Утром Грант позвонил шефу, но не успел он открыть рот, как Брайс прервал его:

— Это вы, Грант? Вот что: немедленно верните назад своего Пятницу. Прошлой ночью Бенни Сколл очистил сейф в спальне Поппи Пламбр.

— Я думал, Поппи держит свои драгоценности у Дядика.

— Держала, пока не завела себе нового папашу.

— Вы уверены, что это Бенни?

— Абсолютно уверен. Почерк, несомненно, его. Телефонный звонок, чтобы убрать с дороги швейцара, отсутствие отпечатков пальцев, традиционный ужин — стакан молока и кусок хлеба с вареньем, смылся по черному ходу. Только что не расписался в книге посетителей.

— Что поделаешь! Как только преступники научатся разнообразить свои приемы, нам придется закрывать свою лавочку.

— Я хочу, чтобы Бенни взял Уильямс. Он знает Бенни как облупленного. Так что посылайте его обратно. А как у вас дела?

— Не слишком.

— Нет? Почему?

— Трупа нет. Следовательно, имеются две возможности: Сирл погиб — в результате несчастного случая или злого умысла — или просто исчез по личным соображениям.

— Каким таким соображениям?

— Ну, например, решил над кем-то подшутить.

— Не советовал бы ему играть подобные штучки с нами.

— Конечно, это могла быть и просто амнезия.

— Да уж лучше бы так.

— Мне нужно две вещи, сэр. Во-первых, радиосигнал с просьбой о помощи и, во-вторых, какие-нибудь сведения от полиции в Сан-Франциско относительно Сирла. Мы работаем в потемках, не зная о нем ровно ничего. Его единственная родственница в Англии — художница, двоюродная сестра, с которой он на этот раз еще не встречался. По крайней мере, так он говорил. Возможно, она свяжется с нами, прочитав утренние газеты. Но она сможет сообщить о нем очень мало.

— А вы думаете, полиция в Сан-Франциско сообщит нам больше?

— Ну, насколько я понимаю, зимние месяцы он проводил на Побережье и Сан-Франциско был его штаб-квартирой, значит, они могут раскопать какие-нибудь сведения о нем. Хорошо бы знать, не был ли он замешан в какой-нибудь истории и нет ли кого-нибудь, кто имел бы основания его ухлопать.

— Охотники ухлопать фотографа, я думаю, всегда найдутся, и в немалом количестве. Ладно, сделаем.

— Спасибо, сэр! А как насчет радио?

— Би-Би-Си не любит обременять свои изящные радиопередачи полицейскими обращениями. Что вы хотели передать?

— Да вот хотел попросить автомобилистов, которым случилось в среду вечером на шоссе между Уикхемом и Кроумом подвезти на своей машине незнакомого молодого человека, связаться с нами.

— Ладно, распоряжусь. Полагаю, все регулярные службы уже охвачены?

— Полностью, сэр. И нигде никаких следов. А незаметным его не назовешь. Разве что его поджидал в условленном месте самолет, — что случается, насколько я знаю, только в книжках для мальчиков, — а так, на мой взгляд, единственно, как он мог выбраться из тех мест, это пересечь пешком поле и проголосовать, добравшись до шоссе.

— Никаких оснований думать, что это убийство?

— Пока никаких. Но я проверю сегодня же утром алиби местных жителей.

— Прежде всего отправьте в город Уильямса. Как только будут получены сведения из Сан-Франциско, я пошлю их вам на полицейский участок в Уикхеме.

— Прекрасно! Благодарю вас.

Грант повесил трубку и пошел к Уильямсу.

— Вот же проклятый Бенни, — сказал Уильямс. — Только мне начал нравиться этот кусочек страны. Да и вообще, момент неподходящий с Бенни воевать.

— Он что, парень рисковый?

— Бенни? Не то слово! Он просто жуткий. Ты его только тронь, и он тут же начнет вопить, что мы травим его, что не успеет он выйти из кутузки и начать новую жизнь — это Бенни-то начнет новую жизнь! — как мы тут как тут, вызываем его для дачи показаний, и где уж тут исправляться, ну и так далее и тому подобное. Мне от него просто тошно. Если бы Бенни вдруг представилась возможность хотя бы денек честно поработать, он, наверное, бежал бы от нее без оглядки. Но уж вопить-то он умеет. Добился даже, что как-то в парламенте делали запрос по поводу его. Удивляться надо, как это у этих парламентариев хватает мозгов самим взять у себя в городишке билет на поезд. А мне что, тоже поездом ехать?

— Думаю, Роджерс даст тебе машину до Кроума, а оттуда ты поедешь до Лондона скорым, — сказал с улыбкой Грант, его позабавило выражение ужаса, отразившееся на лице Уильямса при мысли о путешествии поездом.

Сам же он пошел к телефону и позвонил Марте Холлард в Милл-Хаус, в Сэлкот-Сент-Мэри.

— Алан! — сказала она. — Как приятно тебя слышать. Ты где?

