— Как солнечно сегодня! — сказала Лиз, ступив на тротуар. — Такой чудесный день, — она с наслаждением вдыхала весенний воздух. — Машина за углом на площади. Вы хорошо знаете Лондон, мистер… мистер Сирл?

— Да, я много раз приезжал сюда на каникулы. Хотя обычно ближе к лету.

— Тот, кто не видел Англию весной, не видел ее вообще.

— Говорят, так.

— Вы сюда летели?

— Из Парижа, как всякий уважающий себя американец. Париж тоже хорош весной.

— Говорят, так, — сказала она, повторяя его фразу и его тон, но, почувствовав в его обращенном на нее взгляде некоторую неприязнь, перевела разговор: — Вы журналист? Отсюда и ваше знакомство с Куни Уиггином?

— Нет, мы с Куни работали в одной области.

— Фотокорреспондентами?

— Нет, я не корреспондент — просто фотограф. Провожу почти всю зиму на Побережье, снимая самых разных людей.

— На Побережье?

— В Калифорнии. Это позволяет мне поддерживать хорошие отношения с управляющим банком, в котором я держу деньги. А второе полугодие путешествую и фотографирую то, что мне хочется.

— Должно быть, приятный образ жизни, — сказала Лиз, отперев дверь автомобиля и садясь в него.

— Да, даже весьма приятный.

Машина была двухместный «роллс-ройс», несколько старомодных линий, что вообще свойственно автомобилям марки «роллс-ройс», поскольку служат они вечно.

Лиз объяснила ему это, пока они, покинув площадь, вливались в нарастающий к концу дня поток машин.

— Первое, что тетя Лавиния сделала, заработав крупную сумму, — это купила себе соболий палантин. Ей всегда казалось, что соболий палантин — непременный атрибут хорошо одетой женщины. А второе, что ей захотелось купить, — это «роллс-ройс». Она его купила после выхода в свет своей второй книги. Палантина она ни разу не надела, по ее словам, ее слишком раздражало, что на ней что-то висит. А «роллс-ройс» имел большой успех, и мы им до сих пор пользуемся.

— А что сталось с собольим палантином?

— Она выменяла его на пару кресел времен королевы Анны и газонокосилку.

Когда они остановились у гостиницы, Лиз сказала:

— Ждать вас здесь мне не разрешат, я поеду на стоянку и подожду вас там.

— А вы разве не пойдете со мной помочь мне собраться?

— Помочь вам собраться? Разумеется, нет.

— Но ведь ваша тетя вам велела.

— Это она так, для красного словца.

— Не знаю. Я воспринял это иначе. Все равно, пойдемте со мной — посмотрите, как я буду паковаться, или просто окажете моральную поддержку.

В конечном счете укладывала его вещи в два чемодана Лиз, а он извлекал их из ящиков и кидал ей. Она отметила, что все это были вещи очень дорогие, сшитые на заказ из лучших материалов.

— Вы что, очень богаты или очень экстравагантны?

— Вернее сказать, обладаю изысканным вкусом.

К тому времени, как они покинули гостиницу, уже начали зажигаться первые уличные фонари.

— Вот когда фонари выглядят красивее всего, — сказала Лиз. — При дневном свете. Бледно-золотые, как желтые нарциссы, и какие-то волшебные. А стоит стемнеть — и они станут белесыми и обыкновенными.

Они поехали назад в Блумсбери, но там выяснилось, что мисс Фитч уже уехала. Росс — один из основателей фирмы, — в полном изнеможении развалившийся в кресле, задумчиво допивал остатки хереса. Собрав остатки своей профессиональной любезности, он сообщил им, что мисс Фитч, сочтя, что в машине мистера Уитмора ей будет просторнее, отбыла в студию, чтобы ехать с ним, когда он закончит свое получасовое выступление. Она распорядилась, чтобы мисс Гарроуби и мистер Сирл ехали следом за ними в Сэлкот-Сент-Мэри.

Пока они выбирались из Лондона, Сирл помалкивал; по-видимому, не желает мешать водителю, подумала Лиз и прониклась к нему симпатией. Заговорил он об Уолтере, только когда с обеих сторон их обступили зеленые поля. Куни, очевидно, был об Уолтере очень высокого мнения.

