Эмма очень надеялась, что Сирл спокойненько покинет их дом, прежде чем семья обнаружит дальнейшие свидетельства его желанности; но и тут надежды ее не оправдались. Сирл не скрывал, что приехал в Англию в отпуск. Ни родственников, ни близких друзей, которых он мог бы навестить, у него не было. Был фотоаппарат и явное желание его использовать. И никакой видимой причины, почему бы ему не пожить в Триммингсе и не заняться там фотографией. Сирл, на которого почти ничем не испорченная прелесть Орфордшира произвела большое впечатление, поделился своим намерением найти хорошую гостиницу в Кроуме, оборудовать там себе штаб-квартиру и оттуда делать набеги на окрестные коттеджи и поместья в поисках подходящей натуры. Но это, как тут же возразила Лавиния, было глупо. Он может жить в Триммингсе, в кругу друзей и разъезжать повсюду точно так же, как если бы жил в Кроуме, и с не меньшим успехом. Зачем ему возвращаться каждый вечер в гостиничный номер и довольствоваться обществом случайных знакомых, когда у него есть возможность возвращаться домой, в свою уютную комнату в башне?

Сирл, несомненно, в любом случае принял бы приглашение. Но последней каплей оказалась высказанная кем-то мысль, что они с Уолтером могли бы написать вместе интересную книгу. Впоследствии никто не мог припомнить, кто первый это предложил, но, с другой стороны, такое предложение мог сделать кто угодно. До того как стать известным радиокомментатором, Уолтер был журналистом; без всякого сомнения, союз одного из самых знаменитых людей Британии и одного из самых замечательных фотографов Америки мог породить книгу, которая при удаче вызвала бы одинаковый интерес по обе стороны океана. Вдвоем они могли бы неплохо заработать.

Итак, вопрос об отъезде Сирла в понедельник утром, или во вторник, или в какой-то другой день в обозримом будущем отпал. По-видимому, он обосновался в Триммингсе надолго. И никто, кроме Эммы, не находил в этом ничего плохого. Лавиния предложила ему пользоваться в своих поездках по стране ее «роллс-ройсом» — все равно стоит без дела в гараже, пока она работает. Но Сирл предпочел арендовать дешевенькую машину у Билла Мэддокса, державшего гараж при въезде в деревню. «Если я буду рыскать по дорогам, которые не намного лучше, чем дно пересохшей речки, — не все, конечно, но некоторые, — мне нужен автомобиль, над которым я не буду трястись», — сказал он. Однако Лиз почувствовала в его словах просто вежливую форму отказа, отчего он стал ей еще симпатичней.

Билл Мэддокс отрекомендовал его так: «Парень простой, но и не дурак. Поднял капот и ну шуровать в моторе, будто всю жизнь этим делом занимался». Так что, когда он появился однажды вечером с Уолтером в «Лебеде», в Сэлкот-Сент-Мэри уже все о нем знали и готовы были принять его в свое общество, невзирая на возмутительную красоту. Заполонившие Сэлкот чужаки, разумеется, не усматривали в красоте ничего предосудительного и приняли его в свой круг без колебаний. Тоби Таллис только взглянул на него и тут же забыл про свои гонорары, про комедию, которую только что кончил, и про ту, которую только что начал, и про вероломство Кристофера Хэттона (и как это его угораздило довериться паршивцу, до такой степени самовлюбленному) и прямым ходом отправился к скамье, на которую Уолтер усадил Сирла, отправляясь за пивом.

— По-моему, я видел вас в городе, на приеме в честь Лавинии, — сказал он с самой милой из своих улыбок, — моя фамилия Таллис. Я пишу пьесы.

Скромность этой фразы всякий раз приводила его самого в умиление. Получалось так, как если бы владелец трансконтинентальной железной дороги сказал: «Я вожу поезда».

— Очень приятно, мистер Таллис, — сказал Лесли Сирл. — Какие пьесы вы пишете?

