День в Лондоне был серый, но после залитых водой равнин Рашмира эта серость казалась уютной. Молодая листва в Вестминстере на темном фоне полыхала ярко-зеленым. До чего же приятно было снова очутиться среди своих, мысленно отпустить вожжи, перейти на иносказательный, всем в Главном управлении понятный, язык.

Но не так уж приятно было думать о предстоящем разговоре с Брайсом. Интересно — хороший у него сегодня день или ему «не по себе». У шефа один день «не по себе» приходился в среднем на три хороших, следовательно, шансы были три против одного в пользу Гранта. С другой стороны, погода сегодня сырая, а в такие дни ревматизм обычно разыгрывается.

Брайс курил трубку. Значит, день хороший (в скверные он закуривал сигареты и, не успев задуть спичку, тушил их в пепельнице).

Грант не знал, с чего начать. Не мог же он сказать: «Четыре дня тому назад вы поручили мне расследование этого дела, но что касается меня, то за эти четыре дня оно не продвинулось ни на шаг». И тем не менее, если говорить начистоту, все обстояло именно так.

Спас его Брайс. Он вперил в Гранта маленькие проницательные глаза и сказал:

— Никогда еще я не видел, чтобы на чьем-то лице было так отчетливо написано: «Простите, сэр, но вина тут не моя», как сейчас на вашем.

Грант расхохотался.

— Вы правы, сэр, положение невероятно трудное, — он выложил на стол свои записные книжки и уселся с противоположной его стороны на стул, носивший в управлении название: «Место подозреваемого».

— Значит, вы не считаете, что сделал это любитель зайчиков Уитмор?

— Нет, сэр! Я считаю это маловероятным; нелепо даже предполагать такое.

— Несчастный случай?

— Любитель зайчиков так не думает, — усмехнулся Грант.

— Не думает, вот как! Ему что, в голову не приходит, что это дает ему возможность избежать крупных неприятностей?

— В некоторых отношениях он достаточно простодушен. Не допускает мысли, что это мог быть несчастный случай, и откровенно говорит об этом. У него, очевидно, не укладывается в голове, что версия несчастного случая очень облегчила бы его положение.

— Имеются альтернативы?

— Ну, как сказать, имеется человек, у которого были для этого возможность, основание и к тому же средства для достижения цели.

— Чего же мы ждем? — беспечно сказал Брайс.

— К несчастью, недостает четвертой составной части.

— Нет доказательств?

— Ни малейших.

— Кто же это?

— Мать невесты Уолтера Уитмора. Вернее, мачеха. Она воспитывала Лиз Гарроуби с младенческих пор и фантастически привязана к ней. Я бы не сказал, что это собственнический инстинкт, но…

— Все лучшее для нашей Лиз!

— Да. Она была страшно рада, что ее падчерица выходит замуж за ее племянника и, таким образом, все остается в семье, и, как мне кажется, она опасалась, что Сирл может испортить музыку. У нее нет алиби на тот вечер, и она запросто могла добраться до места их привала. Где это место, она знала, так как каждый вечер они звонили в Триммингс — это поместье Фитчей, — сообщали, как проходит их путешествие, и вечером в среду подробно описали место, где будут ночевать.

— Но ведь она не могла знать, что у них возникнет ссора и они вернутся к реке порознь. Как она надеялась осуществить свое намерение?

— Видите ли, что-то в этой ссоре непонятно. По всем отзывам, Сирл был удивительно уравновешенным человеком, и в то же время спровоцировал ссору именно он! Во всяком случае, так говорит Уитмор, и у меня нет оснований не верить ему. Он дразнил Уитмора, утверждая, что тот недостоин Лиз Гарроуби, и хвастался, что отобьет ее у него в недельный срок. Он был совершенно трезв, следовательно, если он вел себя несоответственно своему характеру, для этого должна была быть какая-то скрытая причина.

— Вы думаете, что в тот вечер он подстроил это возвращение порознь? Но почему?

— Я допускаю, что он хотел встретиться где-то с Лиз Гарроуби. В тот вечер, когда эти двое звонили, Лиз не было дома; вместо нее с ними разговаривала миссис Гарроуби. Она могла использовать этот разговор, чтобы от имени дочери условиться с Сирлом о чем-то.