— В гостинице «Белый Олень» в Уикхеме.

— Бедняжка!

— Ну, тут не так уж и плохо.

— Ах, какие мы гордые! Я же прекрасно знаю, что условия там первобытные, на уровне исправительных домов. Кстати, ты слышал о нашей последней сенсации?

— Слышал. Из-за этого я и нахожусь в Уикхеме.

Воцарилась тишина.

Потом Марта спросила:

— Ты хочешь сказать, что гибель Сирла вызвала интерес Скотланд-Ярда?

— Назовем это исчезновением Сирла.

— Ты хочешь сказать, что в сплетнях по поводу его ссоры с Уолтером есть доля правды?

— Знаешь, это не телефонный разговор. Я хотел узнать, будешь ли ты дома сегодня вечером и можно ли мне приехать.

— Ты должен приехать и остановиться у меня. Не можешь же ты оставаться в этом ужасном месте. Я скажу миссис…

— Сердечно благодарю, но принять приглашение не имею возможности. Я должен быть здесь, в Уикхеме, в центре событий. Но если ты угостишь меня обедом…

— Конечно, угощу. Ты получишь прекрасный обед, мой милый. Один из моих омлетов и цыпленка, зажаренного по одному из рецептов миссис Трапп. И к тому же бутылку вина из моего погреба, оно отобьет у тебя привкус пива, которым поят в «Белом Олене».

Несколько приободрившись от перспективы провести вечер в цивилизованных условиях, Грант отправился выполнять программу дня. Начать он решил с Триммингса. Раз уж полагалось проверить алиби, уместно было предоставить обитателям Триммингса право отчитаться первыми.

Утро было чудесное, голубое, уже оправившееся после предрассветных заморозков — Уильям был прав: непростительно тратить такой день на всяких Бенни, однако вид Триммингса, беззастенчиво красовавшегося на солнце, только прибавил ему хорошего настроения. Накануне вечером он видел лишь его выступающую из темноты освещенную дверь, теперь же дом обнаружился во всей своей нахальной самоуверенности, так что Грант невольно нажал ногой на тормоз и, остановив машину на повороте, уставился на него как зачарованный.

— Прекрасно понимаю ваши чувства, — произнес чей-то голос рядом.

Это была Лиз. Глаза ее немного припухли, но она была по-прежнему спокойна и приветлива.

— Доброе утро, — сказал он. — Сперва я был слегка удручен тем, что не могу бросить все дела и поехать на рыбалку. Но сейчас уже немного отошел.

— Красиво, правда? — сказала она. — Просто не верится, что он существует на самом деле. Кажется, что никто не мог бы придумать такого. Он просто сам возник.

Мысли ее переключились с дома на причину его появления. Он видел, что ей хочется задать ему вопрос.

— Простите, что докучаю вам, но сегодня утром мне пришлось заняться освобождением этого дела от подлеска.

— От подлеска?

— Да, я хочу освободиться от всех, кто не может иметь к нему никакого отношения.

— Понятно. Вы собираете алиби?

— Да, — он открыл дверцу, приглашая подвезти ее до дома.

— Что ж, надеюсь, что у нас у всех непрошибаемое алиби. Хотя лично у меня, к сожалению, нет никакого. Впервые я подумала об этом, когда узнала, кто вы. Странно, не правда ли, что ни в чем не повинный человек начинает чувствовать себя виноватым, не зная, как отчитаться в своих действиях в такой-то день и такой-то час. Вам нужны алиби всех нас? Тети Лавинии, меня и всех остальных?

— И прислуги тоже. Всех, кто имел какое-то отношение к Лесли Сирлу.

— Ну что ж, в таком случае лучше всего начать с тети Вин. Прежде чем она засядет за свою утреннюю работу. Каждое утро она два часа диктует мне и любит быть пунктуальной.

— А где были вы, мисс Гарроуби? — спросил он, когда они подходили к двери.

— В указанное время?

Он подумал, что, отвечая ему, она держится нарочито хладнокровно. В это «указанное» время скорее всего и погиб Лесли Сирл — вряд ли она забыла об этом.

— Да, в среду вечером.

— Я, как пишут в детективах, «удалилась в свою комнату». И, пожалуйста, не говорите мне, что «для удаления» было еще рановато. Я и сама знаю. Но я люблю рано подниматься к себе. В конце дня мне всегда хочется побыть одной.

— Вы читаете?

— Никому не говорите, инспектор, но я пишу.

— И вы тоже?

— Я вас разочаровала?

— Скорее заинтересовали. Что же вы пишете… или это неуместный вопрос?

— Этим путем я вытравляю из себя разных незадачливых героинь, вот и все.

— Например, судомойка Тильда с заячьей губой и садистскими наклонностями как противоположность Морин.

Она с минуту молча смотрела на него и затем сказала:

— Вы какая-то весьма странная разновидность полицейского.

— Наверное, не страннее вашего представления о полицейских, — быстро парировал Грант. — Пожалуйста, скажите вашей тете, что я здесь.