Наступило короткое молчание, пока Таллис с трудом справился с дыханием, а пока он подыскивал слова, подошел Уолтер с пивом.

— Так! — сказал он. — Я смотрю, вы уже успели познакомиться.

— Уолтер, — сказал Таллис, успевший самоопределиться в отношении своего дальнейшего поведения. Он наклонился к Уолтеру с подчеркнутой сердечностью: — Я встретил его!

— Встретил кого? — спросил Уолтер.

— Человека, который никогда обо мне не слыхал. Наконец-то я встретил его!

— Ну, и как это тебе? — спросил Уолтер, взглянув на Сирла и лишний раз придя к заключению, что Лесли Сирл не так прост, как кажется.

— Замечательно, голубчик, просто замечательно. Ни с чем не сравнимое чувство.

— Если тебя это интересует, его зовут Сирл. Лесли Сирл. Приятель Куни Уиггина.

Уолтер заметил, как в рыбьих глазах Тоби промелькнула тень сомнения, и отчетливо проследил его мысль. Если этот красивый молодой человек был приятелем пользовавшегося широкой международной известностью Куни, могло ли случиться, что он никогда не слыхал о Тоби Таллисе, пользующемся еще большей международной известностью? Может, он над ним просто подтрунивает?

Уолтер поставил пивные кружки, сел рядом с Сирлом и приготовился приятно провести время.

В другом конце пивной он увидел Сержа Ратова, который яростно сверкал глазами в направлении вновь составившегося ансамбля. В свое время Ратов был raison d’etre[4] и первым кандидатом на роль любовника в находившейся еще в зачаточном состоянии пьесе, которая должна была называться «После полудня» и где все действие развивалось вокруг Фавна. Увы, в процессе рождения пьеса претерпела значительные изменения, в конце концов превратилась в нечто под названием «Сумерки», и все действие в ней развивалось вокруг молодого официанта в Булонском лесу, сыграл которого новичок с австрийской фамилией и греческим темпераментом. Ратов так никогда и не оправился от «измены». Сперва он допился до безумной жалости к себе, затем стал пить, чтобы утишить боль от переполнявшей его в трезвые минуты жалости к себе; затем его прогнали, потому что на него уже нельзя было больше положиться как в отношении репетиций, так и в отношении спектакля, затем он достиг последней для артиста балета степени падения и даже перестал упражняться, так что его сухая поджарая фигурка медленно, но верно начала заплывать жиром. И только неистовые глаза по-прежнему пылали огнем. Взгляд его был все так же многозначителен и целеустремлен.

Когда Тоби перестал приглашать его к себе в Сэлкот, Ратов купил старую конюшню, приткнувшуюся с торцовой стороны к деревенскому магазинчику, и устроил там себе жилище. Неожиданным образом это поистине оказалось для него спасением, поскольку, в силу занимаемого им тактически важного пункта рядом с единственным в данном населенном пункте магазином, он из ничтожества, отвергнутого Тоби, превратился в одночасье в главного распространителя местных сплетен, а следовательно, в персону, имеющую вес. Местные жители, прельщенные некой детскостью его натуры, безоговорочно приняли Сержа, в отличие от прочих чужаков, на которых продолжали смотреть косо, и относились к нему с той же снисходительностью, что и к своим собственным «блаженненьким». Таким образом, он был единственным человеком в деревне, не зависимым ни от той, ни от другой части общества. Никто не знал, на что он живет и ест ли что-нибудь, — насчет того, что он пьет, сомнений ни у кого не было. В любое время дня его можно было застать в магазине у почтовой конторки, как всегда умопомрачительно грациозного, а по вечерам он пил в «Лебеде», как и все прочие.

В последние несколько месяцев между ним и Тоби наметилось некоторое сближение, и даже пошли слухи, что он, кажется, снова начал упражняться. Сейчас он яростно уставился на человека, неизвестно откуда явившегося в Сэлкот, этого заезжего красавца, ослепительного, неправдоподобного, без малейшего изъяна красавца, завладевшего вниманием Тоби. Несмотря на «предательство» и собственное падение, Тоби оставался его собственностью и его божеством.

