Коттедж Сайласа Уикли стоял у дороги, ведущей к дальней извилине реки. Или, вернее, там, где дорога, свернув, направлялась к реке. Упершись в поля, она круто сворачивала вправо, огибала деревню, еще раз сворачивала и вновь соединялась с деревенской улицей. В общем, за пределы данной местности не выходила. В коттедже, за которым начинались поля, и жил Сайлас Уикли, и Грант, явившийся туда как представитель полиции, был крайне удивлен нищенским видом его жилища. И не только потому, что книги Уикли расходились без задержки и, следовательно, он мог позволить себе дом поприглядней. Ни малейших стараний хоть как-то приукрасить свое жилище там не наблюдалось. Клеть маляра ни разу не коснулась его стен, чтобы окрасить их в яркие или пастельные тона, так радовавшие взоры прохожих в Сэлкот-Сент-Мэри; окна были завешены Бог знает чем, и цветы на подоконниках отсутствовали. Это была самая настоящая трущоба, с этой местностью совершенно не вяжущаяся.

Дверь коттеджа стояла настежь, и младенческий плач, сливавшийся с ревом ребенка постарше, выплескивался наружу в солнечное утро. На крыльце стоял эмалированный таз с грязной водой; скопившиеся на ее поверхности мыльные пузырьки обреченно лопались один за другим. На полу валялась замызганная до неузнаваемости мягкая игрушка, некогда изображавшая какого-то зверька. В комнате никого не было, и Грант постоял с минутку, с любопытством оглядываясь. Обстановка комнаты была весьма убога, и беспорядок в ней не поддавался никакому описанию.

Рев, доносившийся из одной из задних комнат, не умолкал, и Грант, вернувшись на крыльцо, снова громко постучал. На вторичный стук издалека отозвался женский голос.

— Оставьте на крыльце, пожалуйста.

И только когда он постучал еще раз и подал голос, откуда-то из темноты появилась женщина и подошла к нему.

— Миссис Уикли? — спросил Грант с некоторым сомнением.

Наверное, когда-то она была хорошенькая. Хорошенькая и неглупая. И независимая. Грант слышал однажды от кого-то, что до свадьбы жена Сайласа Уикли преподавала в начальной школе. На ней был ситцевый халатик, фартук из мешковины и стоптанные туфли, из тех, которые женщины с готовностью приспосабливают для домашней работы. Она не потрудилась надеть чулки, и на подъеме остался от туфли грязный налет. Непромытые волосы были стянуты сзади в тугой некрасивый узел, а слишком короткие передние прядки, выбившись, свисали по обе стороны лица. Лицо было удлиненное и очень усталое.

Грант сказал, что ему нужно поговорить с ее мужем.

— Да? — она, казалось, не сразу сообразила, чего от нее хотят, — мысли ее, по-видимому, были заняты плачущими детьми. — Извините за наш беспорядок! — продолжала она как-то рассеянно. — Моя служанка сегодня не явилась. Она живет в деревне и часто манкирует своими обязанностями. У нее все зависит от настроения. А с детьми так трудно… Боюсь, что с утра я просто не имею права беспокоить мужа. — «Неужто она воображает, что дети его не беспокоят?» — подумал Грант. — Видите ли, по утрам он обычно пишет.

— Понимаю, но если вы передадите ему мою карточку, он, по всей вероятности, выйдет ко мне.

— Вы из издательства?

— Нет, я…

— Потому что мне кажется, лучше будет подождать и не тревожить его. Не мог бы он встретиться с вами в «Лебеде»? Скажем, перед завтраком?

— Боюсь, что я должен видеть его безотлагательно. Понимаете, это вопрос…

— Очень важно не тревожить его. Это нарушает течение его мыслей, и ему потом бывает трудно… вернуться к исходной точке. Он пишет очень медленно… очень тщательно, я бы сказала. Иногда всего по параграфу в день, так что… сами понимаете…

— Миссис Уикли, — довольно неучтиво перебил ее Грант. — Будьте добры, передайте эту карточку вашему мужу и скажите ему, что мне непременно нужно видеть его, чем бы занят он ни был.

Миссис Уикли взяла визитную карточку двумя пальцами, даже не взглянув на нее. Казалось, она лихорадочно ищет, как бы убедить его. И вдруг он понял: она боится нести карточку мужу. Боится ему помешать.

Желая помочь ей, он сказал, что при том, как орут дети, сосредоточиться, пожалуй, просто невозможно. Едва ли что-то еще может помешать ее мужу.

— Да он не здесь работает, — возразила она. — То есть не в доме. У него флигелек в глубине сада.

