Обратно в Уикхем Грант ехал отдохнувший и повеселевший.

И всю дорогу его не покидала Эмма Гарроуби.

Интуиция могла подсовывать ему какие угодно соблазнительные решения, но Эмма оставалась в центре его мыслей, там, куда поместила ее Марта, и она была слишком увесиста, чтобы посредством ловкости рук отделаться от нее. Версия с Эммой не была лишена смысла. За то, что это Эмма, говорил опыт и многочисленные прецеденты. Классический образец жестокости вполне могла явить хорошая семьянинка. Взять хотя бы Лиззи Бордонс. Если уж на то пошло, Эмма пришла из глубины веков. Женская особь, защищающая свое потомство. Чтобы докопаться до причины, почему Лесли Сирл задумал скрыться, нужно было как следует подумать; чтобы найти причину, почему Эмме Гарроуби понадобилось убить его, не требовалось никакой работы ума.

Собственно говоря, было нелепо снова и снова возвращаться к мысли, что Сирл мог просто взять и смыться. Грант так и слышал слова помощника комиссара, вздумай он явиться к нему с подобной теорией. Факты, Грант! Где факты, которые навели вас на такие размышления? Здравый смысл, Грант, здравый смысл! Не поддавайтесь интуиции безоглядно, Грант, не поддавайтесь! Решил скрыться? Благополучный во всех отношениях молодой человек, который мог оплачивать счета в «Уэстморленде», дорого одеваться и дарить дорогие конфеты? Путешествовать по всему миру за чужой счет? Молодой человек, наделенный поразительной красотой, способный каждому встречному вскружить голову или хотя бы заставить его обернуться? Обаятельный молодой человек, которому так понравилась некрасивая маленькая Лиз, что он взял на память ее перчатку? Молодой человек, добившийся таких успехов в своей профессии, работающий к тому же над книгой, которая принесет ему и деньги, и почет, и славу?

Здравый смысл, Грант! Факты, Грант! Не поддавайся интуиции безоглядно!

Сосредоточься на Эмме Гарроуби, Грант. У нее была возможность. У нее был повод. А что касается готовности, то силы воли ей, наверное, не занимать. Она знала, где в ту ночь они остановятся на ночлег.

Но она не знала, что они пошли в Сэлкот выпить пива.

Утонул он не в Сэлкоте.

Она не могла знать, что застанет его одного. Они по чистой случайности расстались в ту ночь.

Кто-то застал его одного. Почему бы не Эмма?

Как могло это произойти?

Может, она организовала это?

Эмма? Каким образом?

А тебе не кажется, что Сирл нарочно раздразнил Уолтера, чтобы тот ушел?

Нет! Каким образом?

Нарывался на ссору Сирл. Это он довел Уолтера до того, что тот уже ни минуты не мог терпеть его присутствие. Ему оставалось или уйти, или же устроить скандал. В тот вечер Сирл намеренно спровадил Уолтера.

Зачем ему это было нужно?

Затем, что у него было назначено свидание.

Свидание? С кем?

С Лиз Гарроуби.

Но это же чушь! Нет никаких доказательств, что эта девушка была серьезно заинтересована в…

Но ведь это же не Лиз послала Сирлу записку, что хочет встретиться с ним.

Нет? Тогда кто же?

Эмма.

Ты хочешь сказать, что Сирл пошел на свидание с кем-то, предполагая, что встретится с Лиз?

Да. Если вдуматься, он вел себя как влюбленный мальчишка.

То есть?

Вспомни, как он прощался со своими новыми знакомыми? Его шуточки насчет того, что в такую чудесную ночь они завалятся дома спать. Его оживление. Приподнятость.

Он только что выпил несколько кружек пива.

Его собутыльники тоже. А некоторые из них гораздо больше. Но разве они распевали по этому поводу душещипательные романсы? Нет! Все они кратчайшим путем отправились домой. Включая самых молодых.

Ну, это только теория.

Больше того. Теория, которая согласуется с фактами.

Факты, Грант, факты!

Нельзя безоглядно поддаваться интуиции!

И все время, пока он ехал по темным дорогам между Сэлкот-Сент-Мэри и Уикхемом, Эмма была с ним. Она осталась с ним, даже когда он пошел спать.

