— Давайте съездим в город на встречу с Россом вместе, — предложил Уолтер за завтраком на следующее утро.

Но Сирлу хотелось остаться в деревне. По его словам, провести даже один день в Лондоне, когда английский пейзаж покрывается первой зеленью, было бы святотатством. К тому же он не был знаком с Россом. Было бы лучше, если б Уолтер сперва изложил Россу их план, а потом уж представил его.

И Уолтер, хотя и испытал некоторое разочарование, не стал задумываться над истинной причиной своего разочарования.

Однако по дороге в город мысли его гораздо меньше, чем обычно, были заняты радиопередачей и значительно чаще возвращались к Триммингсу.

Он встретился с Россом и выложил ему план будущей книги, которая предположительно будет называться «Байдарки на Рашмире». Росс пришел в восхищение и раскошелился на добавочные два с половиной процента к сумме договора. Но, конечно, окончательное решение будет принято, заметил Росс, только после того, как он посоветуется с Кромарти.

Бытовало мнение, что Росс взял Кромарти в компаньоны просто так — ему понравилось, как звучат в соединении их имена. Насколько можно было судить, он и сам отлично управлялся с делами и никакой очевидной необходимости связываться с компаньоном, тем более с таким бесцветным, как Кромарти, у него не было. Но в жилах Кормака Росса текло достаточное количество западношотландской крови для того, чтобы ему трудно было сказать «нет». Ему нравилось, чтобы его любили, и потому он использовал Кромарти как свою дымовую завесу. Когда писателя можно было принять с распростертыми объятьями, это были объятья Кормака Росса. Если же писателю приходилось отказывать, отказ объяснялся несговорчивостью Кромарти. Однажды Кромарти сказал Россу в припадке раздражения: «Ты мог бы, по крайней мере, давать мне посмотреть на книги, которые я отвергаю». Но то был чрезвычайный случай. Обычно Кромарти прочитывал книги, ответственность за отказ от которых ложилась на него.

Теперь, когда ему была предложена книга, написанная любимцем на текущий момент британской публики, Росс машинально произнес фразу о необходимости посоветоваться с компаньоном, хотя его круглая розовая физиономия светилась удовольствием; он потащил Уолтера обедать в ресторан и даже заказал в его честь бутылку «Романи-Конти», что не произвело на Уолтера должного впечатления, так как он предпочитал пиво.

Таким образом, согретый хорошим бургундским вином и надеждой на грядущие чеки, Уолтер отправился в студию, и тут память вновь начала шутить с ним шутки, возвращая его в Сэлкот, вместо того чтобы привычно наслаждаться пребыванием в студии.

Половину своего еженедельного эфирного времени Уолтер всегда проводил с гостем, с кем-нибудь, связанным с программой «На открытом воздухе», находка, которой он отдавал так много сил, что стал фактически монополистом в этой области. Уолтер вел программу «На открытом воздухе» в форме бесед — он беседовал с браконьером, с овцеводом из австралийской глубинки, с человеком, изучающим птиц в естественных условиях, с лесничим из Сатерланда, с усердной особой женского пола, сосредоточенно сгребавшей желуди к обочине дороги, с молодым и пока неопытным энтузиастом соколиной охоты, с кем угодно, кто оказывался под рукой и изъявлял готовность побеседовать. Вторую половину своего времени Уолтер просто говорил.

Сегодня его гостем был ребенок с ручной лисой, и Уолтер ужаснулся, заметив, что испытывает к этому маленькому паршивцу неприязнь. Уолтер любил своих гостей. Он относился к ним по-братски тепло и покровительственно и никогда не любил человечество так пламенно и искренне, как в свой получас, беседуя с очередным гостем. Он любил их чуть ли не до слез и теперь был огорчен, почувствовав, что Гарольд Диббс со своей дурацкой лисой был ему совершенно неинтересен и чем-то даже неприятен. У Гарольда был срезанный подбородок, что, увы, придавало ему самому сходство с лисой. Возможно, лиса осталась у него, почувствовав с ним родство. Уолтеру стало стыдно за подобные мысли, и он постарался искупить их, придав голосу преувеличенную теплоту, отчего в тоне его появилась натянутость. Гарольд со своей лисой были первой неудачей Уолтера.