Но докладывать о нем не понадобилось. Когда Лиз взбежала вверх по лестнице, Лавиния уже ждала ее на площадке и голосом скорее удивленным, чем недовольным, сказала:

— Лиз, ты уже на пять минут опаздываешь! — и, увидев поднимавшегося следом за ней Гранта, прибавила: — Ну конечно же, они были правы! Мне сказали, что никто и никогда не принял бы вас за полицейского. Входите, инспектор! Мне так хотелось познакомиться с вами. Познакомиться, так сказать, официально. Нашу прошлую встречу вряд ли можно назвать знакомством, вы не находите? Проходите в эту комнату, я здесь работаю по утрам.

Грант извинился, что помешал утренней диктовке, но она объявила, что даже рада отложить хотя бы на десять минут общение с этой «несносной девчонкой». Грант догадался, что «несносная девчонка» — это не кто иной, как героиня романа, который она в настоящее время пишет.

Как выяснилось, мисс Фитч удалилась на покой в среду вечером рано. В половине десятого, если уж быть точной.

— Если семья проводит целый день вместе, всем хочется пораньше разойтись по своим комнатам, — сказала она.

А сама она послушала пьесу по радио и какое-то время лежала в постели прислушиваясь — в ожидании возвращения сестры. Как только та вернулась, она почти сразу уснула.

— Возвращения? — повторил Грант. — Значит, миссис Гарроуби куда-то уходила?

— Да, она была на собрании женского кружка.

Тогда он стал расспрашивать ее о Сирле. Что она думает о нем? На что он был способен и на что не способен? К его удивлению, она отозвалась о нем очень сдержанно, взвешивая, как ему показалось, каждое слово, и эта ее осторожность его заинтересовала.

Когда он спросил: «Как по-вашему, Сирл не был влюблен в вашу племянницу?», мисс Фитч растерялась и слишком поспешно и категорично ответила:

— Нет, разумеется!

— И он не оказывал ей знаков внимания?

— Знаете, мой милый, — сказала мисс Фитч, — каждый американец будет уделять внимание молоденькой девушке. Это условный рефлекс. Для него это так же естественно, как дышать.

— Значит, по-вашему, он не был серьезно ею увлечен?

— Совершенно уверена, что нет.

— Ваш племянник сказал мне вчера, что они с Сирлом звонили вам каждый вечер в продолжение всего своего плавания по реке.

— Это так.

— И все ваши домашние знали, о чем вы говорили тогда, в среду вечером? То есть были в курсе того, где они собираются делать привал?

— Полагаю, что да. Члены семьи, безусловно, знали; ну а прислуга очень интересовалась тем, как протекает их путешествие, так что, наверное, знали все.

— Благодарю вас, мисс Фитч. Вы были очень любезны.

Она позвала Лиз, которая проводила Гранта к своей матери, а затем вернулась в кабинет регистрировать проделки очередной Морин.

Не оказалось алиби и у миссис Гарроуби. Она ходила на собрание женского кружка при деревенской управе и ушла оттуда, когда собрание закончилось, в половине десятого. Часть пути домой она шла вместе с мисс Истон-Диксон и рассталась с ней на перекрестке, откуда их дороги разошлись. Вернулась она домой около десяти, может, немного позже. Она шла медленно — уж очень хороша была ночь — и, вернувшись, заперла парадную дверь. Черный ход всегда запирала экономка — она же кухарка — миссис Брет.

Эмме Гарроуби ни на минуту не удалось ввести Гранта в заблуждение. Ее дубликатов он перевидал достаточно. Спокойная внешность, под которой скрывался собственнический инстинкт по отношению к своим детям, жестокий и бескомпромиссный. Может быть, Сирл нарушил планы, которые она строила для своей дочери?

Он спросил ее о Сирле, и она ответила сразу, нисколько не взвешивая свои слова. Это был обаятельный молодой человек. На редкость обаятельный. Они все очень полюбили его и просто потрясены случившимся.

Грант испытал сильное желание выругаться.

От присутствия миссис Гарроуби ему стало душно, и он обрадовался, когда она ушла искать Элис.

Элис в среду вечером пошла прогуляться с помощником садовника и вернулась домой в четверть одиннадцатого, после чего миссис Брет заперла на ночь входную дверь, а затем они выпили по чашке какао и разошлись по своим комнатам в крыле, где жила прислуга. Элис была потрясена, узнав, что случилось с Лесли Сирлом. Никогда еще ей, сказала она, не приходилось прислуживать такому любезному молодому человеку. Она встречала их много — и джентльменов и прочих, — которых весьма интересовали женские ножки, но из всех, кого она знала, только мистер Сирл мог подумать о женских ступнях.

— Ступнях?

Она и миссис Брет это сказала, и горничной Эдит. Он говорил ей: «Вы можете сейчас сделать это — или вон то — и вам тогда не придется снова подыматься сюда. Разве не так?» Из чего она заключила, что это американский обычай — англичанам, встречавшимся на ее пути, было глубоко наплевать, подымешься ты еще раз по лестнице или нет.

