От реки веяло холодом. Озябшие ивы дрожали, поверхность отливавшей свинцом воды попеременно то морщил налетавший ветер, то как оспинками изрывал проливающийся ливень. По мере того, как медленно проходил час за часом, обычно живое, пытливое выражение лица Роджерса сменилось меланхоличным, и кончик носа, выглядывавший из-под поднятого воротника непромокаемого плаща, порозовел и стал совсем унылым. Пока что их вахта протекала спокойно, не привлекая любопытных. С обитателей Милл-Хауса было взято обещание не разглашать тайну, и свое обещание они блюли без труда. Миссис Трапп, которую не переставало «тянуть», улеглась в постель, а Томми, на правах помощника полиции, входил в команду тральщиков. Широкое пространство, заключенное в излучине реки, протекающей в глинистых берегах, находилось далеко от дороги, даже тропинки вблизи не пролегало. Жилищ поблизости тоже не было, а следовательно, не было и прохожих, которые могли бы постоять, посмотреть, а затем продолжить свой путь, разнося по окрестностям новость.

Здесь у реки был их отдельный от всех мир, где не существовало ощущения времени и уюта.

Грант и Роджерс давно исчерпали все известные им случаи из области судебной медицины и погрузились в молчание. Теперь это были просто два одиноких человека, застрявших на широком лугу промозглым весенним днем. Они сидели рядышком на пне поваленной ивы. Грант следил за медленным продвижением поисковой драги, Роджерс смотрел вдаль на привольно раскинувшуюся равнину.

— Все это заливается каждый год в зимнее половодье, — сказал он. — Если, конечно, не думать о неизбежном ущербе, картина получается красивая.

продекламировал Грант.

— Что это такое?

— Стихи, которые мой армейский друг написал по поводу наводнения.

— Славно! — сказал Роджерс.

— Стихи безнадежно старомодные, — возразил Грант. — Я бы назвал их потугой на поэзию, что считается пороком непростительным.

— Длинное стихотворение?

— Всего две строфы и нравоучение.

— И каково оно?

Роджерс подумал.

— А это хорошо, — сказал он, — просто хорошо. Ваш армейский друг знал, о чем говорил. При виде сборников стихов мне всегда становится скучно, а вот в журналах иногда помещают стихи — если, например, рассказ не дотягивает до конца страницы и остается пустое место. Знаете, как бывает?

— Знаю.

— Вот их я много прочитал. И иногда попадаются даже очень хорошие. Одно я до сих пор наизусть помню. Собственно, это и не стихотворение было, рифмы никакой, но за душу взяло. Вот, послушайте.

— Понимаете, я ведь вырос у моря, в Мир-Харборе, и до сих пор не привыкну жить вдалеке от него. Простору не хватает. И воздуха. Но я никак не мог выразить свои чувства словами, пока не прочитал эти стихи. Я прекрасно представляю себе, что чувствовал тот парень — «пташек пересуды…».

Пренебрежение и досада, зазвучавшие в его голосе, показались Гранту смешными, но тут же возникшая мысль развеселила его еще больше, и он расхохотался.

— Что тут смешного? — слегка ощетинился Роджерс.

— Я просто подумал — вот-то возмутились бы авторы детективных романов, увидев двух инспекторов полиции, сидящих на пне поваленной ивы и читающих друг другу стихи.

— А, эти! — сказал Роджерс тоном, за которым в низших слоях общества обычно следует плевок. — Вы когда-нибудь подобное читаете?

— Почитываю иногда.

— У моего сержанта это любимое занятие. Собирает самые знаменитые. Пока что скопил девяносто две книги. В одном романе, он называется «Боги на выручку…» — он замолчал, вглядываясь в даль. — Какая-то женщина идет сюда. Ведет под уздцы велосипед.

Грант присмотрелся.

— Это не женщина, — сказал он. — Это богиня, спешащая на выручку, — к ним приближалась несокрушимая Марта с термосами, полными горячего кофе, и бутербродами на всех.

— Без велосипеда я б их никак не дотащила, — объяснила она, — но это было нелегко, потому что большинство калиток стоят на запоре.

— И как же ты проникла через них?

— Приходилось разгружать велосипед, перетаскивать его на другую сторону и затем снова нагружать.

— Вот вам дух, создавший Империю.

— Не спорю, но на обратном пути Томми должен пойти со мной и помочь.

— О чем разговор, конечно, я пойду, мисс Холлард, — сказал Томми с полным ртом.