Лекция тоже сошла не вполне успешно и не сгладила воспоминания о Гарольде. Он говорил на тему «о пользе дождевых червей для Англии». В этом «для Англии» было нечто типично уитморовское. Другие могли говорить о «месте Дождевого Червя в Природе», и при этом всем было глубоко наплевать и на природу и на червей. Уолтер же насадил своего червяка на шекспировский крючок и осторожненько закинул его так, что слушатели могли видеть исполненные слепой воли легионы, превращающие серые скалы, омываемые западным морем, в зеленые райские кущи, имя которым Англия. Конечно, назавтра первой же почтой с северной границы придет пятьдесят семь писем, в которых будет указано, что и в Шотландии есть свои дождевые черви. Но это будет только лишним доказательством популярности Уолтера. Ведя передачу, он непременно обращался к некоему определенному человеку. Прием этот помогал ему создавать непринужденную дружелюбную атмосферу, выгодно отличавшую его передачи от всех прочих… Таков был его обычай, о чем, впрочем, он не распространялся. В действительности такого человека не существовало, да Уолтер и не старался представить его себе. Он просто решал: сегодня буду говорить с «пожилой дамой из Лидса», или с «маленькой девочкой, которая лежит в больнице в Бриджуотере», или со «смотрителем маяка из Шотландии». Сегодня он впервые подумал, а почему бы ему не поговорить с Лиз. Лиз всегда слушала его передачи, и, следовательно, слушать его она будет. В то же время «воображаемый» слушатель был чем-то настолько нереальным, что прежде ему никогда и в голову не приходило взять на эту роль Лиз. Но вот сегодня смутное желание попрочнее привязать Лиз к себе, удостовериться, что она здесь и никуда не денется, вытеснило «воображаемого» слушателя и привело на его место Лиз.

Однако получилось все не так удачно, как хотелось. Воспоминание о Лиз увело его от текста лекции к вчерашнему вечеру на реке, к темнеющим ивам, к светившемуся золотистым светом окошку в Милл-Хаусе. Бледно-золотистым светом, как раз таким, как нравится Лиз… И он отвлекся и от червей, и от Англии и начал запинаться, путаться в словах, так что иллюзия непроизвольности нарушилась.

Озадаченный и слегка раздраженный, хотя и не очень обеспокоенный, он поставил свой автограф в книгах, присланных с этой целью в студию, решил, что должно быть сделано в случае: (а) Приглашения на крестины, (б) Просьбы выслать один из его галстуков, (в) Получения девятнадцати заявок на участие в его программе и (г) семи обращений за вспомоществованием; после чего отправился домой. Повинуясь некоему запоздалому рефлексу, он заехал в кондитерскую и купил для Лиз фунт шоколадных конфет.

Засунув коробку в карман на дверце машины, Уолтер подумал, что, кажется, прошло много времени с тех пор, как он покупал что-то для Лиз по дороге домой. Это хорошая традиция, надо чаще следовать ей.

Только когда движение стало не таким интенсивным и магистраль привычно вытянулась перед ним в своей римской прямизне, его мысли переключились с Лиз на объект, прятавшийся за ее образом, — на Сирла. Сирл среднезападный Люцифер в воображении бедняги Сержа! Интересно, почему Люцифер, подумал он. Люцифер, Князь Утра. Он всегда представлял себе Люцифера величественной яркой фигурой ростом шести с половиной футов. Совсем непохожего на Сирла. Что же в Сирле навело возмущенного Ратова на мысль о Люцифере? Люцифер! Падший ангел! Красота, обернувшаяся злом! Он представил себе Сирла, каким тот был, когда они вместе обходили ферму, с непокрытыми, растрепанными ветром белокурыми волосами, руками, глубоко засунутыми в карманы типично английских фланелевых брюк. Люцифер! Он чуть не рассмеялся вслух.

Однако в красоте Сирла действительно было что-то не то. Что-то… как бы это сказать — не поддающееся классификации. Несвойственное мужчинам. Возможно, именно это и навело Сержа с его извращенным умом на мысль о грехопадении. Во всяком случае, Сирл как будто бы неплохой парень, и они собираются вместе делать книгу, кроме того Сирл знает, что Уолтер помолвлен с Лиз, так что он не стал бы…

Уолтер не додумал до конца мысли — даже про себя. Ему и в голову не приходило задуматься над тем, что красота, навевающая мысли о падших ангелах, вполне может взволновать девушку, помолвленную с комментатором Би-Би-Си.

Доехав до дому быстрее, чем обычно, он поставил машину в гараж, достал любимые конфеты Лиз и вошел в дом с намерением вручить их и получить поцелуй за свою заботливость. Он также нес добрую весть о том, что Кормаку Россу понравилась их идея насчет книги и он готов хорошо заплатить за нее. Уолтеру не терпелось поскорее оказаться в гостиной. Он пересек парадный зал, где было холодно и тихо и пахло — несмотря на анахроничные, обитые сукном двери — брюссельской капустой и тушеным ревенем. В гостиной, как всегда теплой и приветливой, не было никого, кроме Лавинии, которая сидела, положив ноги на каминную решетку, со свежим еженедельником «Для избранных» на коленях.