Эдит тоже была опечалена тем, что произошло с Лесли Сирлом, — не потому, что он думал о ее ступнях, а потому что он был так хорош собой. Эдит оказалась девицей надменной и утонченной. И прогуливаться в обществе помощника садовника считала ниже своего достоинства. Она ушла к себе в комнату послушать по радио ту же пьесу, которую слушала ее хозяйка. Она слышала, как миссис Брет и Элис прошли к себе, но помещение, где живет прислуга, находится далеко от хозяйских покоев, так что проследить приход миссис Гарроуби она при всем желании не могла.

Не могла этого сделать и миссис Брет. По словам миссис Брет, никто никогда после обеда прислугу не беспокоил. Эдит ставила на стол всякие напитки; после этого дверь, ведущая вниз, обычно не открывалась до следующего утра. Миссис Брет уже девять лет работала у мисс Фитч, и мисс Фитч могла доверять ее умению руководить прислугой и следить за порядком.

Выйдя через парадную дверь и направляясь к машине, Грант наткнулся на Уолтера Уитмора, который стоял на террасе, прислонившись спиной к стене. Он поздоровался с Грантом и выразил надежду, что с алиби у всех в порядке.

Гранту показалось, что Уолтер Уитмор заметно изменился к худшему. Даже за те несколько часов, что прошли с прошлого вечера. Интересно, подумал Грант, насколько чтение утренних газет способствовало ослаблению его лицевых мускулов.

— Репортеры уже начали за вами охоту? — спросил он.

— Они явились сразу же после завтрака.

— Вы разговаривали с ними?

— Я принял их, если вы это хотите знать. Сказать им я мало что мог. Они найдут гораздо больше материала в «Лебеде».

— Ваш адвокат уже здесь?

— Да, он спит.

— Спит!

— Он выехал из Лондона в половине шестого и присутствовал при разговорах с репортерами. Выезжать ему пришлось спешно, и он работал до двух, приводя в порядок остальные свои дела. Так что сами понимаете.

Грант покинул его с облегчением, логического объяснения которому найти не мог, и отправился в «Лебедь». Он въехал в мощенный кирпичом дворик за домом и постучал в боковую дверь.

Кто-то с грохотом нетерпеливо отодвинул болт, и в приотворенной двери показалось лицо Рива.

— Зря стараешься! — сказал он. — Подождешь до открытия.

— Как полицейский, грубость считаю заслуженной, — сказал Грант. — Тем не менее я хотел бы войти и немного потолковать с вами.

— Вас можно скорее принять за военного, чем за полицейского, — сказал со смешком бывший морской пехотинец, вводя Гранта в небольшой зал. — Вы — вылитый майор, который нами командовал, когда мы в Па-де-Кале воевали. Ванделэр его фамилия была. Встречались когда-нибудь?

Нет, Грант никогда не встречал майора Ванделэра.

— Ладно, чем же я могу быть вам полезен, сэр? Вы насчет Сирла, я полагаю.

— Да! А полезны вы мне можете быть вот в чем: мне нужно ваше взвешенное мнение — именно взвешенное — относительно того, в каких отношениях находились в тот вечер Уитмор и Сирл, — это во-первых. И, во-вторых, мне нужен список всех, кто был в пивной в тот вечер, и время ухода каждого из них.

Рив относился ко всякого рода происшествиям вполне беспристрастно, как и пристало военному человеку. У него не было стремления что-то приукрасить или прибавить от себя, что свойственно натурам артистическим. Грант облегченно вздохнул. Ощущение было, что он слушает доклад одного из своих подчиненных. Никакой неприязни между Уитмором и Сирлом не наблюдалось, сообщил Рив. Он вообще не обратил бы на них никакого внимания, если бы не то, что они как бы отделились от всех остальных, и никто из стоявших у стойки не сделал попытки к ним подсесть. Будь все в порядке, кто-нибудь обязательно подошел бы к ним продолжить разговор, начатый у стойки. Но в ту среду окружающие, казалось, для них не существовали, и те, естественно, держались на расстоянии.

— Знаете, как собаки иногда ходят кругами, одна вокруг другой? Вот и они так же, — сказал Рив. — Ссоры еще нет, а настроение ощущается… Ссора может вспыхнуть в любой момент. Ну, вы, наверное, понимаете, как это бывает.

— Вы видели, когда уходил Уитмор?

— Никто этого не видел. Ребята спорили, кто в каком году играл в крикет за Австралию, и вдруг остановились, услышав, как хлопнула дверь. Билл Мэддокс увидел, что Сирл сидит один, и подошел к нему поговорить. Мэддокс держит гараж на краю деревни.

— Спасибо. И теперь, пожалуйста, имена тех, кто находился тогда в пивной.

Грант записал их: все больше имена местных жителей, бытующие в графстве чуть ли не со времен короля Артура. Уже выходя из пивной, чтобы сесть в машину, он спросил:

— Кто-нибудь из репортеров остановился у вас?