— Значит, вы не были на Балканах вместе с Куни?

— Нет, я познакомился с ним в Штатах, но он много писал мне о вашем кузене.

— Мило с его стороны. Только, знаете, Уолтер мне не кузен.

— Но мисс Фитч ведь ваша тетя?

— Нет. Я ни с кем из них не состою в родстве. Сестра Лавинии Эмма вышла замуж за моего отца, когда я была совсем маленькая. Только и всего. Если уж говорить начистоту, мама — то есть Эмма — практически взяла его приступом. Ему некуда было деваться. Понимаете, она вырастила Лавинию, и для нее было страшным ударом, когда Винни, не спросясь, задумала что-то и осуществила. Тем более что результатом ее затеи стала книга, которая шла нарасхват. Эмма огляделась по сторонам — кого бы прибрать к рукам, чтоб над ним кудахтать, и попался ей на глаза мой отец, с крошечной дочкой на руках, который, казалось, только и ждал, чтобы его заарканили. Так она стала Эммой Гарроуби и моей матерью. Я никогда не думаю о ней как о мачехе, потому что никакой другой матери я не помню. Когда отец умер, мама переехала в Триммингс к тете Лавинии, и, окончив школу, я стала работать у нее в качестве секретарши. Отсюда и распоряжение насчет ваших чемоданов.

— А Уолтер? Какое он имеет к вам всем отношение?

— Он сын их старшей сестры. Родители Уолтера умерли в Индии, и тогда тетя Лавиния взяла его на воспитание. Ему в то время было лет пятнадцать.

Некоторое время он молчал, очевидно пытаясь разобраться во всем этом.

Лиз сама себе удивлялась, зачем ей понадобилось все это ему рассказывать? Зачем она сказала ему, что ее мать была особой деспотичной, пусть даже она и подчеркнула, что деспотизм этот проявлялся в удивительно приятной форме? Неужели она разволновалась? Она, которая никогда не теряла душевного равновесия и никогда не отличалась болтливостью. И что тут, собственно, волноваться? Разве тот факт, что рядом сидит красивый молодой человек, — повод для волнения? И как Лиз Гарроуби, и как секретарше мисс Лавинии Фитч ей не раз приходилось иметь дело с красивыми молодыми людьми. И никогда (насколько хватало памяти) особого впечатления это на нее не производило.

Она свернула с черной отполированной магистрали на боковую дорогу. Еще не заживший шрам последних новшеств остался позади, и они оказались в совершенно ином мире. Коротенькие проселки, не имеющие ни названий, ни указателей, переходили один в другой, но Лиз, ни на секунду не задумываясь, выбирала нужный.

— Как вы в них разбираетесь? — спросил Сирл. — Все эти проселочные дороги, на мой взгляд, совершенно одинаковы.

— На мой тоже. Но я проделывала этот путь столько раз, что мои руки действуют сами. Точно так же, как пальцы сами находят нужные клавиши на пишущей машинке. Я никогда не смогла бы зрительно представить себе клавиатуру, а пальцы знают, где находится каждая клавиша. Вам знакомы эти места?

— Нет, я никогда здесь не бывал.

— Пейзаж тут довольно унылый. Невыразительный и бесцветный. Уолтер уверяет, что идет постоянная перестановка все тех же семи отличительных знаков: шесть деревьев и стог сена. Он говорит, что в полковом марше местной воинской части есть такая строка: «Шесть деревьев и стог сена», — она пропела ему эту фразу. — А вон там, за бугорком на дороге, — уже Орфордшир, и, начиная оттуда, места пойдут поприглядней.

Орфордшир и впрямь оказался вполне приглядным отрезком местности. В сгущающихся сумерках неясные картины, плавно переходящие одна в другую, сливались в нечто сказочное в своей завершенности. Немного погодя они остановились на краю равнины, откуда открывался вид на скопление крыш и россыпь деревенских огоньков.

— Сэлкот-Сент-Мэри, — оповестила Лиз, — некогда прелестная английская деревня, которая теперь является оккупированной территорией.

— Оккупированной кем?

