Если допустить, что Эмма Гарроуби вообще была способна порадоваться каким-то отношениям, возникшим между Лесли Сирлом и обитателями Триммингса, то это случилось, когда она узнала о плане написать книгу. Затея эта заставит его оторваться от дома на все время, которое он предполагал гостить в Орфордшире, а как только закончится его плавание по Рашмиру, он уедет домой, и больше они его не увидят. Насколько она могла судить, ничего непоправимого пока что не произошло. Лиз, разумеется, нравится общество этого несносного создания, потому что оба они молоды и им, по-видимому, кажутся смешными одни и те же вещи; ну и, естественно, еще и потому, что внешность у него действительно привлекательная. Однако было непохоже, что она серьезно увлечена им. Если ей нечего было ему сказать, она и не смотрела на него, не провожала его взглядом, как это делают влюбленные барышни, и в комнате никогда не усаживалась с ним рядом.

При всех своих опасениях Эмма Гарроуби отнюдь не была наблюдательной.

Как ни странно, что-то заметила и забеспокоилась Лавиния, человек несколько отстраненный от повседневной жизни. Беспокойство ее усиливалось и, облекшись в слова, выплеснулось наружу дней семь спустя. В этот день, диктуя Лиз, она явно делала это через силу. Такое настроение было настолько несвойственно ей, что Лиз удивилась. Обычно Лавиния писала свои книги с легкостью необычайной, будучи искренне заинтересованной судьбой героини настоящего романа. Позднее она могла и не вспомнить, кто повстречал свою любовь, собирая на острове Капри фиалки на утренней заре, — Дафни или Валери, но, пока длилось свидание, Лавиния Фитч не выпускала Дафни (или Валери) из поля своего зрения и пеклась о ней, как крестная мать. Однако в то утро она — чего за ней никогда не наблюдалось — была рассеянна и ей стоило большого труда вспомнить, как выглядела Сильвия.

— На чем я остановилась, Лиз, на чем я остановилась? — спрашивала она, шагая по комнате, заткнув один карандаш в ярко-рыжие, всклоченные волосы и яростно грызя другой мелкими острыми зубами.

— Сильвия возвращается из сада. Через — веранду.

— Ах да. «Сильвия остановилась на пороге. Ее стройная фигура четко вырисовывалась на фоне дверного проема, большие синие глаза смотрели на них с недоверием и опаской».

— Карие, — сказала Лиз.

— Что?

— Глаза ее. — Лиз пролистала назад несколько страничек блокнота. — Вот страница пятьдесят девятая. «Ее карие глаза, прозрачные, как дождевые капли, скопившиеся в увядшем листке».

— Ладно, ладно — «ее карие глаза смотрели на них с недоверием и опаской. Она решительно и очень грациозно шагнула в комнату; каблучки ее застучали по паркету».

— Не было каблучков.

— Что ты говоришь?

— Каблучков не было.

— Как не было?

— Она же только что играла в теннис.

— Могла она переодеться, в конце концов? — сказала Лавиния с несвойственной ей резкостью.

— Не думаю, — терпеливо возразила Лиз. — Ракетка все еще у нее в руках. Она шла по веранде, «помахивая ракеткой».

— Вот еще! — запальчиво сказала Лавиния. — Наверняка она и играть-то не умеет. Так, где же я? «Она вошла в комнату… Она вошла в комнату, ветер трепал подол ее белого платья…» Нет, нет, подожди… «Она вошла в комнату…» Да черт с ней, с Сильвией, — воскликнула она, кинув изгрызенный карандаш на письменный стол. — Кому какое дело, чем занимается эта дуреха! Пусть себе стоит за этой окаянной дверью и пропадает с голоду!

— В чем дело, тетя Вин?

— Я не могу сосредоточиться.

— Тетя Вин, тебя что-то беспокоит?

— Нет! Да! Нет! По крайней мере… Да, пожалуй. До некоторой степени.

— Могу я чем-нибудь помочь?

Лавиния пропустила пальцы сквозь свое воронье гнездо, нащупала там карандаш и, по-видимому, сразу успокоилась:

— Смотри-ка, мой желтый карандаш! — сказала она и сунула его обратно в прическу. — Лиз, дорогуша, пожалуйста, не подумай, что я сую нос куда не надо и так далее, ладно? Но ты, часом, не увлеклась немножко Лесли Сирлом?