— Трое, — ответил Рив. — От «Кларион», «Морнинг Ньюс» и «Пост». Бегают сейчас по деревне, из свидетелей соки выжимают.

— В забеге также участвует Скотланд-Ярд, — кисло пошутил Грант и поехал к Биллу Мэддоксу.

На краю деревни стояло высокое деревянное строение. Выцветшая вывеска на нем гласила: «УИЛЬЯМ МЭДДОКС И СЫН, ПЛОТНИЦКИЕ РАБОТЫ И СУДОСТРОЕНИЕ». На одном из углов дома красовался свежий черно-желтый плакат, на котором стояло одно слово «ГАРАЖ».

— Насколько я понимаю, вам удалось наилучшим образом объединить век ушедший и век настоящий, — сказал он Биллу Мэддоксу, мотнув головой в сторону плакатика.

— Ну, «МЭДДОКС И СЫН» — это отцовское дело. Не мое.

— Я считал, что «СЫН» — это вы.

— Что вы! — сказал Билл с довольной усмешкой. — «СЫНОМ» был дед. А основал дело еще прадед. И до сих пор по части столярных работ в этой половине графства нас еще никто не переплюнул, хотя, может быть, кто-нибудь со мной и не согласен. Вы, видимо, спросить что-то хотите, инспектор?

Грант получил от Мэддокса все имеющиеся у того сведения, и, когда он уже уходил, Мэддокс спросил:

— Вы часом не знаете репортера по фамилии Хопкинс?

— Хопкинса из «Кларион»? Да, мы знакомы.

— Он тут все утро толокся, и, знаете, этот тип убежден, что все это просто рекламный трюк, чтобы лучше продавалась книга, которую они задумали написать.

Типично хопкинсовское восприятие события в сочетании с озадаченным лицом Билла! Это было уже слишком. Прислонясь к машине, Грант захохотал.

— Журналистская жизнь развращает, — сказал он. — А Джимми Хопкинсу самой природой назначено быть испорченным, как выразился бы один мой друг.

— Вот оно что? — сказал Билл, не переставая удивляться. — Глупо, по-моему. Просто глупо.

— Кстати, где я могу найти Сержа Ратова — вы не скажете?

— Он скорей всего дрыхнет, но если встал, то, наверное, уже подпирает почтовую конторку. Почтовая конторка у нас в магазине. Чуть дальше по улице. А Серж живет в пристройке рядом.

Но Серж еще не занял своего обычного положения у почтовой конторки. Он шел по улице от газетного киоска с газетой под мышкой. Грант никогда прежде не видел его, но достаточно хорошо разбирался в профессиональных признаках, чтобы усмотреть танцовщика на деревенской улице. Мешковатая одежда на кажущемся худосочным теле, впечатление постоянного недоедания, апатичности — все это заставляло думать, что и мускулы его вялы, как ослабевшая резинка. Гранта никогда не переставало удивлять, что искрометные молодые люди, без малейших усилий — разве что чуть скрипнув зубами — швырявшие туда-сюда балерин, оказавшись за кулисами, превращались в полуголодных мальчишек, торгующих вразнос.

Поравнявшись с Сержем, он остановил машину у обочины и окликнул его:

— Мистер Ратов?

— Это я.

— Разрешите представиться — инспектор следственного отдела Скотланд-Ярда Грант. Могу я поговорить с вами пару минут?

— Все со мной разговаривают, — сказал самодовольно Серж. — Чем вы хуже других.

— Я насчет Лесли Сирла.

— Ах да. Он ведь утонул. Отлично!

Грант выступил было с похвалой сдержанности.

— Ха, сдержанность! — протянул Серж. — Буржуазный предрассудок.

— Насколько я понимаю, у вас с Сирлом произошла ссора.

— Вовсе нет.

— Но…

— Просто я плеснул ему пивом в физиономию.

— И по-вашему, это не ссора?

— Разумеется, нет. Ссорятся люди одного уровня, равные, одного ранга, так сказать. Порядочные люди со всякой шушерой не ссорятся. Мой дед в России просто приказал бы его выпороть. Но мы находимся в Англии, к тому же эпохи упадка, так что я просто плеснул в него пивом. Это хотя бы жест.

Когда впоследствии Грант передал этот разговор Марте, она сказала: «Не могу себе представить, что бы он делал без своего русского деда. Родители увезли Сержа из России, когда ему было всего три года, он ни слова по-русски не знает и к тому же наполовину неаполитанец, но все его завиральные идеи зиждутся на этом дедушке из России».

— Поймите, — терпеливо произнес Грант, — полиции приходится просить всех, кто знал Сирла, дать подробный отчет о том, что они делали в среду вечером.

— Неужели? Ведь так от скуки можно пропасть. Все по регламенту. Все так ограниченно. Так примитивно, — Серж превратился в семафор: двигая руками, как марионетка, он стал пародировать движения полицейского, регулирующего уличное движение. — Скучно! Очень скучно! Просто и ясно, но искры Божьей не требуется.

