Уолтер одобрил идею путешествия на байдарках не потому, что его прельщала перспектива изображать из себя складной нож в неприспособленной лодчонке, а потому, что на этом должно было строиться его повествование. Для того чтобы книга имела успех, «приключения» необходимы, а необычный способ передвижения был легчайшим способом их достижения. Передвижение пешком потеряло всякую ценность с тех пор, как стало обычной формой туризма. Уолтер, который исходил большую часть Европы с зубной щеткой и парой рубашек в кармане плаща, был бы рад пересечь долину Рашмира пешком, но чувствовал, что рассказ об этом не доставит никакого удовольствия современным энтузиастам. Его рубашечно-щеточный метод только озадачил бы мазохистов, которые, нагрузившись тюками, брели, трусили, карабкались в направлении той точки на горизонте, к которой были прикованы их подернутые пеленой глаза — глаза скорее атлантов, чем одиссеев. А втиснуть очерк о долине между двумя детскими передачами, может, и было достойно подражания, но тем не менее унизительно для человека, который являлся чуть ли не единственным хозяином радиопередачи «На открытом воздухе».

Итак, Уолтер приветствовал идею с байдарками. А на предыдущей неделе стал ее ревностным поборником уже по совершенно иной причине.

В машине или пешком, он проводил бы дни бок о бок с Лесли Сирлом. На байдарке же он будет практически свободен от него. Уолтер достиг той стадии, когда самый звук спокойного, немного тягучего голоса Сирла раздражал его до того, что ему приходилось срочно брать себя в руки. А смутная догадка, что он несколько смешон, отнюдь не действовала успокоительно. Последней каплей оказался момент, когда Лиз стала с ним ласкова. Он никогда не задумывался над тем, как относится к нему Лиз. Относится естественно — о чем тут думать. Иначе говоря, Лиз поставляла ничего не требующую взамен любовь, что после восьми месяцев общения с Маргрит Мерриам казалось ему в женщине идеальным.

А теперь Лиз стала с ним ласкова. «Снисходительна» — так он определил про себя ее отношение к себе. Если бы не его вдруг проснувшийся интерес к Лиз, он, возможно, не заметил бы перемены. Но Лиз выдвинулась на передний план в его мыслях, и он, обдумывая каждое ее самое невинное слово, мимолетную смену выражения лица, уловил, что она стала к нему снисходительна. Снисходительна! К нему. К Уолтеру Уитмору!

Ничего столь непоправимого, столь неуместного не произошло бы, если бы не присутствие Лесли Сирла. Уолтеру приходилось сильно сдерживать себя, когда он думал о Лесли Сирле.

Они предполагали, если позволит погода, ночевать на берегу, чему Уолтер тоже был рад. И не только потому, что это давало ему возможность созерцать Большую Медведицу сквозь ветви какого-нибудь дуба или описывать ночную жизнь полей и реки, но и освобождало от необходимости коротать вечер на каком-нибудь крошечном постоялом дворе. Убрести с бивуака одному, ничего не объясняя, можно, но, если вам захочется покинуть трактир, это потребует объяснения.

Байдарки были наименованы «Фил» и «Эмма», и миссис Гарроуби почему-то очень рассердилась, узнав, что «Эмма» досталась Сирлу. Но в еще большее смятение она пришла, сообразив, что от Сирла она так скоро не отделается. Выяснилось, что ее немножко обманули насчет путешествия. Для того, чтобы фотографировать ландшафт широким планом, нужен был аппарат большого размера, то есть такой, который довольно мудрено было уместить в байдарке, уже перегруженной спальным мешком и непромокаемой подстилкой, и было решено, что Сирл вернется сюда позже и на досуге сделает серию фотографий.

Несмотря на все подспудные бури, сотрясавшие Триммингс: дурные предчувствия Лавинии Фитч, недовольство Уолтера, чувство вины Лиз, ненависть Эммы — на поверхности жизнь шла гладко. Солнце светило с неуместной яркостью, — что часто бывает в Англии весной, перед тем как зазеленеют последние деревья; ночи стояли безветренные и теплые, как летом. Сирл, стоя как-то вечером на каменной террасе, даже заметил, что эта Англия вполне могла сойти за ту Францию.