Грант взял у нее карточку и твердо сказал:

— Покажите-ка мне дорогу, миссис Уикли.

Она молча провела его через темную кухню, где на полу сидел, раскорячив ноги, годовалый ребенок и самозабвенно ревел, тогда как лежавший в коляске младенец заходился от крика. За дверью во дворе, залитом солнцем, мальчик лет трех подбирал с дорожки гальку и швырял в деревянную дверь сарая — занятие довольно-таки непродуктивное, однако производимый шум доставлял ему, по-видимому, большое удовольствие.

— Прекрати, Фредди, — машинально сказала мать, но Фредди столь же машинально продолжал бросать камушки в дверь.

Двор был невелик — узкая полоска земли, примыкавшая к дорожке, и в самом конце ее, довольно далеко от дома, стояла деревянная постройка. Миссис Уикли указала на нее пальцем и сказала:

— Может, вы войдете к нему сами и представитесь? Скоро дети прибегут из школы завтракать, а у меня еще ничего не готово.

— Дети? — переспросил Грант.

— Да, трое старших. Пожалуйста… если вы не возражаете.

— Нет, нет, конечно, я не возражаю, — ответил Грант.

По правде говоря, мало что могло бы доставить ему больше удовольствия, чем возможность нарушить покой Великого Уикли в то утро, однако от того, чтобы поделиться этой мыслью с женой Сайласа Уикли, он воздержался.

Он дважды стукнул в дверь хибарки — весьма опрятной хибарки, надо сказать, — и, не получив ответа, отворил дверь.

Сидевший за письменным столом Сайлас Уикли резко повернулся.

— Как ты смеешь входить ко мне, когда… — начал он, но, увидев Гранта, умолк. Очевидно, он счел, что нарушителем его покоя была жена. — Кто вы такой? — спросил он крайне нелюбезно. — Если журналист, то скоро поймете, что нахальством здесь ничего не добьетесь. Это частная собственность, вы нарушаете ее границы.

— Я старший инспектор следственного отдела Скотланд-Ярда, — сказал Грант, следя за тем, какое впечатление произведут его слова.

Сайласу понадобилось секунды две, чтобы справиться с вдруг задрожавшей нижней челюстью.

— И что же вам нужно, хотел бы я знать? — потуга на язвительность не удалась.

Грант предложил уставную фразу: относительно дела об исчезновении Лесли Сирла и о своей обязанности выяснить, где находились в определенное время люди, знавшие его; одновременно незанятым полушарием мозга он отметил, что чернила на листе бумаги, лежавшей перед Уикли, не только высохли, но и успели потемнеть, из чего следовало, что запись-то вчерашняя. Этим утром, хотя было уже за полдень, Уикли не написал еще ни строчки. При имени Сирла Уикли разразился обличительной тирадой против богатых бездельников, что, принимая во внимание доходы самого Уикли и итоги его утренней работы, было, по мнению Гранта, не совсем уместно. Он оборвал Уикли и спросил, что тот делал в среду вечером.

— А если я откажусь отвечать на этот вопрос?

— Я зарегистрирую ваш отказ и удалюсь.

Уикли не понравилось, как это прозвучало, и он пробормотал что-то насчет того, что он подвергается травле со стороны полиции.

— Я всего лишь обращаюсь к вам как к гражданину за содействием, — подчеркнул Грант. — Как я уже говорил, вы имеете право отказать мне в содействии.

Сайлас хмуро сказал, что в среду вечером после ужина он писал.

— У вас есть свидетели? — спросил Грант, решив, что хватит с ним деликатничать.

— Моя жена, разумеется.

— Она была здесь с вами?

— Конечно нет. Она находилась в доме.

— А вы оставались здесь один?

— Оставался.

— Благодарю вас, и до свиданья! — выходя из хибарки, Грант решительно прихлопнул за собой дверь.

Утренний воздух был чист и свеж. Неприятный запах срыгнутого ребенком молока и плохо прополосканных кухонных тряпок, развешанных повсюду, был пустяком по сравнению с удушливым запахом в комнате, где работал Сайлас, исходившим от недовольного и неудовлетворенного человечества, порождаемого его фантазией. Идя обратно к дому, Грант вдруг отчетливо понял, какой исковерканный, безрадостный мозг порождает на сегодняшний день литературные «шедевры» Англии. Он не стал заходить в унылый дом, откуда доносился возбужденный грохот кухонной посуды. «Ничего себе аккомпанемент», — подумал он и, обогнув его, вышел к калитке. Фредди шел за ним.

— Привет, Фредди, — сказал Грант.