— Где вы были в среду вечером с девяти часов и далее? — спросил Грант, решив, что косвенные вопросы — пустая трата времени.

— Я танцевал.

— В сельской управе?

Серж выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок.

— Вы предполагаете, что я, Серж Ратов, мог принять участие в их топтании?

— Где же вы тогда танцевали?

— У реки.

— Что?

— Я создаю хореографию для нового балета. Весенним вечером у реки меня просто разрывает от идей. Они бьют из меня фонтанами. Там удивительный воздух — я от него просто пьянею. И способен создать нечто гениальное. Сейчас у меня появилась чудесная идея — сочетать шум реки с музыкой Машако. Начинается это с…

— В каком месте реки?

— Что?

— Где находится это место?

— Откуда я знаю. Воздух везде одинаков.

— Ладно, тогда скажите — было это вверх по реке от Сэлкота или вниз?

— Вверх. Вне всякого сомнения.

— Почему «вне всякого сомнения»?

— Мне нужны простор и ровная поверхность, чтобы танцевать. Вниз по реке от деревни сплошь крутые берега и унылые поля, засеянные корнеплодами. Корни! Грубые, пакостные штуковины. Они…

— Могли бы вы опознать место, где танцевали в среду вечером?

— Опознать?

— Указать мне его.

— Но как я могу? Я же никогда не помню, где это было.

— Не видели ли вы кого-нибудь, пока находились там?

— Никого, стоящего упоминания.

— Стоящего упоминания?

— Бывает, что я спотыкаюсь о парочку, лежащую в траве, но они — как это говорится — входят в пейзаж. Не стоят упоминания.

— Тогда, может, вы помните, в котором часу вы ушли с берега в среду вечером?

— О да! Это я отлично помню.

— Когда же это было?

— Когда упала звезда.

— В котором это было часу?

— Почем я знаю! Я терпеть не могу падающие звезды. Меня с души воротит, когда я на них смотрю. Хотя в тот раз у меня мелькнула мысль, что неплохо бы завершить мой балет падучей звездой. Знаете, прыжком «Spectre de la Rose»[5]. Это всколыхнет Лондон. Покажет им, что я еще способен…

— Мистер Ратов, скажите мне, как, по-вашему мнению, мог очутиться в реке Лесли Сирл?

— Очутиться? Упал в нее, наверное. Такая жалость. Произошло загрязнение среды. Река прекрасная, и ее нужно беречь для прекрасного. Офелия! Шэллот! Как по-вашему, можно поставить балет «Шэллот»? Передать в танце все, что она видит в зеркале? Неплохая мысль, а?

Грант махнул рукой.

Он оставил машину на прежнем месте и пошел по улице туда, где, нарушая гармонию розовых, желтеньких и светло-зеленых коттеджей, высился облицованный гладким камнем фасад Хором. Дом стоял в ряду с остальными, но к парадной двери нужно было подняться на три ступеньки. Впечатление было, что он в силу врожденного достоинства слегка отстраняется от повседневных забот. Потянув за ручку до блеска начищенного бронзового звонка, Грант не преминул помянуть добрым словом человека — каким бы он ни был, — по воле которого было восстановлено это строение. Он сохранил здание, не делая попыток вернуть ему первоначальный вид и, таким образом, превратить в музейный экспонат. И в то же время повесть прошедших веков, начиная со стертого подошвами всадников камня у подъезда и кончая вот этим бронзовым звонком, была у всех на виду. На то, чтобы вернуть ему былое величие, было, очевидно, истрачено очень много денег, и Грант подумал, что, быть может, Тоби Таллис уже тем оправдал свое существование, что спас от разрушения Хоромы.

Дверь открыл слуга, который вполне мог сойти за персонаж пьесы Тоби. Он стоял в дверях, вежливый, но неприступный — заграждение на дороге в облике человека.

— Мистер Таллис не принимает до завтрака, — сказал он в ответ на вопрос Гранта. — По утрам он работает. Прессе назначено на два часа, — и повел рукой к двери.

— Разве я похож на репортера? — резко спросил Грант.

— Да нет… сэр, не сказал бы.

— А вам не полагается иметь такой вот маленький подносик? — осведомился Грант неожиданно вкрадчивым тоном.

Слуга покорно повернулся и взял со старинного поставца серебряный поднос для визитных карточек.

Грант положил на поднос свою визитную карточку и сказал:

— Засвидетельствуйте мое почтение мистеру Таллису и скажите ему, что я буду благодарен, если он уделит мне три минуты своего времени.

— Конечно, сэр, — сказал слуга, старательно отводя глаза от карточки. — Проходите, пожалуйста, в холл. Я сию минуту вернусь.

Он скрылся в глубине дома; из приотворенной двери одной из комнат на миг вырвались звуки оживленной беседы, мало похожей на деловой разговор. Слуга сразу же вернулся.