С реки подошли остальные полицейские и были по очереди представлены Марте. Грант забавлялся, наблюдая панибратство тех, кто, совершенно очевидно, никогда о ней не слыхал, и пиетет тех, кто слышал.

— Боюсь, что новость просочилась-таки, — сказала Марта. — Сегодня мне позвонил Тоби и спросил, правда ли, что реку снова тралят?

— Ты не сказала ему — почему?

— Нет! Конечно нет, — сказала Марта.

При воспоминании о ботинке лицо ее снова омрачилось.

К двум часам пополудни вокруг них собралось порядочно народу. А к трем часам небольшой кусочек суши превратился в настоящую ярмарку, и местному констеблю пришлось приложить поистине героические усилия, чтобы установить хоть какой-то порядок.

В половине четвертого, когда тральщики дошли почти до самого Сэлкота, так ничего и не обнаружив, Грант вернулся в Милл-Хаус и застал там Уолтера Уитмора.

— С вашей стороны было очень любезно, инспектор, известить нас, — сказал он. — Мне следовало бы быть на реке, но я просто не мог себя заставить.

— Никакой надобности в этом не было.

— Марта сказала, что к чаю вы будете здесь, и я решил дождаться вас. Есть… какие-нибудь результаты?

— Пока что нет.

— Вы спрашивали сегодня утром насчет ботинка — почему?

— Потому, что он оказался застегнутым, когда его вытащили. Меня интересовало, как снимал их Сирл обычно — в застегнутом виде или расстегнутом. Очевидно, он всегда их расстегивал.

— А как же… как оказалось, что ботинок был застегнут?

— Или его смыло с ноги течением, или он сам сбросил его, чтобы легче было плыть.

— Ясно, — сказал Уолтер тоскливо.

Он отказался от чая и ушел, понурый и совершенно растерянный.

— Я понимаю, что он должен вызывать жалость. Мне стыдно, что я не испытываю к нему должного сочувствия, — сказала Марта. — Китайского или индийского?

Грант успел выпить три большие чашки обжигающего чаю («ты же внутри себе все сожжешь», — заметила Марта) и к тому времени, как позвонил Уильямс, снова чувствовал себя человеком.

Доклад, несмотря на все старания Уильямса, был скуден. Мисс Сирл недолюбливала своего двоюродного брата и не делала из этого секрета. Она тоже американка, но родились они в противоположных концах Америки и впервые встретились уже взрослыми. И, по-видимому, сразу же начали ссориться. Приезжая в Англию, он иногда звонил ей, но на этот раз нет. Она и не знала, что он в Англии.

Уильямс спросил ее, часто ли ее не бывает дома, можно ли допустить, что Сирл заезжал к ней или звонил и не застал ее. Она ответила, что ездила в Шотландию на этюды и что, возможно, Сирл неоднократно звонил ей, об этом ей ничего не известно. Когда она уезжает, в студии никого не остается, и на телефонные звонки отвечать некому.

— Ты видел ее картины? — спросил Грант. — Которые она привезла из Шотландии?

— Да. Вся квартира заставлена ими.

— На что они похожи?

— На Шотландию. Даже очень похожи.

— Написаны в традиционной манере?

— Я не разбираюсь. А так все больше западная часть Сатерленда и Ски.

— А как насчет его приятелей в Англии?

— Говорит, ей странно слышать, что у него вообще могут быть приятели.

— Она не говорила тебе, что за ним какие-нибудь грешки водятся?

— Нет, сэр. Ничего такого она не говорила.

— И она не догадывается, почему он мог вот так внезапно исчезнуть и куда он мог деться?

— Нет, сэр. Не догадывается. У него нет никого близких, это она мне сообщила. Родители умерли, а он был единственным ребенком. Относительно же его друзей она, по-видимому, ничего не знает. Во всяком случае, он сказал правду, что в Англии у него была только одна двоюродная сестра.

— Что ж, большое спасибо, Уильямс. Да, утром я совсем позабыл спросить тебя — ты нашел Бенни?

— Бенни? Как же. Без труда.

— Плакался он на этот раз?

Из трубки донесся смех Уильямса.

— Нет, на этот раз он выкинул новое коленце. Симулировал обморок.

— И что он с этого имел?

— Три рюмки коньяка за чужой счет и сочувствие толпы. Как вы, конечно, догадываетесь, мы были в баре. После второй рюмки он начал приходить в себя и стонать, что подвергается преследованиям, и тут же получил третью. Ко мне же отнеслись скорей отрицательно.