Спал он прекрасно — наверное, оттого, что очень устал, хорошо пообедал и увидел впереди какой-то просвет. И когда, проснувшись утром, увидел перед глазами слова «ВОТ НАСТУПАЕТ ЧАС», вышитые крестиком красным гарусом, он воспринял текст скорее как обещание, а не как предостережение. Он с удовольствием думал о возвращении в Лондон, видя в том хотя бы некое внутреннее очищение после погружения в атмосферу Сэлкот-Сент-Мэри. После этого можно будет вернуться и уже здраво оценить происшедшее. Нельзя по-настоящему почувствовать вкус, если есть без разбора все подряд. Он не раз задумывался над тем, как женатые люди умудряются совмещать семейную жизнь с неотступными требованиями полицейской службы. Сейчас ему впервые пришло в голову, что супружество представляет прекрасные возможности для всякого рода передышек. Что может быть лучше, чем провести какое-то время с подрастающим Бобби, объясняя ему алгебраическую задачу, чтобы затем, на свежую голову, заняться проблемами расследуемого в данный момент преступления.

Ну, и во всяком случае, привезу запас чистых рубашек, подумал он. Грант сложил свои вещи в чемодан и повернулся, намереваясь спуститься вниз позавтракать. Правда, было воскресенье и час довольно ранний, но что-нибудь у них для него найдется. Открывая дверь, он услышал телефонный звонок.

Единственной уступкой прогрессу в «Белом Олене» были стоявшие на ночном столике телефоны. Грант пересек комнату и взял трубку.

— Инспектор Грант? — услышал он голос хозяина гостиницы. — Одну минутку, пожалуйста! С вами хотят говорить.

На мгновение воцарилось молчание, и затем тот же голос продолжил:

— Говорите, пожалуйста. Связь установлена.

— Алло?

— Алан? — донесся до него голос Марты. — Это ты, Алан?

— Да, я! Что это ты так рано?

— Слушай, Алан. Что-то произошло. Ты должен немедленно приехать.

— Приехать? В Сэлкот, ты хочешь сказать?

— В Милл-Хаус. Что-то произошло. Очень важное, иначе я не позвонила бы тебе так рано.

— Но что произошло? Ты не могла бы…

— Ты ведь говоришь из гостиницы?

— Да.

— Мне кажется, лучше не стоит. Нашелся один предмет. И это все меняет. Вернее, меняет… меняет, так сказать, всю твою концепцию.

— Ага! Хорошо. Я сейчас приеду.

— Ты завтракал?

— Нет еще.

— Я тебе что-нибудь приготовлю.

Замечательная женщина, подумал он, кладя трубку. Он всегда считал, что главное в жене — это ум, и теперь окончательно убедился в этом. В его жизни не было места для Марты, так же как, увы, и в ее для него. Женщина, которая могла сообщить о неожиданном повороте в расследовании дела об убийстве, не выбалтывая ничего по телефону, уже была наградой, но если она к тому же могла осведомиться, позавтракал ли ты уже, и, если нет, пообещать накормить, то она была истинной драгоценностью.

Теряясь в догадках, он пошел за машиной. Что же такое, в конце концов, могла откопать Марта? Какую-нибудь вещь, забытую Сирлом в тот вечер, когда он провожал ее домой? Или просто до нее дошли какие-то деревенские разговоры?

Одно можно было сказать с уверенностью — речь шла не о теле. В противном случае Марта — будучи Мартой — сумела бы сообщить ему об этом, дабы он мог привезти с собой людей и все необходимое, чтобы распорядиться такой находкой.

День был ветреный, то и дело на небе появлялась и пропадала радуга. Тихие, безветренные и солнечные дни, радующие Англию в начале весны, когда на дороги ложится первая пыль, прошли. Внезапно весна стала неустойчивой и буйной. Сверкающие дождевые струи косо обрушивались на землю. Тяжелые тучи, возникавшие на горизонте, разметывали по небу шумные шквалы. Деревья никли, приосанивались и снова никли.

Селенья словно обезлюдели. Не из-за погоды, а потому, что сегодня было воскресенье. Он заметил, что шторы в некоторых коттеджах все еще были опущены. Люди, всю неделю встававшие с рассветом и не имевшие животных, которые будили бы их по воскресеньям, были рады поспать подольше. Он, случалось, ворчал, когда служебные обязанности вторгались в его частную жизнь (так сказать, ворчал ради удовольствия поворчать, поскольку имел возможность выйти в отставку уже несколько лет назад, после того как тетка оставила ему свое состояние), но поставить свою жизнь в зависимость от потребностей животных казалось ему обидной для свободного человека тратой времени.