Томящийся от скуки одинокий мальчишка вызывал сочувствие.

— Привет! — равнодушно ответил Фредди.

— Неужели тебе нечем больше заняться, кроме как швырять камнями в дверь сарая?

— Нечем! — ответил Фредди.

— А может, все-таки найдется, если поискать хорошенько?

— Нет! — холодно сказал Фредди тоном, не допускающим возражения.

Грант постоял с минутку, присматриваясь к нему.

— Знаешь, Фредерик, — сказал он. — Пожалуй, насчет того, кто твой отец, сомнений ни у кого и никогда не возникнет, — и зашагал по дороге к тому месту, где оставил машину.

По этой самой дорожке удалялся в среду вечером Лесли Сирл, время от времени оборачиваясь и выкрикивая что-то на прощание людям, стоявшим на деревенской улице. Миновав коттедж Уикли, он вышел к тропинке, пересекавшей первое из полей, лежащих между деревней и излучиной реки.

Так, по крайней мере, все считали.

Он, конечно, мог пойти по огибавшей деревню дорожке, но в этом вряд ли был какой-то смысл. Никто в деревне его больше не видел. Он вступил во тьму, сомкнувшуюся над тропинкой, и исчез.

«Ненормальный», — сказал Таллис о Сайласе Уикли. Но Сайлас Уикли отнюдь не произвел на Гранта впечатления сумасшедшего. Скорее садиста. Вот мания величия просматривается безусловно. Человек с уязвленным тщеславием. Но только не сумасшедший.

А может, психиатр вынес бы другой диагноз. Один знаменитый английский психиатр сказал ему как-то, что написать книгу — значит обязательно выдать себя с головой. (Кто-то другой высказал ту же мысль более сжато и остроумно, только кто это был, он никак не мог сейчас вспомнить.) Психиатр утверждал, что человек бессознательно выдает себя каждой строчкой. Интересно, думал Грант, какой вердикт вынес бы психиатр, прочитав поток злобных излияний Сайласа Уикли? Пришел бы к заключению, что это откровения мелкой личности, распаленное тщеславие? Или же признание в собственном безумии?

Он хотел вернуться в «Лебедь» и позвонить оттуда в Уикхемский полицейский участок, но подумал, что в «Лебеде» сейчас, наверное, полным-полно народа, а телефон у них висит на проходе. Лучше вернуться в Уикхем, позавтракать там; это даст ему возможность спокойно поговорить с инспектором Роджерсом и забрать телефонограммы из Главного управления, которые могли поступить за это время.

Оказалось, что высшее начальство Уикхемского полицейского участка собирается провести выходные дни в тишине и покое, тогда как нижние чины готовятся к обычному для субботней ночи наплыву работы. Разговор с Роджерсом мало что дал — Роджерс вообще был неразговорчив, а никаких сообщений он не получал. После того как утренние газеты сообщили об исчезновении Сирла, Уикхем только об этом и говорит, сказал он, но до сих пор никто не приходил с заявлением, что видел его.

— Ну хоть бы псих какой пришел и признался, что убийца — он.

— Что ж, это уже перемена к лучшему, — сказал Грант.

— Еще объявится, обязательно объявится, — коротко сказал Роджерс и пригласил Гранта к себе домой позавтракать.

Но Грант предпочел поесть в «Белом Олене».

Он сидел в столовой «Оленя», поедал простой, но обильный завтрак, стоявший перед ним, когда музыка, льющаяся из репродуктора в кухне, умолкла и голос диктора, звучавший на фоне перестука ножей и вилок удивительно светски, объявил:

— Прежде чем начать новости, передаем следующее обращение полиции: «Просим всех, кто в среду вечером подвозил на своей машине незнакомого молодого человека на отрезке шоссе между Уикхемом и Кроумом в графстве Орфордшир или где-то поблизости, связаться со Скотланд-Ярдом…»

— Телефон: Уайтхолл один-два-один-два! — весело пропела кухня всем составом.

И тут же взволнованно защебетала — не могла же кухня пройти мимо такой сенсации. Грант без всякого удовольствия доел поданный ему вкусный пудинг и снова вышел на залитое солнцем крыльцо. Улицы, кишевшие, когда он приехал завтракать, субботними покупателями, совсем опустели, и все лавки закрылись. Он выехал из города и снова подумал, как славно было бы ехать сейчас на рыбалку. И как это его угораздило выбрать профессию, лишающую возможности располагать своим временем в субботу после полудня? Добрая половина человечества может позволить себе бездельничать и наслаждаться солнцем и теплом, а он в это время должен таскаться по разным адресам, приставая к людям с пустыми вопросами.