До чего ж это в теткином духе, подумала Лиз, употребить столь устаревшее слово, как «увлеклась». Ей постоянно приходилось модернизировать словечки, которыми Лавиния любила щегольнуть.

— Если под словом «увлеклась» ты подразумеваешь «влюбилась в него», то могу тебя успокоить: нет, не влюбилась.

— Не уверена, что именно это я и подразумевала. Если на то пошло, разве кто-то любит магнит?

— Что? О чем ты?

— Дело не столько во влюбленности, сколько во влечении. Он пленил тебя. Да? — у нее это получилось как утверждение, не как вопрос.

Лиз встретила взгляд обеспокоенных детских глаз и попробовала увильнуть.

— С чего ты взяла?

— Вероятно, потому что я испытываю то же чувство, — сказала Лавиния.

Это прозвучало так неожиданно, что Лиз лишилась дара речи.

— Лучше было бы мне не приглашать его в Триммингс, — сказала Лавиния жалобным голосом. — Я понимаю, что он ни в чем не виноват, — дело не в том, что он делает, однако нельзя отрицать, что своим присутствием он вносит смуту. Возьми Сержа и Тоби Таллиса, которые перестали разговаривать друг с другом…

— Это не впервые.

— Да, но ведь после того раза они снова стали друзьями, и Серж вел себя вполне прилично и работал, а теперь…

— Вряд ли можно винить в этом Лесли Сирла. Рано или поздно это все равно случилось бы. Сама знаешь.

— А разве не было чрезвычайно странно видеть, как Марта увела его с собой на днях после обеда и продержала у себя Бог знает до какого часа. То, как она завладела им в качестве своего провожатого, не поинтересовавшись даже, какие планы у остальных.

— Но там же был викарий, чтобы проводить мисс Истон-Диксон, Марта это знала. Ему естественно было проводить мисс Диксон; им ведь в одну сторону.

— Дело не в этом — дело в том, как она его хапнула.

— Ты что, Мартиных барских замашек не знаешь?

— Ерунда. Она тоже это ощутила. Он привлек ее.

— Без сомнения, он чрезвычайно привлекателен, — сказала Лиз и тут же подумала, до чего бессилен этот штамп передать хотя бы одно из качеств Лесли Сирла.

— Он чем-то опасен, — грустно проговорила Лавиния, — другого слова не придумаешь. Ты сидишь, наблюдаешь, ждешь, что он еще выкинет, думая, что это будет знак, или предзнаменование, или откровение, или еще что-то, — она употребила местоимение в чисто грамматическом значении, но, поймав взгляд Лиз, бросила с вызовом: — А ты разве не ждешь?

— Да, — сказала Лиз. — Да, наверное, так оно и есть. Как будто… Как будто любой пустяк, исходящий от него, приобретает значимость.

Лавиния взяла со стола изгрызенный карандаш и стала чертить на промокашке какие-то закорючки. Лиз заметила, что она выписывает восьмерки. Лавиния и впрямь была чем-то очень обеспокоена. В хорошем настроении она чертила зигзаги.

— Странно как-то получается, — сказала Лавиния, словно продолжая свою мысль. — Его присутствие меня будоражит так, как если бы вместо него со мной в комнате находился известный преступник. Разумеется, он несравненно более приятен, но ощущение такое же, будто что-то не так, — она изобразила несколько яростных восьмерок. — Если бы сегодня ночью он исчез и кто-нибудь сказал мне, что он вовсе не человек, а обольстительный злой дух, я бы поверила. Честное слово, поверила бы!

После чего она швырнула карандаш на стол и произнесла с коротким смешком:

— Но в общем все это ужасно глупо. Посмотри на него и попробуй понять, что в нем такого особенного и что за этим кроется. А ничего. Ничего такого, ни с чем не сравнимого, нет! Верно я говорю? Гладкая, как у ребенка, кожа, белокурые волосы? Но у норвежца — корреспондента «Кларион» такая же кожа и такие же волосы. Для мужчины он чрезвычайно грациозен, но то же самое можно сказать и о Серже Ратове. У него приятный мягкий голос? Но такими же голосами обладает половина жителей Техаса и большая часть населения Ирландии. Перечисли все его достоинства и прикинь, что они дают? Я же тебе скажу, чего они не дают. А не дают они Лесли Сирла.

— Да, — сказала Лиз трезво, — действительно не дают.