Грант счел, что это прекрасный образец заниженной оценки происходившего.

— Хорошо еще, что это был вест-эндский бар, — сказал Уильямс. В переводе это должно было означать, что попыток силой помешать ему выполнять свои обязанности не было.

— Он согласился пойти с тобой для дачи показаний?

— Он сказал, что пойдет, если ему дадут сперва возможность позвонить по телефону. Я сказал, что он прекрасно знает, что, согласно правилам Главного почтамта, телефоном можно пользоваться в любое время дня и ночи, но, если разговор у него вполне невинный, он, надеюсь, не будет возражать против моего присутствия в телефонной будке в качестве «жучка»?

— И он согласился?

— Он прямо затащил меня в будку. И как вы думаете, кому позвонил этот сукин сын?

— Своему депутату?

— Нет, думаю, что депутаты с недавнего времени стали от него шарахаться. Он злоупотребил их доверчивостью. Нет, он позвонил своему знакомому парню, который печатается в «Уотчмене», и пошел петь Лазаря. Мол, не успел он выйти «на волю», как за ним по пятам рванули полицейские, которым обязательно надо было загнать его в Скотланд-Ярд давать показания. Трудно ожидать, что человек не собьется с прямого пути, если каждый раз, как он соберется пропустить в баре с приятелями пару стакашек, какой-то тип в штатском, в котором за версту видно детектива, подкатывается к нему с какими-то разговорами… и так далее, и тому подобное. И затем отправился со мной, весьма довольный собой.

— Была от него польза Ярду?

— От него нет, а вот от его сожительницы была.

— Выболтала что-нибудь?

— Нет, но у нее в ушах были серьги Поппи. Поппи Пламбр.

— Не может быть!

— Если бы мы на какое-то время не изъяли Бенни из обращения, она бы сама с ним расправилась. Прямо осатанела баба. Она жила с ним недолго и уже собиралась от него уходить, потому Бенни и «приобрел ей бриллианты в уши». Такой уровень интеллекта, как у Бенни, даже божью коровку едва ли обременил бы.

— Тебе удалось вернуть остальные вещицы Поппи?

— Да, Бенни пришлось признаться. У него не хватило времени все попрятать.

— Отлично сработано. А как с «Уотчменом»?

— Я-то хотел, чтобы «Уотчмен» сам расхлебывал кашу, которую заварил. Да вот шеф не позволил. Говорит, что, если можно избежать неприятностей, их нужно избегать, даже если мы имеем возможность лицезреть, как «Уотчмен» свалял грандиозного дурака. Так что пришлось мне позвонить ему и объяснить, что и как.

— Но хоть какое-то удовольствие ты от этого разговора получил?

— О да! Да! И немалое! Я говорю ему: «Мистер Риттер, докладывает младший детектив Уильямс. В моем присутствии Бенни Сколл звонил вам несколько часов назад». — «В вашем присутствии? — он даже оторопел. — Но ведь он именно на вас и жаловался тогда!» — «Ну и что, говорю я, мы ведь в свободной стране живем». — «Для кого свободной, а для кого и нет, — говорит он, — вы как-никак тащили его на допрос в Скотланд-Ярд». Я ответил, что предложил ему сопровождать меня. Он мог этого и не делать.

Тут он пустился рассказывать мне старую басню про травлю людей, отбывших наказание, сказал, что Бенни Сколл уже расплатился с обществом за свои ошибки и мы не имеем права преследовать его: он снова свободный гражданин своей страны. Ну и так далее.

— Вы опозорили его перед друзьями, — заявил мистер Риттер, — и снова заставили почувствовать всю безысходность своего существования. Что выиграл сегодня Скотланд-Ярд, заставив дать показания беднягу Бенни Сколла?

— Две тысячи фунтов стерлингов, — ответил я.

— Что? — закричал он. — Что вы несете?

— В такую сумму оценены драгоценности, которые в пятницу вечером он украл из квартиры Поппи Пламбр.

— Откуда вы знаете, что это был именно он? — спросил Риттер.

Я сказал, что Бенни сам лично вернул награбленное добро, за исключением сережек с крупными бриллиантами, красовавшихся в ушах особы, с которой он в настоящее время сожительствует. После этого я тихонько и ласково, тоном ведущей «Детского часа», пожелал ему: «Доброй вам ночи!» — и повесил трубку. Знаете, он, наверное, уже успел настрочить статью по поводу бедного безвинного Бенни — так он расстроился. Писатель, должно быть, чувствует себя довольно глупо, написав что-нибудь, что никому не нужно.