— Теми, кого сохранившиеся еще аборигены называют «Эти самые артисты». В общем, им это очень не нравится, и я им искренне сочувствую. Тетю Лавинию они восприняли довольно спокойно, поскольку ей принадлежит «Большой дом», и она с ними почти не соприкасается. Да и живет она здесь уже так давно, что стала для них почти «своей». «Большой дом» уже последние лет сто деревни никак не касался, и никого особенно не интересовало, кто живет в нем. Беды их пошли, когда кто-то задумал купить пустующую мельницу и приспособить ее под заводик. Про это прослышала Марта Холлард и прямо из-под носа у целой компании юристов купила мельницу с целью превратить ее в жилой дом. Все были в восторге, увидев в этом свое спасение. Им не больно-то хотелось, чтобы на мельнице поселилась «актерка». Однако, если выбирать между актрисой и заводом, то первая была все-таки злом меньшим. Бедняги, если бы только они могли предвидеть, чем это обернется!

Она включила мотор и медленно повела машину по склону параллельно деревне.

— Представляю! Наверное, в шестимесячный срок протоптали от Лондона до деревни дорожку, — сказал Сирл.

— Как вы догадались?

— Я постоянно встречаюсь с этим на Побережье. Найдет кто-то хорошее тихое местечко и не успеет еще там канализацию проложить, как его уже просят принять участие в голосовании за мэра.

— Вот-вот! В каждом третьем доме живут теперь люди посторонние. Здесь представлены все степени достатка: от Тоби Таллиса — драматурга, обладателя чудесного старинного дома времен короля Иакова Первого, до Сержа Ратова, танцовщика, который живет в перестроенной под жилье конюшне. Все категории распутства: от Дикки Паддингтона, который никогда не привозит к себе на выходные одну девицу дважды, до бедных стареньких Атланты Хоуп с Бартом Хобартом, которые живут в грехе без малого тридцать лет. Все уровни таланта: от Сайласа Уикли, пишущего мрачные романы из деревенской жизни, где только и есть что дымящийся навоз и секущий дождь, до мисс Истон-Диксон, которая выпускает раз в год, для рождественского базара, книжку сказок.

— Звучит очаровательно, — сказал Сирл.

— А по-моему, это просто безобразие, — отозвалась Лиз, запальчивей, чем собиралась; и тут же снова удивилась — какая муха ее сегодня укусила? — Да, кстати о безобразии, — продолжала она, беря себя в руки, — боюсь что уже слишком темно для того, чтобы вы могли в полную меру оценить Триммингс, во всей красе вы увидите его утром. А пока полюбуйтесь контуром.

Она подождала, пока молодой человек рассматривал темные башенки и зубчатые стены, вырисовывающиеся на фоне вечернего неба.

— Особенно прелестна готическая теплица, которую при этом освещении не видно.

— Почему мисс Фитч остановила свой выбор на этом доме? — спросил Сирл в некотором недоумении.

— Потому что решила, Что он величествен, — сказала Лиз, и в голосе ее зазвучала нежность. — Видите ли, она выросла в доме приходского священника, — таком, какие строили в середине прошлого века. Так что к викторианской готике она привыкла. Даже теперь она искренне не понимает, что в нем такого плохого. Она знает, что люди смеются над ней, и относится к этому философски, но понять, почему, собственно, они смеются, не способна. Когда она впервые привезла сюда Кормака Росса, он сделал ей комплимент по поводу удачного названия[3], а она так и не догадалась, о чем это он.

— Лично я не в настроении наводить критику, даже по поводу викторианской готики, — сказал молодой человек. — Со стороны мисс Фитч было чрезвычайно любезно пригласить меня сюда, даже не заглянув в Биографический справочник. Надо сказать, в Штатах мы ждем от англичан большей осмотрительности.

— Что касается англичан, то тут дело не в осмотрительности, а скорее в хозяйственном расчете. Тетя Лавиния пригласила вас, ни на минуту не задумываясь, потому что ей не нужно прикидывать, может ли она себе это позволить. Она знает, что у нее найдется постельное белье, чтобы постелить лишнюю кровать, и что в доме достаточно еды, чтобы накормить гостя, и достаточно прислуги, которая сделает все, чтобы ему было удобно. Так что ей нет нужды задумываться. Вы не возражаете, если мы проедем прямо в гараж и внесем ваши вещи через боковую дверь? А то от служб до парадного входа еще идти и идти, поскольку миновать парадный холл, увы, невозможно.