— Изюминки-то определить нельзя. Как установить, что именно делает его не таким, как все? А? Знаешь, даже Эмма это чувствует.

— Мама?

— Только это имеет обратный эффект. Ей его необычность ненавистна. Она часто не одобряет людей, которых я приглашаю сюда; иногда она даже испытывает к ним неприязнь. Но Лесли Сирла она просто не выносит.

— Она тебе это говорила?

— Нет. В этом не было надобности.

Да, подумала Лиз. Надобности в этом не было. Лавиния Фитч — милая, добрая, рассеянная Лавиния — поставщик легкого чтения для тех, кто так и не вырос, была не лишена писательской интуиции.

— Я даже подумывала, что это оттого, что он немножко не в своем уме, — сказала Лавиния.

— Не в своем уме?

— Ну, разумеется, самую малость. Но почему-то люди, ненормальные в каком-то одном отношении, но вполне нормальные во всем остальном, вызывают у окружающих нездоровый интерес.

— Только если ты знаешь об их ненормальности, — возразила Лиз. — Для того чтобы почувствовать к кому-то нездоровый интерес, нужно заранее знать, на чем они свихнулись.

Лавиния обдумала ее ответ.

— Да пожалуй, ты права. Но это не имеет значения, поскольку я пришла к заключению, что в данном случае теория «безумия» неприменима. Я в жизни не встречала человека нормальнее Лесли Сирла. А ты?

Не встречала и Лиз.

— Тебе не кажется, — спросила Лавиния, избегая глаз племянницы и снова принимаясь выписывать свои закорючки, — что Уолтер начинает испытывать к Лесли неприязнь?

— Уолтер? — встрепенулась Лиз. — Нет, разумеется, нет. У них самые дружеские отношения.

Лавиния, в семь точных штрихов нарисовавшая домик, теперь снабдила его дверью.

— А почему это тебе в голову пришло? Я говорю об Уолтере, — спросила Лиз с некоторым вызовом.

Лавиния прибавила четыре окошка и трубу и теперь смотрела на рисунок оценивающим взглядом.

— Потому что он с ним так предупредителен.

— Предупредителен! Но Уолтер же всегда…

— Когда Уолтеру люди нравятся, он с ними не миндальничает, — сказала Лавиния, рисуя дым. — Чем больше ему человек нравится, тем меньше он с ним церемонится. Он и с тобой не больно-то церемонится, как ты, наверное, сама заметила. Еще совсем недавно он не церемонился и с Лесли Сирлом. А теперь вот все пошло по-другому.

Лиз задумалась.

— Если бы Уолтер переменился к Лесли, — произнесла она наконец, — он не поехал бы с ним по Рашмиру, отказался бы от книги. Разве не так? — прибавила она, смотря на Лавинию, которая, казалось, полностью сосредоточилась на выборе места для дверной ручки.

— На этой книге можно хорошо заработать, — сказала наконец Лавиния спокойно, разве что чуть суховато.

— Уолтер никогда не согласился бы работать с человеком, который ему неприятен, — без колебаний возразила Лиз.

— И к тому же Уолтеру было бы нелегко объяснить, почему он вдруг передумал и не собирается работать над книгой, — продолжала Лавиния, будто не слышала возражения Лиз.

— Зачем ты мне все это говоришь? — возмутилась Лиз, начиная злиться.

Лавиния перестала рисовать и произнесла с подкупающей улыбкой:

— Лиз, дорогуша, я и сама не знаю зачем, разве что в надежде, что ты найдешь способ успокоить Уолтера. Как ты у нас умеешь. Так сказать, не расставляя точки над «и», — и, поймав взгляд Лиз, продолжала: — Ты же у нас умница. Уолтеру далеко до тебя. Бедняга Уолтер не слишком умен. И лучшее, что когда-либо выпадало на его долю, — это то, что ты полюбила его, — она отодвинула от себя испачканную промокашку и снова улыбнулась. — А знаешь, на мой взгляд, было бы не так плохо, если бы у него вдруг появился соперник. Главное, чтобы все это не переросло в нечто серьезное.

— Разумеется, все это совершенно не серьезно, — сказала Лиз.

— Тогда давай выставим эту дуреху за дверь и закончим главу до завтрака, — сказала Лавиния и, подобрав карандаш, снова начала его грызть.