Когда он подъехал к Милл-Хаусу со стороны дороги, где была входная дверь, навстречу ему вышла Марта. Живя в деревне, Марта никогда не наряжалась «под пейзанку», как делали многие ее коллеги. Она относилась к деревне, как относятся к ней сами сельчане — как к месту, где находится ее дом, и не считала нужным щеголять в ярких или подчеркнуто небрежных туалетах. Если у нее замерзали руки, она надевала перчатки. Она не считала, что должна выглядеть как цыганка только потому, что живет в Милл-Хаусе, в Сэлкот-Сент-Мэри. А потому и в это утро она предстала перед ним одетая изысканно и элегантно, как будто встречала его на ступенях «Стэнуорта». Но ему показалось, что вид у нее потрясенный. Собственно, выглядела она так, будто совсем недавно ее долго рвало.

— Алан, ты представить себе не можешь, как я обрадовалась, услышав твой голос по телефону. Я боялась, что ты уже успел уехать в город, несмотря на такую рань.

— Что же это за неожиданная находка? — спросил он, направляясь к двери, но она повела его кругом и вниз по ступенькам, к кухонной двери, находившейся с другой стороны дома.

— Нашел это твой почитатель Томми Трапп. Томми страстный рыболов. И часто отправляется на рыбалку еще до завтрака — очевидно, это лучшее время. — До чего типично это «очевидно» для Марты. Сколько лет она прожила у реки и до сих пор лишь понаслышке знает, в какое время рыба лучше клюет. — По воскресеньям он обычно берет что-нибудь с собой и уже не возвращается, — я хочу сказать, берет что-нибудь поесть, — но сегодня утром он уже через час был дома, потому что он… потому что он вытащил нечто весьма странное.

Она открыла ярко-зеленую дверь и ввела его в кухню. В кухне находились Томми Трапп и его мать. Миссис Трапп стояла согнувшись над плитой, и впечатление было, что и ее тошнит. Никто не сказал бы этого о Томми. Томми преобразился. Другой мальчик стоял перед Грантом. Он стал выше всех ростом и был увенчан венком, сплетенным из молний.

— Посмотрите, сэр! Вы только посмотрите, что я выудил, — сказал он, не дожидаясь объяснений Марты, и потянул Гранта к кухонному столу. На столе на нескольких аккуратно сложенных пухлых газетах, предохраняющих тщательно выскобленную деревянную поверхность, стоял мужской ботинок.

— Я никогда больше не смогу раскатывать тесто на этом столе, — простонала миссис Трапп, не оборачиваясь.

Грант взглянул на ботинок и вспомнил составленное полицией описание одежды пропавшего человека.

— Это ботинок Сирла, насколько я понимаю, — сказал он.

— Да, — сказала Марта.

Коричневый ботинок не шнуровался, а застегивался на пряжку. Он промок насквозь и был очень грязен.

— Где ты его выудил, Томми?

— Ярдах в ста от большой излучины вниз по течению.

— Ты, наверное, не подумал отметить то место?

— Я б да не отметил?! — обиженно сказал Томми.

— Молодец! Немного погодя ты должен будешь показать его мне, а пока что подожди здесь. Ладно? Не выходи и ни с кем не разговаривай об этом.

— Хорошо, сэр. Не буду. Никто об этом не будет знать, кроме меня и полиции.

Приободрившись немного после разговора с Томми, Грант пошел наверх в гостиную позвонить по телефону инспектору Роджерсу. После небольшой задержки, вызванной тем, что звонить пришлось Роджерсу домой, его соединили, он сказал, что придется еще раз пройтись драгой по дну реки, и объяснил почему.

— О Господи! — простонал Роджерс. — А мальчишка сказал, где именно он вытащил этот ботинок?

— Около ста ярдов вниз по течению от большой излучины, если это что-то вам говорит.

— Говорит! Это приблизительно в двухстах ярдах ниже того места, где они останавливались на ночь. Этот отрезок мы прочесали частым гребешком. А вы не думаете, что… По виду ботинка можно подумать, что он пролежал в воде со среды?

— Безусловно.

— Ну, что ж. Я распоряжусь. И надо ж было вытащить его именно в воскресенье!

— Постарайтесь проделать это как-нибудь незаметней. Чем меньше будет зрителей, тем лучше.

Он положил трубку, и тут вошла Марта с подносом и стала накрывать на стол.

— Миссис Трапп все еще «тянет», как она выражается, и я решила приготовить тебе завтрак сама. Как тебе сделать яйца? Глазунью?

— Если тебе действительно хочется знать, я люблю яйца, приготовленные следующим образом: яйца варят в мешочек, выпускают на сковородку и сильно взбивают вилкой.

— Щегольская! — радостно воскликнула Марта. — Такой я еще не видела. Мы все ближе узнаем друг друга, правда? Наверное, я единственная из всех живущих женщин, за исключением твоей домоправительницы, которая знает, что на завтрак ты предпочитаешь яичницу в полоску. Или я не единственная?