— Кто его построил и почему? — спросил Сирл, обводя взглядом громаду дома, вдоль которого они шли.

— Насколько я понимаю, какой-то человек из Брэдфорда. На этом месте некогда стоял довольно красивый дом архитектуры восемнадцатого — начала девятнадцатого века, — в комнате для хранения охотничьих ружей сохранилась гравюра, — но ему он показался неказистым, и он его снес.

Итак, Сирлу пришлось тащить свои чемоданы по мрачноватым, слабо освещенным коридорам, о которых Лиз сказала, что они всегда напоминают ей интернат.

— Поставьте их тут, — сказала она, указав на черную лестницу, — кто-нибудь непременно отнесет их наверх. А вы проходите сюда, в относительную цивилизацию, обогрейтесь, выпейте что-нибудь и познакомьтесь с Уолтером.

Она толчком открыла обитую дверь и ввела его в парадную часть дома.

— Вы тут на роликах катаетесь? — спросил он, когда они пересекли никчемно просторный холл.

Лиз сказала, что такая мысль не приходила ей в голову, но что танцевать в этом холле просто прекрасно.

— Здешнее охотничье общество использует его раз в год, — прибавила она. — Возможно, вы останетесь другого мнения, но таких сквозняков, как на Хлебной бирже в Уикхеме, здесь нет.

Она отворила какую-то дверь, и, оставив позади сумрачные равнины Орфордшира и безрадостные, скупо освещенные коридоры, они очутились в тепле и уюте обжитой, с любовью обставленной комнаты, где горел камин и пахло пылающими дровами и нарциссами. Лавиния полулежала в кресле, поставив маленькие изящные ступни на стальную каминную решетку. Пышные волосы, выбившись из-под власти сдерживавших их шпилек, рассыпались по подушкам. Лицом к ней, в своей любимой позе, облокотившись о каминную доску и поставив одну ногу на решетку, стоял Уолтер Уитмор, и, увидев его, Лиз почувствовала прилив нежности и облегчения.

«Но почему облегчения?» — задала она себе вопрос, слушая, как они обмениваются приветствиями. Она же знала, что Уолтер будет здесь. Так почему же облегчение? Оттого, что теперь можно переложить светские обязанности на Уолтера?

Но те или иные светские функции ей приходилось выполнять ежедневно, и она давно перестала тяготиться ими. Да и вряд ли можно было воспринимать Сирла как обузу. Она редко встречала людей столь легких в обращении и нетребовательных. Почему же эта радость при виде Уолтера? Идиотское ощущение, что теперь все будет хорошо? Так чувствует себя маленький ребенок, побродивший неизвестно где, когда попадает в знакомую обстановку.

Уолтер обрадовался Сирлу и оттого стал ей еще милее. Он был обыкновенный человек со своими недостатками, на лице у него стали уже залегать морщины, а на лбу появляться залысины, но это был Уолтер, реально существующий, а не… некто, наделенный сверхъестественной красотой, объявившийся однажды на заре творения за пределами памяти человеческой.

Она с удовольствием отметила, что рядом с высоким Уолтером Сирл казался почти коротышкой и обувь на нем была хоть и дорогая, но — по английским меркам — недостаточно элегантная.

«Подумаешь, какой-то фотограф, — сказала она про себя и тут же сама себе удивилась: — Что это я?»

Неужели Лесли Сирл произвел на нее такое впечатление, что ей понадобилась чья-то защита? Да вовсе нет!

Среди северных народов такая запредельная красота не редкость, и ничего нет удивительного в том, что она наводит на мысль о жителях подводного царства.

Этот молодой человек просто американец скандинавского происхождения, не умеющий толком выбрать себе обувь, но умеющий талантливо использовать правильно выбранную линзу. Ей нет нужды осенять себя крестным знамением или бормотать заклинания.

Пусть так, но, когда Эмма спросила его за ужином, нет ли у него близких в Англии, она ощутила смутное удивление — неужели у него могут быть родственники, как у всех?

Оказалось, могут — одна кузина, больше никого.