— Например: «Лиз спрашивает, не могли бы вы встретить ее возле третьего дуба за старой мельницей»?

— Что-то в этом роде.

— А там его поджидает разъяренная мать с дубинкой в руке и затем сталкивает мертвое тело в реку. Как прекрасно было бы, если бы вам удалось выловить тело.

— То есть просто замечательно. Не имея трупа, мы связаны по рукам и по ногам.

— Да и труп еще не доказательство.

— Нет, конечно. Но меня лично утешило бы, если бы я знал состояние черепной коробки. Это хоть что-то прояснило бы.

— А есть какие-нибудь доказательства того, что Сирл был увлечен этой девушкой?

— Он хранил ее перчатку в ящике, где лежат его рубашки.

— Я думал, что подобные поступки отошли в вечность вместе с любовными посланиями, — проворчал Брайс, бессознательно повторив реплику сержанта Уильямса.

— Я показал ей перчатку, но она восприняла это спокойно. Сказала, что, наверное, он подобрал ее с пола и хотел отдать.

— Позвольте не поверить… — заметил шеф.

— Она хорошая девочка, — мягко сказал Грант.

— А разве Медлин Смит не была хорошей? Есть еще фавориты в забеге подозреваемых?

— Нет. Остальные ведут борьбу на равных. Люди, у которых не было причин любить Сирла, у которых была возможность и нет убедительного алиби.

— И их много? — удивился Брайс.

— Тоби Таллис, например, который до сих пор не может пережить пренебрежительного отношения Сирла к себе. Таллис живет на берегу реки, и у него есть лодка. Его алиби подтверждено преданным учеником. Серж Ратов, танцовщик, который возненавидел Сирла из-за того, что Тоби оказывал ему слишком много внимания. Серж, по его собственным словам, танцевал в среду вечером на зеленой лужайке у самого берега. Есть еще Сайлас Уикли, известный английский писатель, он живет на улочке, идя по которой Сирл скрылся в среду вечером из поля зрения людей. У Сайласа с красотой свои счеты и непреодолимое желание изничтожить ее. В тот вечер он работал в своей хибарке в конце сада, так, по крайней мере, он говорит.

— Желания поставить на кого-то из них у вас нет?

— Не-ет, не думаю. На худой конец, можно было бы поставить на Уикли. Мне кажется, он способен в любой момент переступить границу дозволенного и провести остаток своих дней за машинкой в Броадмурской тюрьме, вполне довольный жизнью. Таллис никогда бы не стал рисковать достигнутым ради какого-то глупого убийства. Он слишком хитер. Что касается Ратова, я представляю, что он мог отправиться убивать кого-то, но уже на полпути его осенила бы еще какая-то замечательная мысль и он напрочь забыл бы, что, собственно, намеревался сделать.

— Эта деревня что — населена психами?

— К своему несчастью, она была «открыта». Аборигены вполне нормальные люди.

— Что ж, полагаю, ничего предпринять, пока не найдется тело, мы не можем.

— Если оно вообще найдется.

— Обычно они все же всплывают со временем.

— Мне говорили тамошние полицейские, что за последние сорок лет в Рашмире утонуло пять человек. Это, не включая Мир-Харбор и гавань. Двое утонули выше Сэлкота и трое ниже по течению. Те трое, что утонули ниже Сэлкота, всплыли в последующие два дня. Но те двое, которые утонули выше деревни, так никогда и не нашлись.

— Мрачная перспектива для Уолтера Уитмора, — заметил Брайс.

— Да, — подумав, согласился Грант. — Утро принесло ему мало хорошего.

— Вы говорите о газетах? Да уж! Все чрезвычайно вежливы и осторожны, но читать, что они пишут, по всей вероятности, очень неприятно. Ужасное положение. Никто его ни в чем не обвиняет, и, следовательно, возможность защищаться отсутствует. Хотя вряд ли такая возможность у него вообще есть, — прибавил Брайс.

С минуту он молчал, постукивая трубкой по зубам, — знак того, что он серьезно обдумывает положение.