— Когда-то я признался в этом одной женщине в деревне неподалеку от Амьена. Только вряд ли она об этом помнит.

— Она, наверное, на твоем рецепте сделала состояние, перевернув заодно представление французов о «яйцах по-английски». Черный хлеб или белый?

— Черный, пожалуйста. Придется мне задолжать тебе еще за один междугородный разговор.

Он взял трубку и назвал номер домашнего телефона Уильямса. Дожидаясь, пока его свяжут с Лондоном, он позвонил в Триммингс и попросил к телефону экономку. Когда подошла слегка запыхавшаяся миссис Брет, он спросил, кто в Триммингсе обычно занимается чисткой обуви, и узнал, что это входит в число обязанностей судомойки Полли.

— Не могли бы вы узнать у Полли, имел ли мистер Сирл обыкновение расстегивать пряжки у своих коричневых ботинок перед тем, как снять их, или он всегда снимал их в застегнутом виде?

Да, конечно, она сделает это с удовольствием, но, может быть, инспектор предпочел бы поговорить с Полли сам?

— Нет, благодарю вас. Позже я, безусловно, проверю все, что она скажет. Но, по-моему, будет лучше, если вы мимоходом спросите ее об этом, чем если ей будет задавать вопросы по телефону незнакомый человек. От этого она только разволнуется, а мне нужно, чтобы она ответила на него спокойно, не задумываясь. Я хочу знать ее непосредственную, естественную реакцию на вопрос — были ли ботинки застегнуты или расстегнуты, когда она чистила их?

Миссис Брет поняла, чтó от нее хотят. Подождет ли инспектор у телефона?

— Нет, я жду важного звонка. Но в ближайшее время снова позвоню вам.

Тут его соединили с Лондоном и послышался не слишком любезный голос Уильямса, говорившего связистам: «Ладно, ладно, я уже пять минут как готов».

— Это ты, Уильямс? Грант говорит. Слушай! Сегодня я должен был приехать в город, чтобы встретиться с двоюродной сестрой Лесли Сирла. Да, я выяснил, где она живет. Фамилия ее Сирл. Мисс Сирл. И живет она в переулке Холли-Пэйвмент, номер девять, в Хэмпстеде. Это вообще скопление художников. Вчера вечером я разговаривал с ней по телефону и уговорился, что приеду к ней сегодня днем часа в три. Получилось так, что я не смогу это сделать. Один мальчишка выудил из реки ботинок Лесли Сирла. Ладно, радуйся! Значит, нам придется снова начинать тралить, и я должен быть здесь. Можешь ты сходить к мисс Сирл вместо меня, или мне позвонить в Ярд, чтобы они послали кого-нибудь еще?

— Нет, нет, я схожу, сэр. О чем я должен буду спросить у нее?

— Узнай все, что ей известно о Лесли Сирле. Когда она видела его в последний раз? Имена его друзей в Англии. Все, что она может сказать тебе о нем.

— Прекрасно. Когда мне позвонить вам?

— Ты должен быть у нее без четверти три и уйдешь приблизительно через час — следовательно, часа в четыре.

— В полицейский участок в Уикхеме?

— Нет, пожалуй, не туда. Боюсь, что они порядком провозятся с драгой, лучше позвони мне в Милл-Хаус в Сэлкоте. Сэлкот — номер пять.

Уже положив трубку, он спохватился, что забыл спросить Уильямса, чем окончилось его посещение Бенни Сколла.

Вошла Марта с его завтраком, и пока она наливала ему кофе, он снова позвонил в Триммингс.

Миссис Брет успела поговорить с Полли, и у Полли не было никаких сомнений на этот счет. Мистер Сирл всегда выставлял свои коричневые ботинки за дверь с расстегнутыми ремешками. Она точно знает, потому что ей всегда приходилось застегивать пряжки, иначе ремешки болтались и мешали ей. Она застегивала ботинки, чтобы ремешки держались на месте, а кончив чистить, снова расстегивала.

Вот так-то!

Он приступил к завтраку, а Марта налила себе чашку кофе и села напротив, медленно попивая его. Она была бледна и казалась продрогшей, но он не мог удержаться, чтобы не задать ей вопрос:

— Ты не заметила ничего странного в этом ботинке?

— Заметила. Он не был расстегнут.

Удивительная женщина. Наверное, у нее должны быть какие-то недостатки, уравновешивающие такое количество совершенств, но представить, что это могли быть за недостатки, было не в его силах.