— Странное дело, — произнесла она, выглядывая из-за «Уотчмена». — До чего, оказывается, аморально извлекать деньги из писательского труда.

— Привет, тетя Вин! А где остальные?

— Эта макулатура боготворила Сайласа Уикли до тех пор, пока он не сделал себе состояние. Эмма наверху, кажется. Остальные еще не вернулись.

— Не вернулись? Откуда?

— Не знаю. Они уехали после завтрака на этой паршивенькой машинке Билла Мэддокса.

— После завтрака?

— «Бездумное воспроизведение технического приема, не более утонченного, чем те, что употребляются при создании любого плаката»! Как тебе это нравится? Да, днем. Лиз мне была не нужна, поэтому они поехали гулять. День ведь был чудесный. Верно?

— Но до обеда осталось всего десять минут.

— Да, похоже, что они опаздывают, — отмахнулась Лавиния, поглощенная расправой над Сайласом.

Так, значит, Лиз не слышала передачу! Он разговаривал с ней, а она и не слушала. Уолтер был потрясен. Тот факт, что ни пожилая дама из Лидса, ни ребенок из больницы в Бриджуотере, ни смотритель маяка из Шотландии не слышали его, дела не менял. Лиз слушала всегда. Слушать ей было положено. Он, Уолтер, был ее жених, и, если он вещал миру, ей следовало слушать, и вот, пожалуйста, она уехала веселиться с Лесли Сирлом, предоставив ему вещать в пустоту. Уехала бездумно с Сирлом, уехала в пятницу, в день его радиопередачи, уехала с человеком, с которым знакома всего семь дней. И теперь еще неизвестно где шляется. Ее не оказалось на месте хотя бы для того, чтобы принять в подарок шоколад, который он не поленился купить для нее. Это было возмутительно!

Потом пришел викарий. Все и забыли, что он должен прийти к обеду. Такой это был человек. И Уолтеру пришлось посвятить червям еще пятнадцать минут, хотя они ему и так осточертели. Викарий слушал его передачу, был от нее в восторге и не мог говорить ни о чем другом.

Вошла миссис Гарроуби и, с похвальной выдержкой поздоровавшись с викарием, удалилась отдать распоряжение, чтобы к блюду, предшествующему жаркому, добавили консервированного горошка и не забыли залить кляром тушеный ревень.

К тому моменту, когда пропавшая пара опаздывала уже на двадцать минут и миссис Гарроуби решила их больше не ждать, у Уолтера совершенно изменилось настроение: он вдруг вообразил, что Лиз погибла. Она ни за что не опоздала бы к обеду. Нет, она лежит мертвая где-нибудь в кювете, может быть, под машиной. Сирл американец, а все знают, что американцы — безрассудные лихачи, которым не хватает терпения на английских проселках. Они могли столкнуться с кем-нибудь на крутом повороте.

Он копался со своим супом, слушая болтовню викария о демонологии, а на сердце у него становилось все темней и темней.

Когда-то он уже слышал все, что викарий имел сказать по поводу демонологии, но, по крайней мере, это давало ему шанс уйти от червей.

Как раз в тот момент, когда его сердце почернело настолько, что стало похоже на совсем старый гриб, из зала донеслись беззаботные голоса Сирла и Лиз. Они влетели — запыхавшиеся и сияющие; извинившись мимоходом за опоздание, похвалили семейство за то, что их не стали ждать с обедом. Представив Сирла викарию, Лиз не сочла нужным перемолвиться словом с Уолтером, перед тем как наброситься на суп с видом изголодавшейся беженки. По их словам, они побывали буквально всюду. Потом, встретив Питера Месси, поехали смотреть его лошадей и подвезли самого его в Кроум. Затем попили чаю в кафе «Звезда» в Кроуме и уж на пути домой наткнулись на кинотеатр, где показывали «Дерзкое ограбление в поезде» — ну а разве может кто-нибудь упустить возможность посмотреть такой фильм. Перед «Дерзким ограблением в поезде» им пришлось высидеть довольно длинные новости, из-за чего они и опоздали, но картина того стоила.

Пересказ «Дерзкого ограбления в поезде» длился почти все время, что они ели рыбу.

— Как прошла передача, Уолтер? — спросила Лиз, беря кусок хлеба.