— Что ж, полагаю, в данный момент ничего больше предпринять мы не можем, — повторил он. — Напишите лаконичный, толковый доклад, и подождем, что скажет комиссар. Сам я просто не вижу, что мы еще можем сделать. Смерть через утопление, но пока что никаких доказательств, позволяющих решить — несчастный это случай или нечто другое. Ведь вы к этому заключению пришли? Да?

И, так как Грант сразу не ответил, он посмотрел на него и резко повторил:

— Да?

Вот так видишь, вот так не видишь.

Что-то порочное во всей ситуации.

Нельзя поддаваться интуиции безоглядно, Грант!

В чем-то чувствуется фальшь.

Вот так видишь, вот так не видишь!

Скороговорка фокусника.

Фокус, построенный на умении отвлечь внимание.

Отвлекая внимание, можно кому угодно запудрить мозги.

В чем-то тут чувствуется фальшь.

— Грант!

Он очнулся. До него дошло, что Брайс смотрит на него с изумлением. Что же ответить шефу? Согласиться, хоть и не хочется, а там будь что будет? Строго придерживаться фактов и свидетельских показаний, не рисковать?

И тут же, к сожалению, услышал словно издалека свой собственный голос:

— Вы когда-нибудь видели распиленную пополам женщину, сэр?

— Видел, — сказал Брайс неодобрительно, с подозрением поглядывая на него.

— Мне кажется, что это дело сильно отдает распиленной женщиной, — сказал Грант и вспомнил, что уже использовал эту метафору в разговоре с Уильямсом.

Однако реакция Брайса сильно отличалась от реакции сержанта.

— О Господи! — простонал он. — Не собираетесь ли вы снова разыграть с нами карту Ламонта? А, Грант?

Несколько лет назад Грант отправился в погоню за преступником в отдаленный район Шотландии и привез его обратно в Лондон. Привез преступника и все выверенные до мелочей доказательства против него, так что оставалось только вынести приговор; однако, передавая его в руки Ярда, заметил, что вообще-то, по его мнению, они ошиблись и арестовали не того, кого следовало (что впоследствии подтвердилось). Ярд не мог забыть этого случая, и с тех пор, стоило кому-то высказать оригинальное, противоречащее имеющимся доказательствам мнение, его обвиняли в том, что он разыгрывает «карту Ламонта».

Неожиданное упоминание Джерри Ламонта подбодрило Гранта — думать, вопреки несокрушимым доказательствам, что Джерри Ламонт невиновен, было еще глупее, чем считать, что дело об утопленнике попахивает распиленной женщиной.

— Грант!

— Есть что-то очень странное в этой ситуации, — упрямо сказал Грант.

— Что именно?

— Если бы я знал, я бы отметил это в своем докладе. Тут дело не в отдельном положении, а во всей ситуации. В самой атмосфере. Мне не нравится, как она пахнет.

— Не могли бы вы объяснить заурядному трудяге-полицейскому, что именно пахнет скверно в этом деле?

Не обращая внимания на нарочитую тяжеловесность фразы, Грант сказал:

— В нем все фальшиво с начала и до конца, как вы не видите! Явившийся неизвестно откуда Сирл оказывается на приеме. Да, я знаю, что нам все о нем известно. Что он тот, за кого себя выдает, и так далее. Мы даже знаем, что в Англию он приехал действительно тем путем, как говорил. Через Париж. Заказав билет в конторе «Америкэн Экспресс» в городе Медлин. Но это не меняет моего убеждения, что во всей этой истории есть что-то странное. Похоже ли на правду, что ему так не терпелось познакомиться с Уолтером только потому, что оба они были приятелями Куни Уиггина?

— Откуда мне знать? А что думаете вы?

— Зачем ему понадобилось знакомиться с Уолтером?

— Может, он загорелся этим желанием, послушав его передачи?

— И еще. Он не получал никаких писем.

— Кто не получал?

— Сирл. За все время, что он был в Сэлкоте, он не получил ни одного письма.