Уолтера позабавила мысль о том, как возмутился бы бедный Серж, узнав, что позволяет себе этот чужой человек по отношению к его обожаемому Тоби. Сейчас Тоби уже, конечно, выяснил, что Лесли Сирл — фотограф, снимающий мировых знаменитостей, и потому укрепился в своей догадке, что Сирл отлично знал, кто он такой. Он был удивлен, если не сказать уязвлен. Уже лет десять никто никогда не грубил Тоби Таллису. Но актерская потребность нравиться перевешивала чувство обиды, и он пускал в ход весь свой шарм, силясь обворожить своего столь неожиданного антагониста.

Наблюдая процесс чарования, Уолтер раздумывал, как неискореним хам в человеческой натуре. Когда он был маленьким, мальчики в классе запросто могли назвать «хамом» человека, надевшего не подходящий к случаю воротничок. Но дело, разумеется, было не в этом. Дело было в складе ума. В грубости. Отсутствии чуткости. Это было нечто неизлечимое, какой-то духовный астигматизм. После всех прожитых лет Тоби Таллис так и остался хамом. Получалось нечто весьма странное. За исключением разве что Сент-Джеймского дворца, не было на свете такой двери, которая не распахнулась бы перед Тоби Таллисом. Он путешествовал как король, и ему предоставлялись чуть ли не дипломатические привилегии; он одевался у лучших в мире портных и сумел набраться светских манер у сливок мирового общества; во всем, кроме своей сути, он был хорошо воспитанным светским человеком. А по сути своей оставался хамом. Марта Холлард однажды сказала: «Все, что ни делает Тоби, получается чуть-чуть невпопад». Трудно было сказать точнее.

Наблюдая искоса, как воспринимает эти странные авансы попивавший пиво Сирл, Уолтер с удовольствием отметил в нем какую-то рассеянность. Степень рассеянности была отмерена безупречно: будь ее чуть больше, это могло быть воспринято как грубость, а сам он показался бы невежей. Чуть меньше — и это могло бы сойти незамеченным и, следовательно, не задеть Таллиса. А так Тоби был сбит с толку, явно перестарался, поставил себя в дурацкое положение. Он только что не жонглировал тарелками. Чтобы кто-то игнорировал Тоби Таллиса — нет, это было просто невыносимо! Он даже вспотел. Тогда как Уолтер продолжал улыбаться в свое пиво, а Лесли Сирл был мил, любезен и немного рассеян.

А Серж Ратов продолжал сверкать глазами, глядя на них с противоположной стороны помещения. Уолтер прикинул, что еще две порции алкоголя, и он будет готов закатить скандал, и подумал, не лучше ли им допить свое пиво и уйти, прежде чем Серж подойдет и обрушит на них поток малопонятной английской речи и немыслимых обвинений. Но подошел к ним не Серж, а Сайлас Уикли.

Уикли уже некоторое время наблюдал за ними с высокого табурета у бара, а затем перенес свое пиво к ним за столик. Уолтер не сомневался, что сделал он это по двум причинам: потому что был любопытен, как женщина, и потому что все красивое, вызывая в нем отвращение, вместе с тем привлекало его. Все знали, что Уикли не приемлет красоты, и вряд ли можно было поставить ему в вину то, что на неприятии ее он составил себе большой капитал. Неприятие было вполне искренним. В воспеваемом им мире не было, по словам Лиз, ничего, кроме «дымящегося навоза и хлещущих дождей». Даже остроумных пародий на его творения оказалось недостаточно, чтобы сокрушить его популярность. Поездки Уикли с лекциями по Америке имели головокружительный успех не только потому, что его усердные читатели в Пеории или Падьюке так уж обожали дымящийся навоз, а потому что внешность Сайласа Уикли хорошо соответствовала описываемым им сценам. Он был высокого роста, с темным изможденным лицом, говорил медленно, затрудненно, и в голосе его слышались свистящие нотки и безнадежность, ну и, конечно, всем добрым женщинам в Пеории и Падьюке страстно хотелось привести его к себе домой, как следует накормить и заставить посмотреть на мир более оптимистично. В этом они были значительно великодушней его английских коллег, которые считали, что он невыносимо скучен и к тому же глуп. Лавиния называла его не иначе как «Нудный тип, который вечно рассказывает всем, что образование он получил в школе-интернате» и уверяла, что он просто немного рехнулся. Он, в свою очередь, называл ее: «Особа, именуемая Фитч», словно речь шла об уголовнице.