— Напоминает Вильфранш летней ночью, — сказал он. — До сих пор это было для меня эталоном колдовских чар. Огоньки на воде, теплый воздух, запах герани и последняя лодка, спешащая по направлению к пароходу между часом и двумя ночи.

— К какому пароходу? — спросил кто-то.

— К любому, — лениво ответил Сирл. — Я не представлял, что и Коварный Альбион способен на колдовство.

— Колдовство! — воскликнула Лавиния. — Да ведь от нас оно и пошло.

Они посмеялись, все были настроены весело и дружелюбно.

И ничего не нарушало их дружелюбия вплоть до того момента, когда поздно вечером в пятницу Уолтер и Сирл отбыли вместе изучать английский ландшафт. Уолтер закончил свою обычную передачу, вернулся домой к обеду (который в дни его «бесед» подавался на полтора часа позже), и все выпили за успех «Байдарок на Рашмире». Затем благоуханным весенним вечером Лиз отвезла их на машине прямо в долину реки Рашмир; в двадцати милях оттуда они должны были погрузиться в байдарки. Ночь они собирались провести в «Жилище Грима» — пещере с видом на высокогорные пастбища, — где брала начало река. Уолтер считал, что лучше всего будет начать свое повествование из мест, где когда-то стояли древние поселения Англии, однако Сирл усомнился, что жилищные условия там будут доисторичнее тех, что ему уже пришлось повидать. Большая часть Англии, по его словам, не так уж далеко ушла от времен Грима, кто бы он ни был.

Тем не менее он был полностью за то, чтобы ночевать в пещере. Ему в свое время привелось поспать и в кузове грузовика, и в пустыне под открытым небом, и в ванне, и на бильярдном столе, и в гамаке, и в кабине колеса обозрения на ярмарке, а вот в пещере ночевать еще не случалось. Он был целиком и полностью за это.

Лиз довезла их до самого конца дороги и прошла оттуда вместе с ними сотню метров по заросшей травой тропинке, чтобы взглянуть на место их ночлега. Все они были очень веселы, все вкусно поели и хорошо выпили и были слегка пьяны от волшебной ночи. Они оставили в пещере продукты и спальные мешки и проводили Лиз назад к машине. Когда они на секунду умолкли, тишина зажала им уши так, что они остановились, пытаясь уловить хоть какой-то звук.

— Как мне не хочется возвращаться домой под родную крышу, — сказала Лиз в тишину. — В такую ночь так и чувствуешь древность.

Все же она пошла по избитой тропинке в сторону шоссе, туда, где фары ее машины отбрасывали ядовито-зеленые пятна на темную траву, оставив их наедине с тишиной и глубокой стариной.

С этого момента от двух исследователей остались одни голоса, доносившиеся по телефону.

Каждый вечер они звонили в Триммингс из какой-нибудь пивной или телефонной будки и докладывали о своем дальнейшем продвижении. Они благополучно дошли пешком до Отли, где их дожидались байдарки, и спустили их на воду. Лодки привели их в восторг. У Уолтера уже заполнилась первая записная книжка, а Сирл пришел в умиление от красоты Англии, еще только слегка припорошенной яблоневым цветом. Из Кэйпела он специально вызвал Лавинию, чтобы сообщить ей, как права она была насчет колдовства: Англия действительно была хранительницей секретов волхвования.

— Судя по голосу, они вполне довольны, — кладя трубку, сказала Лавиния с некоторым сомнением, но и с облегчением.

Ей очень хотелось поехать и повидать их, но, согласно уговору, они должны были оставаться чужестранцами, плывущими вниз по реке, мимо неизвестного им дотоле Сэлкот-Сент-Мэри.

— Ты испортишь мне всю перспективу, если приволочешь туда Триммингс, — сказал Уолтер. — Я должен видеть все это так, как если бы никогда не видел прежде; посмотреть на сельскую местность по-иному, новыми глазами.

Итак, каждый вечер в Триммингсе ждали их телефонных отчетов, слегка подсмеиваясь над выдуманной пропастью, отделяющей их.