— Может быть, клей на конвертах вызывает у него аллергию. Ну и потом, я слышал, что некоторые люди предпочитают, чтобы их письма копились в банке, откуда они их впоследствии и забирают.

— Дело не в этом. Ни один из известных американских банков, ни одно из агентств о нем не слышали. Кроме того, есть один пустячок, который привел меня в недоумение, никак не соразмерное своему истинному значению. Я хочу сказать, значению для этого дела. У Сирла был с собой жестяной сундучок с выдвижными ящиками, похожий на те, в которых держат набор красок, только размером значительно больше обычного. В нем лежали его фотографические принадлежности. Что-то из этого сундучка исчезло, что-то размером десять на три с половиной на четыре дюйма. Лежала эта вещь в нижнем ящике, более глубоком, чем верхний. Ни одна из принадлежащих Сирлу вещей не укладывается в сохранившейся впадине, и никто не может определить, что это могла быть за вещь.

— Что ж тут такого странного? Наверное, существуют сотни предметов, которые могли бы в ней уместиться.

— Что, например, сэр?

— Ну, так сразу я не могу сказать, но их должны быть десятки.

— В других его чемоданах оставалось много места, он мог бы уложить туда все, что душе угодно. Следовательно, это не предмет одежды или личного пользования. Какая бы вещь ни лежала в жестяном сундучке, она была положена специально туда, где никто, кроме него, не стал бы рыться.

Эти слова привлекли внимание Брайса.

— Теперь вещь эта исчезла. Никакого определенного значения для данного дела она не представляет. Возможно, вообще не имеет никакого значения. Просто некая странность, перестать думать о которой я тем не менее не могу.

— Как по-вашему, что ему понадобилось в Триммингсе? Хотел кого-то шантажировать? — наконец-то с интересом спросил Брайс.

— Не знаю. Я как-то не подумал о возможности шантажа.

— Что могло лежать в ящике такое, за что можно получить деньги? По размеру не письма. Может, документы? Сверток документов.

— Не знаю. Да, возможно. Против шантажа говорит то, что он производил впечатление богатого человека.

— Шантажисты, как правило, богаты.

— Все это так, но Сирл имел профессию, приносившую ему прекрасный доход. Только очень жадный человек мог позариться на что-то еще. А он не произвел на меня впечатления жадюги.

— Ну что вы, Грант, прямо как маленький. Сосредоточьтесь и вспомните шантажистов, с которыми вам приходилось иметь дело, — и, увидев, что попал в точку, сухо сказал: — Вот именно! — и продолжал: — Как по-вашему, кто в Триммингсе мог быть объектом шантажа? Может быть, у миссис Гарроуби было что-то в прошлом, как вы думаете?

— Возможно, — сказал Грант, пытаясь представить себе Эмму Гарроуби в этом новом свете. — Да, мне кажется, это вполне возможно.

— Что ж, значит, выбор не так уж велик. Не думаю, чтобы Лавиния Фитч когда-либо вела разгульный образ жизни.

Грант представил себе милую заботливую мисс Фитч, копну волос, из которой торчали карандаши, и улыбнулся.

— Так что, как видите, выбор действительно невелик. Я полагаю, что если он действительно намеревался кого-то шантажировать, то это могла быть только миссис Гарроуби. Значит, вы считаете, что причина убийства Сирла не имеет никакого отношения к Лиз Гарроуби, — и, поскольку Грант сразу не ответил, прибавил: — Вы ведь верите, что он был убит, разве нет?

— Нет!

— Нет?

— Я не верю, что он мертв.

Наступило молчание. Затем Брайс перегнулся через стол и, проявляя удивительную выдержку, сказал:

— Послушайте, Грант. Интуиция интуицией. И вам не возбраняется иметь некоторую долю ее, но, когда вы следуете ей, и только ей, — это уж слишком. Ради всего святого, сократитесь немного. Вчера вы целый день тралили реку, стараясь найти утопленника, а теперь имеете нахальство сказать мне, что, по-вашему мнению, он вовсе и не утонул. Куда ж, по-вашему, он девался? Ушел куда-то босиком? Или уковылял, притворяясь одноногим калекой, опираясь на костыли, которые наскоро смастерил из дубовых сучьев? Как по-вашему, куда он направился? На что он собирался жить? Честное слово, Грант, вам пора в отпуск. Почему, скажите мне, ну почему эта мысль взбрела вам в голову? Как мог вышколенный мозг детектива мгновенно переключиться с ясных, не имеющих иного толкования обстоятельств дела «пропал без вести, по всем данным утонул» на какую-то дикую фантазию, не имеющую к делу никакого отношения?