Уикли пересел к ним, потому что не в силах был держаться в стороне от омерзительной красоты Лесли Сирла, и Уолтер подумал, а может, Сирл догадывается об этом. Потому что Сирл, проявлявший благодушное безразличие по отношению к неуемному Тоби, теперь занялся набрасыванием веревки на враждебно настроенного Сайласа. Уолтер, наблюдая его почти женскую сноровку, готов был поспорить, что минут через пятнадцать Сайлас окажется связанным по рукам и по ногам. Он взглянул на равнодушно тикающие часы над баром и решил засечь время.

Сирл управился за пять минут до отведенного срока. Десяти минут ему хватило на то, чтобы возмущенный, барахтающийся Уикли оказался в его тенетах. И сконфужен он был даже больше, чем Тоби. Уолтер с трудом сдержал смех.

И тут Сирл внес последний штрих. В тот момент, когда Сайлас и Тоби лезли из кожи вон, чтобы переплюнуть друг друга в занимательности, Сирл спокойно сказал, нарочито растягивая слова: «Прошу прощенья. Но там, я вижу, появился мой приятель». Встал и неспешно пошел к своему приятелю, стоящему возле стойки. Приятелем оказался Билл Мэддокс, владелец гаража.

Уолтер, прикрывшись пивной кружкой, с удовольствием созерцал лица своих приятелей. И только спустя некоторое время, мысленно смакуя этот эпизод, он вдруг смутно почувствовал какую-то неловкость. Шутка была так изящна, так мастерски проведена, что ее основное качество — бессердечность — осталось почти незамеченным.

В настоящий момент его просто забавляла типичная реакция двух жертв Сирла. Сайлас Уикли проглотил остатки своего пива, отпихнул с отвращением от себя кружку и вышел из пивной без единого слова. Он был похож на человека, бегущего от воспоминания о каком-то малопристойном свидании в темном закутке, человека, которому противно собственное грехопадение. Уолтер подумал, что, может, Лавиния и права, и Уикли был-таки не в своем уме.

Тоби Таллису, напротив, было незнакомо как отступление, так и недовольство собой. Он просто перегруппировывал силы для дальнейшей борьбы.

«Диковат» было последнее слово, которое Уолтер применил бы, говоря о Лесли Сирле, однако он понимал, что Тоби нужно как-то объяснить свое фиаско, пусть временное.

— Ты должен привести его как-нибудь посмотреть Хоромы.

«Хоромы» было красивое каменное строение, поражавшее взгляд в ряду сэлкотских розовых, кремовых и желтых домиков. Некогда это был трактир, на постройку которого, по рассказам, пошли камни, взятые с развалин старинного аббатства неподалеку. Теперь это был экспонат столь редкостный, что Тоби, каждые два года менявший места обитания (вряд ли можно было называть их «домом»), вот уже несколько лет отклонял все предложения продать его.

— Он надолго у вас?

Уолтер сказал, что они с Сирлом задумали вместе сделать книгу. Но пока еще не выбрали жанра.

— Кочевание по Орфордширу?

— Вроде того. Я расхваливаю, а Сирл иллюстрирует. Темы которая ляжет в основу, у нас пока тоже нет.