А затем в среду вечером, через пять дней после того, как они пустились в плавание, Уолтер и Лесли пришли в пивную «Лебедь», где их приветствовали как новых рашмирских Стенли, после чего посетители все вместе и каждый в отдельности захотели с ними выпить. Они объяснили, что оставили лодки у деревни Пэтс-Хетч и там же собирались переночевать, однако не устояли перед желанием пройти полями до Сэлкота. По воде от Пэтс-Хетча до Сэлкота две мили, но, спасибо излучине, которую образует здесь Рашмир, посуху путь сокращается вдвое. В Пэтс-Хетче пивной не оказалось, потому-то они и отправились пешком в Сэлкот под крылышко к «Лебедю».

Поначалу разговор был общим, так как каждый новый посетитель считал своим долгом задать вопрос, как идут у них дела. Но вскоре Уолтер взял кружку пива и понес ее к своему любимому столику в углу; вскоре за ним последовал и Сирл. Несколько раз то один, то другой из толокшихся у стойки завсегдатаев порывался подойти к ним и снова втянуть в разговор, но всякий раз что-то в позах и в поведении этих двух людей, в том, как они смотрели друг на друга, смущало их и заставляло возвращаться на свое место. Не то чтобы они ссорились, но в их разговоре было что-то сугубо личное, что-то для обоих весьма насущное, отчего все остальные почти бессознательно предпочитали держаться от них подальше.

И вдруг Уолтер ушел.

Ушел незаметно, ни с кем не попрощавшись. И только звук хлопнувшей двери привлек внимание к его уходу. Звук был весьма красноречив, и в самом уходе было нечто окончательное, бесповоротное; очень выразительный уход!

Все с удивлением поглядывали то на дверь, то на недопитое пиво и опустевшее место Уолтера и в конце концов пришли к заключению, что Уолтер — как бы сердито он ни хлопнул дверью — еще вернется. Сирл сидел спокойно, прислонившись спиной к стене и чуть заметно усмехаясь, и Билл Мэддокс, убедившись, что сгустившееся в углу необъяснимое напряжение спало, пошел туда и подсел к нему. Они поговорили о подвесных моторах и обсуждали преимущества и недостатки различных видов обшивки, пока их кружки не опустели. Встав, чтобы снова наполнить их, Мэддокс кинул взгляд на выдохшуюся жидкость в кружке Уолтера и сказал:

— Надо бы прихватить еще одну для мистера Уитмора, а то это пиво уже пить нельзя.

— Да Уолтер спать пошел, — сказал Сирл.

— Но сейчас ведь только… — начал было Мэддокс, но спохватился, что лезет не в свое дело.

— Да, конечно, но он счел, что лучше не рисковать.

— Мистеру Уитмору нездоровится?

— Да нет, но, если бы он побыл здесь подольше, он мог бы меня задушить, — сказал Сирл дружелюбно, — а в школе, где воспитывался Уолтер, душить людей считалось неприличным. Вот он и ушел от соблазна. В полном смысле этого слова.

— Вы чем-то раздразнили бедного мистера Уитмора? — сказал Билл; у него было чувство, что он понимает молодого американца куда лучше, чем Уолтера Уитмора.

— Ужасно! — сказал Сирл, отвечая на улыбку Билла такой же улыбкой.

После этого разговор стал общим. Сирл оставался до закрытия, пожелал спокойной ночи Риву — хозяину пивной, запиравшему за ним дверь, и пошел вместе со всеми по деревенской улице. Дойдя до узкой улочки, вившейся между домами и убегающей затем в поля, он свернул. Вдогонку ему неслись шутливые выражения сочувствия по поводу того, что у него нет удобной кровати, а он в свою очередь отшучивался в том плане, что, укладываясь спать в душной комнате, они обрекают свои артерии на вялость и старение.

— Спокойной ночи, — крикнул он, удаляясь.

Это был последний раз, что кто-то в Сэлкот-Сент-Мэри видел Лесли Сирла.

Сорок восемь часов спустя Алану Гранту пришлось снова погрузиться в обстоятельства семьи, проживающей в Триммингсе.