплекции.

— Вы очень любезны, мистер Грант, — сказал он, когда они остановились на полпути перевести дух, тесно прижатые друг к другу локтями и плечами ближних своих, и засмеялся, глядя на беспомощного Гранта. А Грант вдруг смутился. Так смутился, что резко отвернул лицо и снова стал протискиваться сквозь гущу людей к прогалине у среднего окна, где стояла Лавиния Фитч.

— Мисс Фитч, — обратился он к ней, — этот молодой человек очень хочет познакомиться с вами. Он разыскивает вашего племянника.

— Уолтера? — сказала Лавиния.

Рассеянное, но, в общем, благостное выражение сошло с ее худенького лица; в глазах загорелся настоящий интерес.

— Моя фамилия Сирл, мисс Фитч. Я приехал из Штатов в отпуск, и мне хотелось бы встретиться с Уолтером, потому что Куни Уиггин был также и моим другом.

— Куни! Вы друг Куни? Милый вы мой, да Уолтер будет просто несказанно рад. Господи, вот так сюрприз, и в такой момент! То есть совершенно неожиданно. Конечно Уолтер будет в восторге. Как вы сказали — Сирл?

— Да, Лесли Сирл. Я не нашел Уолтера в телефонной книге.

— Ну конечно, он в городе бывает наездами, а постоянно живет, как и все мы, в Сэлкот-Сент-Мэри. У него ведь там ферма. Та самая ферма, о которой он ведет передачи по радио. Собственно говоря, это моя ферма. Но он ею управляет и о ней ведет беседы с радиослушателями, и как раз сегодня днем он выходит в эфир, почему его и нет на приеме. Но вы обязательно должны приехать и пожить у нас. Приезжайте на эти выходные. Поедемте вместе с нами сегодня.

— Но, может быть, Уолтер…

— У вас нет никаких приглашений на эти выходные?

— Нет, нету, но…

— Так в чем же дело? Уолтер поедет домой прямо из радиостудии, а вы можете поехать с Лиз и со мной в нашей машине. Пусть это будет для него сюрприз. Лиз! Лиз! Дорогуша, где ты? Вы где остановились, мистер Сирл?

— Я? В Уэстморленде.

— Вот и отлично. Лиз! Где ты, Лиз?

— Я тут, тетя Лавиния.

— Лиз, дорогуша. Это мистер Лесли Сирл. Он поедет с нами в Сэлкот на выходные. Он хочет познакомиться с Уолтером, потому что оба они были дружны с Куни. Сегодня у нас пятница, и все мы поедем за город на выходные отдохнуть от всего этого — поживем в мире и тишине, что может быть лучше! Одним словом, Лиз, дорогуша, помоги ему собраться, а затем заезжайте за мной, хорошо? К тому времени все здесь… прием этот наверняка закончится, и ты сможешь меня забрать, и мы все вместе поедем в Сэлкот и обрушимся на Уолтера как снег на голову.

Грант с некоторым удивлением отметил, что при взгляде на Лиз Гарроуби в глазах молодого человека вспыхнуло любопытство. Лиз была молодая, довольно незаметная барышня с бледным лицом, небольшого роста. Глаза, правда, у нее были хороши: ярко-голубые и очень выразительные; зрелому мужчине она могла бы показаться привлекательной. Да, Лиз была мила, но не из тех, что способны заинтересовать молодого человека с первого взгляда. Возможно, Сирл слышал о помолвке и заинтересовался ею просто как невестой Уолтера Уитмора.

Однако стоило Гранту заметить, что его обнаружила Марта, и он тотчас же потерял интерес к Лавинии Фитч и ее семейным делам. Жестами показав Марте, что будет ждать ее у двери, он снова окунулся в душную человеческую гущу. Марта, бывшая из них двоих порешительней, потратила вдвое меньше времени на то, чтобы одолеть вдвое большее расстояние, и уже дожидалась его у дверей.

— Кто этот красавчик? — спросила она, оглянувшись назад, когда они протискивались к лестнице.