— Рановато, пожалуй, кочевать.

— Зато фотографировать хорошо, пока окрестности не утонут в зелени.

— Может, твой молодой друг хотел бы сфотографировать Хоромы? — сказал Тоби, беря с восхитительной небрежностью обе кружки и направляясь с ними к стойке.

Уолтер остался на месте и стал подсчитывать, сколько успел выпить Серж с тех пор, как он последний раз посмотрел на него. Насколько понимал Уолтер, тогда ему для того, чтобы затеять скандал, не хватало всего двух порций. Сейчас взрыв мог произойти в любую минуту.

Тоби поставил кружки на стойку, поговорил с хозяином, затем с Биллом Мэддоксом и совершенно естественно снова обратился к Сирлу. Проделано это было весьма тонко.

— Надо вам зайти ко мне и осмотреть Хоромы, — донеслись его слова до Уолтера. — Дом очень красив. Может, вам даже захочется поснимать его.

— А разве его еще не снимали? — спросил Сирл удивленно.

За этими словами ничего не крылось; действительно, трудно было поверить, что такая красота могла остаться незапечатленной. Но довел его вопрос до слушателей вот что: неужели возможно, чтобы какая-нибудь грань жизни Тоби Таллиса выпала из поля зрения агентов по рекламе!

Это была искра, от которой воспламенился Серж.

— Да-а! — заорал он, выскочив из своего угла, как петарда, и приблизив яростное маленькое личико почти вплотную к лицу Сирла. — Его снимали! Десятки тысяч раз снимали величайшие фотографы, известные во всем мире. И позволять делать это какому-то безмозглому дилетанту, явившемуся из украденной у индейцев страны, даже если у него профиль и крашеные волосы и никакой морали, это просто, просто…

— Серж! — прикрикнул на него Тоби. — Заткнись!

Но яростное словоизвержение продолжалось, не прерываясь ни на секунду.

— Серж! Хватит! Слышишь! — повторил Тоби и легонько толкнул его в плечо, отодвигая от Сирла.

Это была последняя капля. Из уст Сержа хлынул поток визгливой брани, подавляющая часть которой, к счастью, произносилась на нечленораздельном английском, щедро пересыпанном французскими и испанскими выражениями и разбросанными там и сям эпитетами и уточнениями, отличающимися завидной свежестью. Среди них «среднезападный Люцифер» был одним из лучших.

В тот момент, когда Тоби схватил его за шиворот, желая оттащить от Сирла, рука Сержа протянулась к полной кружке, дожидавшейся Тоби. Он дотянулся до нее на долю секунды раньше, чем хозяин пивной Рив, схватил ее и выплеснул содержимое Сирлу в лицо. Сирл инстинктивно дернулся, так что пивом залило ему только плечо и шею. Пронзительно заорав от бессмысленной ярости, Серж поднял над головой тяжелую кружку, готовясь швырнуть ее, но громадная рука Рива сомкнулась вокруг его запястья, кружка была изъята из судорожно сжатых пальцев, и Рив позвал:

— Артур!

Вышибалы в «Лебеде» не держали, поскольку нужды в нем никогда не было, но если возникала необходимость кого-то угомонить, обязанность эта возлагалась на Артура Тэббета. Артур работал скотником на ферме у Силверлэйсов, и был он большим, неторопливым, добрым существом, из тех, что мухи не обидят.

— Пойдемте, мистер Ратов, — приговаривал Артур, держа в своих могучих саксонских объятиях барахтающегося маленького космополита. — Зачем так горячиться из-за пустяков. Это все джин, мистер Ратов. Я вам и прежде говорил. Не мужской это напиток, мистер Ратов. А теперь пойдемте со мной, посмотрим, может, вам на свежем воздухе полегчает. Увидите, полегчает.