— Вот погоди, ограбят его квартиру, — сказал Грант, — и примчится к нам мистер Риттер, требуя голову преступника.

— Тут вы правы, сэр. Забавно все-таки. Когда что-то случается с кем-нибудь из них, тут уж держись! Есть что-нибудь из Сан-Франциско?

— Пока что нет, но сообщения можно ждать с минуты на минуту. Хотя сейчас это, наверное, не так уж важно.

— Нет, конечно. Как тут не вспомнить записную книжку, которую я заполнил интервью с уикхемскими автобусными кондукторами! Только на выброс и годится.

— Никогда не выбрасывай никаких записок, Уильямс.

— Хранить семь лет, для чего-нибудь да пригодятся?

— Если хочешь, храни их для своей автобиографии, но храни обязательно. Я очень хотел бы, чтобы ты вернулся сюда, но в настоящее время оснований для этого нет. Вся моя работа заключается в том, что я мерзну у реки.

— Надеюсь, сэр, что до вечера что-нибудь обнаружится.

— Надеюсь и я. В буквальном смысле!

Грант повесил трубку и снова пошел на берег. Толпа слегка поредела; люди стали расходиться по домам, где их ждал воскресный ужин с чаем, но довольно большая группа тех, кто с удовольствием посидит голодным, лишь бы увидеть, как из реки вытаскивают мертвое тело, еще оставалась. Грант смотрел на их посиневшие кретинические лица и в который раз, с тех пор как стал полицейским, задумался над тем, что, собственно, возбуждает у людей нездоровое любопытство. В одном он был совершенно уверен: если завтра возобновятся публичные казни, число зрителей превзойдет все ожидания.

Роджерс уехал обратно в Уикхем, но тут появились газетчики: и местный репортер, и представитель в Кроуме нескольких ежедневных газет. Всех интересовало, почему реку тралят вторично. Явился также Старейший Житель. Нос и подбородок у него сошлись настолько, что непонятно было, как он бреется. Старик был глуп и хвастлив, но здесь, среди этих людей, его слово было весомо. Он олицетворял Народную Память! И, естественно, требовал к себе почтения.

— Никакого толка тралить ниже деревни, — сказал он Гранту тоном старшего садовника, отдающего распоряжения младшим.

— Никакого?

— Да. Никакого. Она там все утягивает на дно. В ил.

Под словом «она», очевидно, подразумевалась река.

— Почему?

— Ход она там замедляет. Устала будто. И роняет все. А поворот сделает на полдороге к Уикхему и снова будто с цепи срывается, все будто ей легко и весело. Да! Вот она как себя ведет. Сначала сбросит все, что несла, в ил, потом недолго течет себе спокойно, по сторонам посматривает — заметили люди, что она сотворила, или нет, а потом — гоп! И скорей вперед к Уикхему, — глядя на Гранта, старик прищурил на удивление ясный голубой глаз. — Хитрюга! — сказал он. — Вот она кто — хитрюга!

Роджерс еще раньше говорил, что не стоит тралить реку ниже Сэлкота, и Грант принял суждение местного обитателя, не спрашивая объяснений. И вот теперь получил его — от Народной Памяти.

— И вообще-то в этом тралении не много толку, — заявила Народная Память, пренебрежительным жестом смахивая с конца носа капельку.

— Почему? Вы не верите, что тело там?

— Ну, как… Тело, конечно, там. Но вот ил, он если и отдаст что-нибудь, так только когда сам захочет.

— А как по-вашему, когда это может произойти?

— Ну и через тысячу лет, а может, и завтра. Он ведь знаешь как затягивает. Как трясина. Когда мой прадедушка еще мальчонкой был, у него барашек сбежал с берега в воду. Там совсем мелко, его видно было, да только прадедушка побоялся войти в реку и вытащить его. Побежал домой. Дом-то рукой подать от реки. Попросил отца выйти помочь. А ил-то уж засосал барашка. Засосал, не успел он обернуться. И следа от него не осталось. Они грабли принесли, прогребли это место — и ничего. Ил уже утащил его. Каннибал этот ил, вот он кто. Каннибал, и все тут.

— Но вы говорите, иногда он возвращает свои жертвы?

— Что? Да. Случается.

— Когда? Во время наводнения?