Но, продолжая записывать, на благо абонементных библиотек и управления налоговых сборов, злоключения дурехи Сильвии, Лиз никак не могла окончательно овладеть собой. До сих пор ей и в голову не приходило, что кто-то может догадываться, до чего взвинчена она бывает в присутствии Сирла. Теперь выяснилось, что Лавиния не только догадывается, но еще опасается, будто и Уолтер кое-что заметил. Но это же немыслимо! Как он мог? Лавиния догадалась потому, — она ведь откровенно призналась, — что сама подпала под обаяние Сирла. У Уолтера не было такого ключика.

И тем не менее Лавиния была абсолютно права. Первоначальную приветливость Уолтера действительно сменила естественная предупредительность хозяина к гостю. Смена произошла незаметно и тем не менее неожиданно. Когда и почему все так переменилось? Был этот злосчастный эпизод с неравноценными конфетами, но это вряд ли могло преломиться во взрослом мозгу в нечто обидное. У американцев принято дарить барышням конфеты. Они это делают не задумываясь, так же как пропускают в дверь перед собой. Вряд ли это могло возмутить Уолтера. Тогда как же Уолтер мог разгадать секрет, который разделяла одна Лавиния — такая же жертва, как она.

Лиз продолжала думать о Лавинии и о ее способности проникать в человеческие души. Она попробовала разобраться в единственном пункте, не попавшем в обвинительный акт, — оскорблении, нанесенном Тоби Таллису, — и так и не решила: оттого ли Лавиния не упомянула его, что не знала о нем, или оттого, что была совершенно безразлична к возможным страданиям Тоби. Вся деревня была в курсе, что муки Тантала были ничто по сравнению с тем, что приходилось терпеть Тоби. Сирл с очаровательной любезностью и полным безразличием отклонил приглашение посетить Хоромы, равно как и все последующие увеселения, которые Тоби намеревался организовать в его честь. Ни малейшего интереса не проявил он и к предложению съездить с ним в Стэнуорт и быть представленным там. Такого с Тоби никогда не случалось. Возможность запросто посещать великолепный Стэнуорт была его козырной картой. Он никогда прежде не разыгрывал ее зря. С американцами она брала наверняка — но, увы, не с этим. Сирлу ничего не было нужно от Тоби Таллиса, и он демонстрировал это все с той же безупречной вежливостью. Он наносил обиды с таким изяществом, что при всей их бессердечности интеллектуальный Сэлкот наблюдал происходящее с нескрываемым восхищением.

И именно это больше всего мучило Тоби.

Сносить пренебрежительное отношение Сирла было само по себе достаточно неприятно. Сознавать, что все вокруг в курсе дела, было непереносимо.

Что правда, то правда, думала Лиз, появление Лесли Сирла было не особенно счастливым событием для Сэлкот-Сент-Мэри. Из всех людей, с которыми он здесь столкнулся, пожалуй, одна только мисс Истон-Диксон осталась вполне довольна его приездом. Он был удивительно мил с мисс Диксон… Терпеливо и добродушно отвечал на ее бесконечные вопросы, словно сам по-женски интересовался сплетнями кинематографического мира, рассказывал ей закулисные интриги в студиях и обменивался с ней воспоминаниями о фильмах плохих и фильмах хороших, так что Лавиния сказала наконец, что они похожи на двух домашних хозяек, делящихся кулинарными рецептами.

Это произошло в тот вечер, когда Марта пришла к ним пообедать. Был в тот вечер один момент, когда Лиз, наблюдая его и мисс Диксон, вдруг страшно перепугалась, — а может, она и вправду медленно, но верно влюбляется в Сирла. Она до сих пор была благодарна Марте за то, что та ее в этом разуверила. Потому что именно в этот момент, когда Марта завладела им и увела с собой на ночь глядя, а она, Лиз, при виде того, как они удаляются вместе, не испытала ни малейшего укола ревности, ей стало ясно, что, как бы она ни ощущала очарование Сирла, никакие узы их не связывают.

Теперь, стенографируя похождения дурехи Сильвии, она решила последовать совету Лавинии и найти способ разуверить Уолтера, так, чтобы он отправился в эту поездку спокойно, не тая в сердце никаких обид против Сирла. Когда они вернутся из Мир-Харбора, где должны были приобрести две байдарки и договориться относительно их доставки в Отли, она непременно придумает что-нибудь, и они с Уолтером проведут некоторое время тет-а-тет. А то что-то очень уж часто последнее время у них получался треугольник.

Или, может, тет-а-тет, да не с тем.