Серж не собирался с ним никуда уходить. Он хотел остаться и прикончить этого заезжего гастролера. Однако против приемов Артура не существовало достаточно убедительных аргументов. Артур просто обнимал тебя дружески и склонялся над тобой. Рука у него была как буковый сук, а давление, производимое ею, равнялось оползню. Уступая этому давлению, Серж пошел с ним к двери, и они вышли на улицу вместе. Однако Серж ни на секунду не приостановил поток ругательств и оскорблений и ни разу, насколько возможно было судить, не повторился.

Как только визгливый, невнятный голос стих за дверью, зрители вздохнули с облегчением и возобновили разговор.

— Господа, — сказал Тоби Таллис, — я прошу прощения от имени Театра.

Но сказано это было слишком серьезно. Вместо актера, умеющего весело сгладить любую неловкость, перед ними был Тоби Таллис, подчеркнувший, что он говорит от имени Театральной Общественности Англии. Как однажды сказала Марта: «Все, что ни делает Тоби, получается чуть-чуть невпопад». Послышались смешки, но, в общем, его выступление лишь осложнило отношения в деревне еще больше.

Хозяин вытер посудным полотенцем плечо Сирлу и пригласил его пройти в жилое помещение — хозяйка протрет ему костюм влажной чистой тряпочкой, чтобы снять с него пивной запах до того, как он просохнет. Но Сирл отказался. Эпизод он воспринял довольно благодушно, но было видно, что ему хочется поскорее уйти из пивной. Уолтеру показалось даже, что его немного тошнит. Они попрощались с Тоби, который, оправдывая Сержа, пытался объяснить особенности его характера длительным пребыванием в актерской среде, и вышли на свежий, напоенный ароматами воздух.

— И часто он такие дебоши устраивает? — спросил Сирл.

— Ратов? Да, случается. Но такой скандал он запалил впервые. Я никогда не слышал прежде, чтобы он чем-то швырялся.

По дороге им встретился Артур, возвращавшийся к своему недопитому пиву, и Уолтер спросил у него, что сталось с нарушителем спокойствия.

— Убежал домой, — ответил Артур с широкой улыбкой, — умчался как стрела, такой и зайца обставит. — И пошел к стойке.

— К обеду, пожалуй, еще рановато, — сказал Уолтер. — Давайте пройдемся вдоль реки, а оттуда полем по тропинке домой. Мне неприятно, что так получилось. Но полагаю, что по своей профессии вам не привыкать к разным темпераментам.

— Как сказать. Обзывали меня, естественно, по-всякому, но чтоб швыряться предметами — это впервые.

— Я готов голову дать на отсечение, что никому никогда не приходило на ум назвать вас среднезападным Люцифером. Бедный Серж, — дойдя до моста неподалеку от Милл-Хауса, Уолтер остановился, облокотился о перила и стал смотреть на отражение вечерней зари в водах Ратмира. — Может, старая поговорка права и действительно нельзя любить, не теряя рассудка. Когда человек кому-то предан так, как Серж Тоби Таллису, он неизбежно теряет здравый рассудок.

— Рассудок, — произнес Сирл резко.

— Да, реальность как бы смещается, что, как мне кажется, и является потерей рассудка.

Сирл довольно долго молчал, глядя на водную гладь, на то, как она медленно-медленно передвигается в сторону моста, подныривает под него и вдруг, впав в истерику, начинает кипеть и закручиваться воронками вокруг попадающихся на ее пути препятствий.

— Рассудок, — повторил он, не отрывая глаз от того места, где вода, перестав сопротивляться, втягивалась в кульверт.

— Я не утверждаю, что парень спятил, — сказал Уолтер, — просто он лишился способности мыслить здраво.

— А такое ли уж это ценное качество?

— Замечательное качество.

— Ничто великое никогда не произрастало из здравого смысла, — сказал Сирл.

— Напротив. Недостаток здравого смысла лежит в основе почти всех зол. Всех, начиная с войн и кончая нежеланием подвинуться в автобусе. Смотрите, в Милл-Хаусе одно окно светится. Наверное, Марта приехала.