— Он зашел сюда в поисках Уолтера Уитмора. Назвался другом Куни Уиггина.

— Назвался? — сказала Марта ехидно.

Однако ехидство относилось не к молодому человеку, а к Гранту.

— Что ты хочешь от полицейского, — сказал Грант извиняющимся тоном.

— А кстати, кто такой Куни Уиггин?

— Куни был одним из знаменитейших фотокорреспондентов Соединенных Штатов. Его убили в тот момент, когда он снимал одну из этих заварушек года два тому назад.

— Ты, как всегда, все знаешь.

Грант чуть было не брякнул: «Надо быть актрисой, чтобы этого не знать». Но Марта ему нравилась. И потому он только сказал:

— Насколько я понимаю, он собирается в Сэлкот на выходные.

— Этот красавчик? Ну и ну! Надеюсь, Лавиния соображает, что она делает.

— А собственно, почему бы ей его не пригласить?

— Не знаю. Но я на ее месте не стала бы испытывать счастье.

— Счастье?

— Все сложилось согласно их желанию. Разве нет? Уолтера уберегли от Маргрит Мерриам, он благополучно смирился с перспективой женитьбы на Лиз; все семейство, собравшись под одной крышей в родовом поместье, будет отныне жить-поживать в мире и благоденствии несказанном. По-моему, сейчас не самый подходящий момент впускать к себе в дом юного сногсшибательного красавца.

— Сногсшибательного… — пробормотал Грант, снова пытаясь понять, что же смутило его тогда в Сирле. Красивой внешности для этого было мало. Полицейского на одну красоту не возьмешь.

— На что угодно спорю, что Эмма только взглянет на него и выставит из дому сразу после завтрака утром в понедельник, — сказала Марта. — Ее распрекрасная Лиз должна выйти замуж за Уолтера, и, что касается Эммы, ничто этому не должно помешать.

— Лиз Гарроуби не кажется мне излишне впечатлительной. По-моему, миссис Гарроуби не о чем беспокоиться.

— Не видишь, значит. А ты знаешь, что этот юнец стал производить на меня впечатление ровно через тридцать секунд после того, как я его увидела, и с расстояния в двадцать ярдов, а у меня репутация практически невоспламеняющейся женщины. И, кроме того, лично я не верю, что Лиз могла по-настоящему влюбиться в этого болвана. Просто ей захотелось подклеить его разбитое сердце.

— Оно было разбито вдребезги?

— Почти что, я бы сказала. Разве могло быть иначе?

— А ты когда-нибудь выступала вместе с Маргрит Мерриам?

— Конечно. И не раз, мы с ней играли в «Прогулке в сумерках», которая продержалась на сцене довольно долго. Смотри, такси.

— Такси! Что ты можешь о ней сказать?

— Маргрит? Да психопатка.

— Психопатка насколько?

— На все сто.

— В каком плане?

— То есть ты хочешь знать, в чем это выражалось? В полном безразличии ко всему, кроме того, что ее привлекало в данный момент.

— Это не психопатия; это просто криминальный склад ума.

— Тебе лучше знать, мой дорогой. Может, она просто несостоявшаяся преступница. Одно очевидно: она была абсолютно ненормальна. И стать ее мужем — да я б такой участи и Уолтеру Уитмору не пожелала.

— Почему такая неприязнь к любимцу британской публики?

— Дорогой мой, мне противны его сантименты. С меня достаточно того, как он сюсюкал над богородичной травкой, находясь на склоне Эгейского холма, в то время как пули вжикали у него над головой, — он ни разу не упустил случая дать нам понять, что это свищут именно пули, а я так подозреваю, что он просто бичом щелкал.

— Марта, и тебе не стыдно?

— Нисколько. То есть ни капельки. Ты знаешь не хуже моего, что, когда мы все были под обстрелом, Уолтер поспешил укрыться в премилом, хоть и душном кабинете, на глубине пятьдесят метров под землей, а потом, когда опасность уже никому особенно не грозила, наш Уолтер немедленно вылез из своего укрытия и уселся на поросшем богородичной травкой холме с микрофоном и бичом, чтобы имитировать звуки ружейной пальбы.