— Пожалуйте, инспектор Грант, будьте любезны. Вот сюда, прошу вас. Мистер Таллис будет очень рад видеть вас.

Комната в задней части дома выходила окнами в большой сад, отлого спускавшийся к реке. Это был совершенно иной мир, не имевший ничего общего с деревенской улицей, по которой он только что шел. Грант вошел в гостиную, обставленную великолепной мебелью — подобных «предметов» ему еще никогда не приходилось видеть за стенами музеев. Тоби в каком-то удивительном халате сидел за столом, сверкавшим серебром кофейного сервиза; а за его спиной, переминаясь с ноги на ногу, стоял зеленый юнец в безукоризненном костюме, с блокнотом в руке. Судя по нетронутому виду блокнота, он служил скорее эмблемой его деятельности, нежели орудием труда.

— Вы скромны, инспектор, — сказал Тоби, поздоровавшись.

— Скромен?

— Три минутки! Даже репортеры запрашивают десять.

Сказано это было в качестве комплимента Гранту, а прозвучало как напоминание о том, что Тоби приходится давать интервью чаще, чем кому бы то ни было в англоязычном мире, и что его время на вес золота. Как всегда, все, что ни делал Тоби, получалось чуть-чуть невпопад.

Он представил молодого человека — своего секретаря Джайласа Верлена — и предложил Гранту чашку кофе. Грант сказал, что для него это одновременно и рано и поздно, но что, ради Бога, пусть мистер Таллис продолжает свой завтрак. Что Тоби и сделал.

— Я веду следствие в связи с исчезновением Лесли Сирла, — сказал Грант. — И это, как я опасаюсь, может доставить некоторое беспокойство людям, имевшим к нему чисто случайное отношение. Мы должны просить всех обитателей Сэлкота, встречавшихся с Сирлом, дать подробный отчет о том, как они провели вечер среды, по возможности точно указывая время.

— Вы предлагаете мне счастливейшую возможность, инспектор, о которой я и не мечтал. Мне всегда ужасно хотелось, чтобы меня спросили, что я делал в пятницу тринадцатого в девять часов пополудни, но я даже надеяться не смел, что это может случиться со мной на самом деле.

— Теперь, когда это случилось, я надеюсь, ваше алиби будет действительно бесспорным.

— В нем, по крайней мере, есть прелесть простоты. Мы с Джайласом провели несколько часов того чудесного вечера, обсуждая действие второе, явление первое. Достаточно прозаично, инспектор, но никуда не денешься. Я человек деловой.

Грант перевел взгляд с делового человека на Джайласа и решил, что на теперешней стадии своего апостольства молодой человек, чтобы угодить Тоби, по всей вероятности, признался бы и в убийстве. Что уж там говорить о таком пустяке, как подтверждение алиби.

— И мистер Верлен, конечно, готов это подтвердить? — спросил Грант.

— Да, ну да! Разумеется… разумеется, я подтверждаю. О да! — затараторил Джайлас, расточая утверждения, потребные его патрону.

— Как это трагично. Ведь надо же, взять и утонуть, — сказал Тоби, отхлебывая кофе. — Сумма красоты в мире не столь велика, чтобы ею швыряться. Конец в духе Шелли, разумеется, и как таковой уместен. Видели ли вы памятник Шелли в Оксфорде, инспектор?

Грант знал памятник, который напоминал ему разварившуюся курицу, однако он почел за лучшее о своем впечатлении умолчать. Тем более что Тоби не ожидал ответа.

— Как это чудесно — утонуть. Безусловно, лучший способ уйти из жизни.

— После близкого знакомства с большим количеством трупов, вытащенных из воды, не могу с вами согласиться.

Тоби скосил на него рыбий глаз и сказал:

— Не разрушайте моих иллюзий, инспектор. Вы хуже Сайласа Уикли. Сайлас постоянно талдычит о мерзости жизни. Кстати, вы уже имеете его алиби?

— Нет еще. Насколько я понимаю, он почти не знал Сирла.

— Это для Сайласа не помеха. Я бы не удивился, если бы он совершил убийство, чтобы подкрепить свою теорию «местных нравов».

— Местных нравов?

— Ну да! По утверждению Сайласа, деревенская жизнь — это клоака, в которой есть все: изнасилования, убийства, кровосмешения, аборты, самоубийства, и, возможно, Сайлас решил, что пришла пора и Сэлкот-Сент-Мэри начать жить в соответствии с его представлениями. Вы читаете нашего Сайласа, инспектор?

— Боюсь, что нет.

— Не извиняйтесь. Вкус к чтению его книг нужно воспитывать. По поступающим сведениям, даже его жена такового еще в себе не воспитала. Но и то сказать, бедняжка так занята — то грудью кормит, то терпит родовые муки, у нее, наверное, и времени нет на отвлеченные размышления. У Сайласа насчет плодовитости, безусловно, пунктик. Он считает, что главное назначение женщины — это производство потомства. Вам не кажется, что женщину должно ужасно деморализовать сознание, что ее уравнивают с крольчихой, в соревновании с которой она все равно проиграет? Жизнь, в основе которой лежит всемерное воспроизведение безобразия! Такой видит ее Сайлас. Он ненавидит красоту. По его мнению, красота оскорбительна. Он должен пройтись по ней бороной, унавозить и заставить плодоносить. Без сомнения, он не совсем в своем уме, бедняга, но это весьма прибыльная форма безумия, так что исходить слезами по этому поводу необязательно. Один из секретов жизненного успеха — это найти способ извлекать доход из своей ненормальности.