Они посмотрели на бледную громаду дома. Он выступал в полутьме белесым светящимся цветком. Единственное золотистое пятно освещало сторону, обращенную к реке.

— Лиз любит такой свет, — сказал Сирл.

— Лиз?

— Она любит, когда при еще не совсем угасшем дневном свете вот так золотятся фонари. Пока еще тьма не успела обесцветить их.

Впервые Уолтер был поставлен перед необходимостью задуматься о Сирле в связи с Лиз. До сих пор он никогда не задумывался над тем, как они относятся друг к другу, поскольку никогда не воспринимал Лиз как свою собственность. Отсутствие собственнического инстинкта можно было бы отнести к разряду добродетелей, если бы в основе его не лежал тот факт, что он был совершенно уверен в ней. Если бы при помощи некоего метода гипноза можно было извлечь наружу глубинные слои его подсознания, то, вероятно, выяснилось бы, что, по мнению Уолтера, Лиз в жизни весьма посчастливилось. Но если бы в область сознания Уолтера проник хотя бы намек на подобную мысль, он скорее всего возмутился бы до глубины души. А поскольку склонностью к самоанализу он не страдал, как не страдал и излишней застенчивостью (качество, делавшее его способным вести радиопередачу, которая внушала такое отвращение Марте и возбуждала любовь к нему британской публики), ему просто казалось приятным и совершенно естественным, что Лиз его любит, — над прочим он не задумывался.

Он так давно знал Лиз, что ничем удивить его она не могла. Он не сомневался в том, что знает о Лиз все. Но такого простого фактика, что ей нравятся горящие днем фонари, он не знал.

А вот Сирл, человек посторонний, это узнал.

И более того, запомнил.

Легкая рябь пробежала по чистой глади Уолтерова самодовольства.

— Вы знакомы с Мартой Холлард?

— Нет.

— Надо это исправить.

— Я, разумеется, видел ее на сцене.

— Да? В чем?

— В пьесе, называющейся «Прогулка в сумерках».

— Да, она в ней отлично играет. Пожалуй, одна из лучших ее ролей, — сказал Уолтер.

Но не стал продолжать этот разговор. Ему не хотелось говорить о «Прогулке в сумерках». Может, прогулка в сумерках и ассоциировалась с Мартой Холлард, но она наводила его на воспоминания о Маргрит Мерриам.

— Может, мы могли бы заглянуть к ней сейчас? — сказал Сирл, глядя на освещенное окно.

— Скоро уже время обеда. И Марта не тот человек, чтоб к ней запросто заглянуть. Подозреваю, именно из-за этого она и остановила свой выбор на стоящем особняком Милл-Хаусе.

— Может, Лиз могла бы сводить меня к ней завтра и представить?

Уолтер чуть не спросил: «Почему Лиз?», но вовремя вспомнил, что сам он будет весь день в городе. По пятницам он делал свою радиопередачу. Сирл помнил, что его здесь завтра не будет, хотя сам он об этом забыл. И снова побежала легкая рябь.

— Да, конечно. Или можно пригласить ее на обед. Она любит вкусно поесть. Ну что ж, пошли, что ли.

Но Сирл не двигался с места. Он смотрел в сторону ивовой аллеи, граничащей со свинцовой гладью темнеющей реки.

— Придумал! — воскликнул он.

— Что придумали?

— Нашу тему. Соединяющее звено. Лейтмотив.

— Вы говорите о нашей книге?

— Ну да! Река. Рашмир. И как это мы сразу не подумали.

— Река! Конечно! Как же это мы? Может, потому, что это не совсем Орфордширская река. Но, конечно же, это лучшее решение. С Темзой не раз получалось, и с Северном. Не вижу, почему бы не попробовать и с рекой поменьше — с Рашмиром.

— А даст ли она нам необходимое для книги многообразие?