Плохо было уже то, что она не сказала: «Я простить себе не могу, что пропустила твою передачу, Уолтер», но то, что она уделила передаче только ту часть сознания, которая не была занята пополнением запаса хлеба на своей тарелочке, оказалось последней каплей.

— Викарий расскажет, — сказал Уолтер, — он слушал.

И викарий принялся с удовольствием рассказывать.

Уолтер заметил, что ни Лиз, ни Лесли Сирл толком не слушали. Один раз во время рассказа, когда Лиз что-то передавала Сирлу, их взгляды встретились и на ее лице промелькнула дружеская улыбка. Они были очень довольны собой, друг другом и днем, проведенным вместе.

— Что сказал о нашей книге Росс? — спросил Сирл, когда викарий наконец выдохся.

— Идея наша ему очень понравилась, — ответил Уолтер, в душе мучительно сожалея, что он вообще затеял это дело в паре с Сирлом.

— Нет, вы слышали, что они затеяли? — спросила миссис Гарроуби, обращаясь к викарию. — Они собираются издать книгу о Рашмире. Описать реку от истока до самого устья. Уолтер будет писать, а Сирл иллюстрировать.

Викарий одобрил идею и сообщил, что форма выбрана чисто классическая, а потом спросил, будут ли они путешествовать на своих на двоих или возьмут ослов.

— Мы дойдем пешком примерно до Отли, — сказал Уолтер, — а дальше поплывем по реке.

— По реке? — удивился викарий. — Но ведь верховье Рашмира забито корягами.

Они сказали ему, что пойдут на байдарках. Викарий согласился, что байдарки вполне подходят для путешествия по такой реке, как Рашмир, но усомнился, что их можно будет раздобыть.

— Я сегодня разговаривал на эту тему с Кормаком Россом, — ответил Уолтер, — и он посоветовал мне обратиться к фирме «Килнер» в Мир-Харбор, которая занимается изготовлением лодок. Наверняка, говорит, у них что-нибудь да найдется. К ним как-никак идут заказы со всех концов земли. Именно Джо Килнер сконструировал складной тент для плоскодонки, на которой Менсель совершил свое последнее плаванье по Ориноко, и утверждал потом, что если бы вовремя подумать, то можно было сделать так, чтобы лодка превращалась еще и в планер. Я как раз хотел предложить Сирлу съездить вместе в Мир-Харбор к Килнеру — если, конечно, у него нет других планов.

— Прекрасная мысль, — сказал Сирл, — просто прекрасная.

Потом викарий осведомился у Сирла, занимается ли он рыбной ловлей. Оказалось, что Сирл не занимается, зато викарий это дело очень даже любит. Другим увлечением викария — не считая, конечно, демонологии — были искусственные мушки. Так что остаток обеда они провели, слушая лекцию викария на тему об этих мушках; с таким же интересом можно слушать о методах приготовления цемента, о жевании смолы или о вывязывании пятки на носках, то есть о вопросах, представляющих чисто научный интерес. И все присутствующие использовали свободную часть своего сознания по-своему.

Уолтер решил оставить коробочку шоколада на столике в холле, там, где положил ее на пути в столовую, до тех пор пока Лиз сама не спросит, что это такое. Тогда он небрежно скажет ей. Лиз, несомненно, станет стыдно, решил он, когда она узнает, что он думал о ней, тогда как она начисто о нем забыла.

Когда они выходили из столовой, Уолтер кинул взгляд на столик, желая убедиться, что коробочка еще там. Она, разумеется, была на месте. Но похоже, что и Лиз оставила кое-что на том же столике по пути в столовую. Это была огромная плоская коробка конфет из самой дорогой кондитерской в Кроуме. Фунта на четыре как минимум! На коробке на кремовом фоне было размашисто написано «КОНФЕКТЫ»; коробка была обмотана многими ярдами широкой ленты, завязанной сногсшибательным бантом. Уолтер счел название жеманным, а ленту прискорбно нуворишеской. Все это вместе указывало на полное отсутствие вкуса. Кто, кроме американца, мог позариться на что-то такое огромное и бьющее в глаза?! Да ему было просто тошно смотреть на это.

Дело было, конечно, не в конфетах.

Тошно ему было от чувства, существовавшего задолго до того, как были изобретены конфеты.

За кофе, наливая коньяк Сирлу, викарию и себе, он поискал, чем бы утешиться, и нашел-таки.

Сирл, конечно, мог дарить ей дорогие конфеты, но только он, Уолтер, знает, какие она любит.

Или… Может, Сирл знает и это. Может, просто в кондитерской не оказалось драже.

Он снова взялся за бутылку. Сегодня ему требовалась добавочная порция.