Назад в Сэлкот он ехал в расстройстве чувств, и только Дора Сиггинс слегка развеселила его. Дору он подобрал на длинном скучном отрезке дороги, зажатой с двух сторон живой изгородью.

Покинув город, дорога с милю бежала параллельно реке. Вдалеке виднелась бредущая фигурка, и сначала Грант решил, что это парнишка, несущий чемоданчик с набором инструментов. Однако, когда он затормозил, увидев поднятый большой палец, оказалось, что это молоденькая девушка в хлопчатобумажных штанах с хозяйственной сумкой для покупок. Она непочтительно улыбнулась ему и сказала:

— Вы мне жизнь спасли, это уж точно. Я на автобус опоздала, туфли покупала, чтоб на танцы сегодня сходить.

— Да? — сказал Грант, глядя на пакет, который она, по-видимому, так и не смогла запихнуть в набитую сумку.

— Хрустальные?

— Вот еще! — сказала она, захлопывая дверцу и устраиваясь поудобнее на сиденье. — Я не из тех, кому надо домой попасть до полуночи. Кроме того, туфелька-то вовсе и не хрустальная была, а меховая. По-французски так, кажется. Это мы еще в школе узнали.

Интересно, сохраняются ли у современной молодежи какие-то иллюзии? Во что превратится мир, лишенный фантазии? А может, чудесная иллюзия, что самое главное в жизни — это он сам, заменяет современному ребенку ранние, более отвлеченные фантазии? Эта мысль существенно исправила ему настроение.

Однако в сообразительности современным деткам не откажешь. Кинематограф, наверное. Завсегдатаи дешевых мест сразу ухватывали суть, в то время как зрители, занимавшие дорогие места, все еще силились разобраться, в чем дело. Его пассажирка мгновенно поняла замечание насчет бальной туфельки.

Она оказалась забавной девчонкой, и, хотя утомление после недели работы и пропущенный автобус в субботний полувыходной должны были поубавить ей бодрости, она безо всякого поощрения с его стороны весело рассказала ему все о себе. Зовут ее Дора Сиггинс, работает в прачечной. Есть у нее «друг», который работает в гараже в Сэлкоте, и они собираются пожениться, как только этот друг получит прибавку, что, по их расчетам, должно произойти к Рождеству.

Посылая спустя довольно долгое время Доре Сиггинс коробку шоколада «от неизвестного» в знак благодарности за помощь, которую она, сама того не ведая, ему оказала, он искренне надеялся, что это не послужит поводом к размолвке между ней и ее другом, который так твердо рассчитывал на прибавку к Рождеству.

— Вы коммивояжер? — спросила она, когда рассказывать о себе было больше нечего.

— Нет, — сказал Грант, — я полицейский.

— Так я и поверила, — сказала она, но вдруг ее осенило, что, может, он сказал правду, и она уже более внимательно огляделась в машине.

— Ой! — хихикнув, продолжала она. — Извиняюсь! Конечно же, так оно и есть.

— Из чего это ты заключила? — с любопытством осведомился Грант.

— Надраено, начищено, — ответила она. — У кого на это есть время? Только у пожарных да у полицейских. А я думала, полицейским не разрешено подвозить посторонних.

— Ты, наверное, спутала с почтой. Ну, вот и Сэлкот видно. Где ты живешь?

— В коттедже, перед которым растет дикая вишня. До чего ж я рада, что мне не пришлось шагать все четыре мили. Вы что, решили покататься на казенной машине?

— Нет! — сказал Грант и спросил, что навело ее на такую мысль.

— Ну, хотя бы то, что вы в штатском. Я подумала, может, вы решили отдохнуть денек и поразвлечься. Но вот знаете, что бы вам стоило завести себе — ту штуку, которая имеется на всех американских полицейских машинах.

— Какую еще штуку? — спросил Грант, останавливая машину у коттеджа с вишневым деревом.

— Сирену, чтобы выла, когда вы по дороге катите.

— Упаси Бог! — сказал Грант.

— Я всю жизнь мечтала промчаться по улицам с сиреной и смотреть, как люди разбегаются передо мной во все стороны.

— Не забудь свои туфли, — сухо сказал Грант, указывая на пакет, лежащий на сиденье.

— Ой, что вы! Спасибо, что напомнили! И огромное спасибо за все. Теперь уж я слова никогда не скажу против полиции. До самой смерти.

Она побежала по дорожке, ведущей к коттеджу, остановилась помахать ему и исчезла.

А Грант поехал дальше в деревню продолжать свои опросы.