— Кажется, мне вот-вот придется брать тебя на поруки.

— По поводу убийства?

— Нет, злостной клеветы.

— Неужели и тут нужен поручитель? Я думала, что за такие великосветские шалости выпускают не под залог, а под честное слово.

Грант подумал, что независимость мысли Марты не уступает ее неосведомленности.

— А может, речь и пойдет об убийстве, — сказала Марта воркующим голосом, за который ее так любила публика. — Богородичную травку и вжикающие пули я еще кое-как терпела, но теперь, взявши в аренду на девяносто девять лет весенние всходы и дятлов и мало ли еще что, он стал социально опасен.

— А зачем ты его слушаешь?

— Видишь ли, есть что-то в этом завораживающее. Думаешь: «Ну, это уже предел пошлости. Хуже не бывает». И начинаешь ждать следующей недели, чтобы посмотреть, может ли быть хуже. Это капкан. Это настолько отвратительно, что ты не можешь даже выключить радиоприемник. И ждешь как зачарованная новой порции пошлости, ждешь еще и еще. И в результате он уходит, а ты все сидишь и сидишь у приемника.

— Марта, а не может ли быть, что это просто-напросто профессиональная зависть?

— Ты что, хочешь сказать, что считаешь это ничтожество профессионалом? — проговорила Марта, понизив на целую квинту голос, дрогнувший при воспоминании о годах, отданных подмосткам, о провинциальных меблирашках, о воскресных поездах и о бесперспективных прослушиваниях в холодных, плохо освещенных театрах.

— Нет. Я просто хочу сказать, что он актер. Актер от природы, который сам об этом не догадывается; за несколько лет, палец о палец для этого не ударив, он умудрился привлечь к себе всеобщее внимание. То, что тебе это не нравится, вполне простительно. А чем он так пленил Маргрит?

— Это я тебе могу сказать — своей беззаветной преданностью. Маргрит любила обрывать мухам крылышки. Уолтера она могла довести Бог знает до чего, а он через некоторое время возвращался и покорно просил прощения.

— Но однажды назад он не вернулся.

— Да.

— Из-за чего они окончательно рассорились?

— Мне кажется, никакой ссоры не было. По-моему, он просто сказал ей, что с него довольно. По крайней мере, так он показал на допросе. Кстати, ты читал некрологи?

— Надо думать, что в свое время читал. Хотя каждый в отдельности теперь уже не помню.

— Проживи она еще лет десять, и ей достался бы коротенький абзац среди объявлений на последней странице. А так она Дузе переплюнула. «Пламень гениальности погас, и мир оскудел», «Она была легка, как лепесток, и грациозна, как пламя на ветру»… И тому подобное. Оставалось только удивляться, что газеты вышли без траурных рамок. Ее, можно сказать, вся страна оплакивала.

— Где уж до нее Лиз Гарроуби.

— Милая, славная Лиз. Если Маргрит Мерриам даже для Уолтера Уитмора была слишком плоха, то Лиз для него слишком хороша. Я была бы только рада, если бы этот красавчик увел ее у него прямо из-под носа.

— Что-то я не представляю твоего «красавчика» в роли мужа, тогда как из Уолтера муж безусловно получится, и очень неплохой.

— Дорогой мой, Уолтер непременно сделает обо всем этом передачу. И об их детках, и о шкафах, которые он сам встроил, и о том, как у его женушки проклевываются луковицы тюльпанов, и о том, как расписаны морозом окна в детской. Нет, куда как надежней ей было бы с… как, ты говоришь, его зовут?

— Сирл. Лесли Сирл, — он рассеянно смотрел на приближающийся неоновый автограф ресторана «Лорент». — Я бы никогда не дал Сирлу определение «надежный»; как-то с ним оно плохо вяжется, — сказал он задумчиво.

И тут же забыл Лесли Сирла до того дня, когда его послали в Сэлкот-Сент-Мэри на поиски тела этого молодого человека.