Грант молчал.

— Но послушайте, Грант. Я вовсе не с подковыркой говорю. Я действительно хочу знать. Почему, найдя в реке ботинок человека, вы могли решить, что он вовсе не утонул? Как же тогда ботинок очутился в реке?

— Если бы я это знал, сэр, мне не надо было бы ломать голову.

— У Сирла была с собой вторая пара ботинок?

— Нет, только те, что на нем.

— Один из которых вы нашли в реке?

— Да, сэр.

— И вы все-таки думаете, что он не утонул?

— Да.

Снова наступило молчание.

— Не знаю, что меня больше восхищает, Грант, ваше хладнокровие или ваше творческое воображение.

Грант ничего не ответил. А что можно было сказать на это? Он с горечью подумал, что и так сказал слишком много.

— Есть у вас какое-нибудь — пусть сумасбродное — предположение, как могло случиться, что он жив?

— Одно предположение у меня есть. Его могли похитить, а ботинок швырнуть в реку в доказательство того, что он утонул.

Брайс разглядывал его с подчеркнутой почтительностью.

— Вы ошиблись, определяя свое призвание, Грант. Вы прекрасный детектив, но как автор детективных романов вы сделали бы состояние.

— Вы потребовали от меня объяснения, сэр, и я предложил теорию, не идущую вразрез с фактами, — мягко сказал Грант. — Я же не говорю, что сам верю в нее.

Брайс несколько остыл:

— Вы достаете эти теории, как фокусник кроликов из шляпы. Теории на все вкусы и все размеры! Покупать необязательно! Подходите! Подходите! — он замолчал и некоторое время внимательно всматривался в невозмутимое лицо Гранта, потом медленно откинулся в кресле и улыбнулся: — Никогда по лицу не узнаешь, что вы думаете, черт бы вас подрал, — дружелюбно сказал он, шаря в кармане в поисках спичек. — Знаете, Грант, чему я в вас завидую? Вашему самообладанию. Сам я постоянно срываюсь с нарезок, то по одному поводу, то по другому, и в этом нет ничего хорошего, ни для меня и ни для кого другого. Жена говорит, это потому, что я не уверен в себе и боюсь, что не смогу настоять на своем. Она прослушала в Морли Колледже курс лекций по психологии — шесть всего, — и теперь человеческий мозг для нее открытая книга. Из всего этого вытекает, что за вашей всегдашней любезностью и уравновешенным характером кроется жуткая самоуверенность.

— Право, не знаю, сэр, — сказал довольный Грант. — Идя сегодня к вам на доклад и зная, что могу доложить лишь, что положение ничуть не изменилось с тех пор, как четыре дня назад вы поручили мне заняться этим делом, я испытывал какие угодно чувства, но только не самоуверенность.

— И тут вы сказали себе: «Интересно, как у старика с ревматизмом сегодня? Можно к нему подступиться или надо идти на четвереньках?» — маленькие слоновьи глазки весело поблескивали. — Ладно, мы представим комиссару ваш стройный доклад, в котором будут изложены все имеющиеся факты, и оставим его в неведении относительно изощренных полетов вашей фантазии.

— Очень хорошо, сэр, не могу же я объяснить комиссару, что у меня все время сосет под ложечкой.

— Нет, конечно. И послушайтесь моего совета — перестаньте прислушиваться к бурчанью собственного желудка и сосредоточьтесь на том, что творится у вас в голове. У нас, у полицейских, в ходу выражение: «Согласно имеющимся доказательствам». Повторяйте его, как молитву, шесть раз в день до и после еды, глядишь, это поможет вам не заноситься и не закончить свои дни, воображая, что вы Фридрих Великий, или ежик, или еще кто-то.