Грант не смог сразу определить, была ли то обычная болтовня Тоби, или же он пытался науськать его на Сайласа Уикли. Там, где все внешние проявления (иными словами, фасад) человека служат — как в случае Тоби Таллиса — сокрытию его внутренней сущности, трудно определить, какая часть этого фасада непреодолимый барьер, а какая просто доска для рекламных объявлений.

— Вы совсем не видели Сирла в среду вечером? — спросил он.

Нет, Тоби его не видел. В пивную он заходил перед ужином, а не после.

— Я не хочу лезть не в свое дело, инспектор, но мне непонятно, отчего вся эта кутерьма? Ну, утонул человек, ну и что?

— Почему же утонул?

— А разве нет?

— У нас нет никаких доказательств того, что Сирл утонул, и довольно убедительные доказательства обратного.

— Обратного? Какое же вы имеете доказательство того, что он не утонул?

— Мы протралили реку в поисках тела.

— Ах, это…

— А расследуем мы, мистер Таллис, исчезновение человека в Сэлкот-Сент-Мэри в среду вечером.

— Вам надо бы обратиться к викарию. У него есть для вас прекрасное объяснение.

— Да? Какое?

— Наш глубокоуважаемый викарий убежден, что никакого Сирла здесь вообще не было. Он настаивает на том, что Сирл — это всего лишь нечистая сила, принявшая ненадолго человеческое обличье. А потом, когда шутка начала ей надоедать, так сказать, потеряла остроту, она взяла и исчезла.

— Очень интересно.

— Вы, по всей вероятности, никогда не видели Сирла, инспектор?

— Да нет. Я встречался с ним.

Это настолько удивило Тоби, что Гранту даже стало смешно.

— Перед самым приездом в Сэлкот этот нечистый побывал на приеме в Блумсбери, — сказал он.

— Дорогой инспектор, вам непременно нужно повидать викария. Его взгляд на нечистую силу и ее происки представляет собой бесценный интерес для исследователя.

— Почему вы спросили меня, видел ли я когда-нибудь Сирла?

— Потому что он в точности отвечает обывательскому представлению о дьяволе во плоти.

— Вы о его красивой внешности?

— А разве дело было только в красивой внешности? — в словах Тоби слышались насмешка и отчасти вызов.

— Нет, — сказал Грант. — Разумеется, нет.

— А может, он немного того? — спросил Тоби как-то вдруг по-простецки, видимо забыв на миг про фасад.

— На этот счет у нас никаких данных нет.

— О Боже! — с деланным вздохом произнес Тоби, возвращаясь к привычному тону. — Глухая стена бюрократической бдительности! Я уже пережил свои желания, инспектор, но одно — страстное — у меня все же остается: узнать, что такое Лесли Сирл?

— Если только я выясню это когда-нибудь, бюрократическая стена раздвинется достаточно, чтобы позволить мне сообщить вам об этом, — сказал Грант, поднимаясь, чтобы уйти.

Он постоял с минуту, глядя в окно на нарядный сад, на поблескивавшую в дальнем его конце реку.

— Можно подумать, что отсюда до ближайшего жилья идти и идти, — заметил он.

Тоби сказал, что в этом главная прелесть Хором, хотя большинство коттеджей, расположенных по эту сторону улицы, тоже имели сады, спускающиеся прямо к реке, многие из них были впоследствии поделены на участки или проданы садоводам. «А территория вокруг Хором кажется такой просторной из-за того, что у нас тут нет ничего, кроме газонов и деревьев».

— Река же образует границу, не портя пейзажа, — прибавил Тоби. — Хотя река наша — счастье, увы, весьма относительное.

— Комары заедают?

— Нет, время от времени на нее нападает неодолимое желание проникнуть в дом. И приблизительно раз в шесть лет она его осуществляет. Мой управляющий проснулся в одно прекрасное утро оттого, что в окно к нему стучится лодка.

— У вас есть лодка?

— Да. Держу на всякий случай. Небольшой ялик, в котором приятно бывает полежать летним полднем.

Грант поблагодарил его за содействие, еще раз извинился за то, что вторгся не вовремя, и стал прощаться; Тоби, по-видимому, хотелось показать ему дом, но Грант уклонился от этого по трем причинам: его ждала работа, он уже видел большую часть дома на страницах иллюстрированных путеводителей, и, наконец, трудно сказать почему, но ему не хотелось, чтобы лучшие образцы мирового искусства ему показывал прохиндей вроде Тоби Таллиса.