— Не-ет. В наводнение она просто разливается. Грустит чего-то и еще больше ила наносит. Не-ет. Но бывает, что ее и врасплох захватит.

— Врасплох?

— Ага! Вроде как неделю назад. Налетела туча, в горах повыше Отли начался ливень, вода скопилась, прорвалась и ка-ак хлынет в реку, будто кто-то там наверху из ванны затычку вынул. У нее времени не было тихонечко по полям разлиться. Неслась по своему руслу, все сметая на своем пути, грязная, вспененная. Вот в таких случаях, бывает, она и отпустит что-то из ила.

Малозаманчивая перспектива, думал Грант, ждать следующего ливня, чтобы получить обратно тело Сирла. День становился все пасмурней, темнота угнетала его; через пару часов придется кончать. Тем более что к тому времени они дойдут до Сэлкота, и, если ничего так и не обнаружится, вряд ли можно на что-то надеяться. У него было отвратительное чувство, что весь день они занимались тем, что бороздили поверхность «доисторических грязей». Если и повторное траление ничего не даст — что тогда? Никакого дознания, никакого судебного дела! Ничего!

К тому времени, как лучи влажного заката начали омывать пейзаж бледным светом, до конца их маршрута оставалось ярдов пятьдесят. И в этот момент снова появился Роджерс; он достал из кармана конверт.

— Донесение из Соединенных Штатов. Пришло, когда я был на вокзале.

Никакой срочности не было, но Грант все же вскрыл конверт и начал читать.

В полицейском управлении Сан-Франциско не имелось никакого досье с порочащими Лесли Сирла данными. Обычно он появлялся на Побережье зимой. Остальную часть года путешествовал по другим странам, занимаясь фотографированием. Жил хорошо, но очень тихо. Никаких данных относительно того, что он устраивает роскошные приемы или позволяет себе сумасбродные выходки, у них нет. Женат он не был. Нет и сведений о каких-либо бурных увлечениях. В управлении сан-францисской полиции не имелось данных относительно его происхождения, но они обратились в отдел рекламы «Гранд Континента», для которого Сирл снимал Лотту Марлоу и Дэнни Мински — первых звезд современности. Согласно «Гранд Континента», Сирл родился в городе Джоблинге, штат Коннектикут. Единственный ребенок Дарфи Сирл и Кристины Мэтсон. Полицейское управление Джоблинга на запрос о Сирлах ответило, что они покинули город более двадцати лет назад и поселились где-то на юге. Дарфи Сирл был по образованию химик и увлекался фотографированием — это все, что помнили о нем в городе.

Отчет не представлял никакого интереса. Скучный набор мало что дающих фактов. Никаких сведений насчет того, что интересовало Гранта больше всего, а именно дружеских связей Сирла в Штатах. Никаких соображений относительно того, что представляет собой Сирл. Но что-то в этом отчете шевельнуло его мысль, он как-будто услышал предупреждающий щелчок в мозгу, подобный тому, что издают часы, готовясь отбивать время.

Он перечел ответ, однако на этот раз щелчка не последовало.

В недоумении он перечел отчет еще раз, теперь уже медленно. Что же все-таки было причиной предупреждающего щелчка? Но так и не определил. Все в том же недоумении он сложил отчет и сунул его в карман.

— Мы, как вы, наверное, знаете, закончили, — сказал Роджерс, — теперь уж ничего не найдешь. В Сэлкоте из воды еще никто ничего не доставал. Здесь даже сложилась поговорка: когда кто-то хочет сказать — «забудь об этом», «махни на это рукой!», говорят: «Кинь это с моста в Сэлкоте».

— Почему они не очистят дно реки и не избавятся от этого ила? — раздраженно сказал Грант. — Если бы они это сделали, их жилища не затопляло бы зимой каждые два года.

Добродушная, чуть насмешливая улыбка смягчила длинное лицо Роджерса:

— Если бы вы понюхали, как пахнет ведро Рашмирского ила, вы бы хорошенько подумали, прежде чем решились нагружать ею телеги и возить по улицам. Можно сказать им, чтобы кончали?

— Нет! — упрямо ответил Грант. — Пусть продолжают тралить, пока не стемнеет. Кто знает, может, мы впишем наши имена в историю, первыми заставив реку в Сэлкоте вернуть что-нибудь. Да я и вообще никогда не верил всяким деревенским басням.

Тральщики продолжали работу, пока не стемнело, но река так ничего и не отдала им.