— Мы с ней не в лучших отношениях. Она художница.

— Вы не одобряете ее творчества? — спросил Уолтер.

— Да нет. Мне ее картины скорее нравятся — те, что я видел. Просто мы друг друга раздражаем и потому стараемся встречаться пореже.

Лавиния спросила, что она рисует: портреты?

Лиз, не принимавшая участия в разговоре, подумала: интересно, писала ли она когда-нибудь своего двоюродного брата. Должно быть, очень приятно взять в руки кисть и палитру и запечатлеть ради собственного удовольствия красоту, которая иначе тебе никогда не принадлежала бы. Хранить ее, пока жив, и любоваться ею, когда захочется.

«Элизабет Гарроуби, — прикрикнула она на себя, — ты, кажется, вот-вот начнешь развешивать на стенах портреты актеров».

Отнюдь нет, дело вовсе не в этом. Чувство это не более предосудительно, чем восхищение скульптурами Праксителя. Если бы Пракситель когда-нибудь надумал увековечить бегуна, берущего барьер, то этот бегун непременно был бы похож на Сирла. Надо будет как-нибудь спросить у него, где он учился и участвовал ли когда-нибудь в беге с препятствиями.

Она слегка огорчилась, заметив, что матери ее Сирл не понравился. Разумеется, никто никогда не догадался бы об этом, но Лиз прекрасно знала свою мать, могла с максимальной точностью определить, как она будет реагировать в любой ситуации, и понимала, что за привычно невозмутимым фасадом клокочут сейчас недоверие и подозрительность. Точно так же, невидимая постороннему глазу, вскипает и клокочет лава за приветливыми склонами Везувия.

Тут, конечно, она была права. Лишь только Уолтер увел гостя показать ему его комнату, а Лиз отправилась к себе переодеться к обеду, миссис Гарроуби допросила сестру относительно неизвестного типа, которого она приволокла в дом.

— Откуда ты знаешь, что он вообще был знаком с Куни Уиггином? — спросила она.

— Если он не был с ним знаком, то Уолтер скоро это выяснит, — отозвалась рассудительно Лавиния. — Не тормоши меня, Эмма. Я устала. Прием был совершенно ужасный. Все орали, как сумасшедшие.

— Если Сирл задумал ограбить Триммингс, пожалуй, будет поздновато, когда Уолтер выяснит к завтрашнему утру, что он никогда не был знаком с Куни.

— Не понимаю, почему ты так подозрительно к нему относишься. Сколько раз к нам приезжали без всякого предупреждения люди, которых мы вовсе не знали…

— Что правда, то правда, — сказала Эмма хмуро.

— И до сих пор ни разу не было, чтоб кто-нибудь оказался не тем, за кого себя выдавал. Почему ты выбрала именно Сирла?

— Уж очень он миловиден. От такого добра не жди.

Тут была вся Эмма — воспользоваться маловыразительным словом, только бы не назвать кого-то красивым.

Лавиния заметила, что, поскольку мистер Сирл будет у них только до понедельника, больших бед натворить он просто не успеет.

— А если он настроился нас обворовать, его ждет большое разочарование, когда он обшарит Триммингс. Мне как-то сразу не приходит на ум, что имело бы смысл волочь хотя бы до Уикхема.

— А серебро?

— Мне не верится, что кто-то не поленился бы явиться на прием к Кормаку, назвался знакомым Куни, искал встречи с Уолтером — и все для того, чтобы завладеть парой дюжин вилок и несколькими ложками да подносом для визитных карточек. Не проще ли взломать ночью замок?

Но миссис Гарроуби, по-видимому, осталась при своем мнении.

— Всегда удобно иметь покойника, если хочешь набиться кому-то на знакомство, — сказала она.

— Да ну тебя, Эмма, — рассмеялась Лавиния не столько над фразой, сколько над чувствами, породившими ее.

Итак, миссис Гарроуби сидела насупившись, пряча за внешней любезностью тяжелую неприязнь. За серебро она, конечно, не опасалась. Она боялась того, что уклончиво назвала миловидностью молодого человека. Красота сама по себе не внушала ей доверия, а как потенциальную угрозу своей семье — она ее просто ненавидела.