— Безусловно, — сказал Уолтер. — Лучше не придумаешь. Исток ее находится в гористой местности. Одни овцы, да отвесные скалы, да резкие очертания; затем следует картинка в пасторальных тонах с красивыми фермерскими домами и огромными амбарами, и тут же английские деревья в лучшем виде и сельские церкви, похожие на кафедральные соборы; и затем Уикхем — прекрасный образец ярмарочного городка, где крестьянин, который когда-то отправлялся в Лондон поговорить с королем Ричардом, — это тот же человек, который теперь подгоняет свою телку к вагону на ее пути в Аргентину, — рука Уолтера скользнула к нагрудному карману, где он держал записную книжку, но тут же опустилась. — Затем начинаются болота. Представляете? Стаи диких гусей на фоне вечернего неба. Громоздящиеся облачные пейзажи и трепещущие травинки. Затем порт! Самая настоящая гавань. Почти как в Голландии. Полная противоположность раскинувшемуся позади графству. Город с множеством красивых, непохожих друг на друга домов с пристанью, кишащей рыболовецкими и каботажными судами. Чайки, и отблески на реке, и фронтоны. Сирл, это замечательно!

— Когда приступим?

— Ну, во-первых, как мы это собираемся осуществить?

— Можно ли плыть по этой реке на лодке?

— Только на плоскодонке. Или на ялике, там где река становится шире, пониже моста.

— Плоскодонка, — сказал Сирл с сомнением. — Это что, с которых на уток охотятся?

— Приблизительно.

— Нет, это, пожалуй, не то. Лучше бы байдарка.

— Байдарка!

— Да. Вы умеете с ними обращаться?

— Раз в детстве пробовал. Объехал декоративный пруд. Вот, пожалуй, и все.

— Ну что ж. По крайней мере, у вас есть представление, что это такое. Ничего, вы сразу все вспомните. От какого места мы могли бы плыть на байдарках? Господи, это же замечательная мысль. А главное, у нас есть теперь готовое название. «Байдарки на Рашмире». Звучит! Не хуже, чем «Барабаны вдоль Мохоука»! Или «Керосин для фонарей Китая».

— Первый отрезок пути нам придется проделать пешком. Овцеводческий район. Приблизительно до Отли. Думаю, что от Отли байдарка уже сможет пройти. Хотя, видит Бог, боюсь, что в байдарке я вряд ли буду чувствовать себя как дома. От истока реки — это ручеек посреди поля, как мне всегда казалось, — и до Отли или Кэйпела нам придется нести небольшую поклажу, а уж оттуда до самого моря мы пройдем на байдарках. «Байдарки на Рашмире». Да, звучит недурно. Когда я завтра буду в городе, я забегу к Кормаку Россу и выложу ему наше предложение и посмотрю, что он сумеет нам предложить. Если он нашу идею должным образом не оценит, у меня есть с полдюжины кандидатов, которые ухватятся за нее обеими руками. Но Росс у Лавинии в руках, так что мы с успехом можем остановиться на нем, если он согласится.

— Конечно, согласится, — сказал Сирл. — Вас ведь тут чуть ли не на руках носят, насколько я понимаю.

Если в шутку было вложено какое-то чувство, это не было заметно.

— Собственно, мне нужно было бы предложить книгу Деббамсу, — сказал Уолтер. — Они издали мою повесть из жизни фермеров. Но я рассорился с ними из-за иллюстраций. Они были совершенно ужасны, и книга продавалась плохо.

— Насколько я понимаю, это произошло до того, как вы начали выступать по радио.

— Да! — Уолтер отошел от моста и двинулся к тропинке, ведущей к полю и к ужину. — Они не взяли моих поэм после книги о фермерах, и я могу использовать это как повод для развода.

— Вы и стихи пишете?

— А кто их не пишет?

— Я, например.

— Ну и глупо! — сказал Уолтер дружелюбно.

И они вернулись к обсуждению средств и способов своего плавания вниз по Рашмиру.