Однако Эмма, вопреки предсказанию Марты, не выставила молодого человека из дому первым делом в понедельник утром. К утру понедельника обитателям Триммингса — всем, кроме самой Эммы, — казалось невероятным, что еще в предыдущую пятницу они о Лесли Сирле и слыхом не слыхали. Никогда еще Триммингс не видал гостя, который сумел бы так прижиться в доме, как Сирл. Не бывало и таких, кто сделал бы жизнь всех без исключения обитателей его столь содержательной.

Он гулял по ферме с Уолтером, восхищаясь новыми выстланными кирпичом дорожками, свинарником, сепаратором. Он в свое время проводил школьные каникулы на ферме, обладал некоторыми познаниями в сельском хозяйстве и ловил все на лету. Он терпеливо стоял на поросших травой тропинках, пока Уолтер заносил в записную книжку описание какого-то росточка живой изгороди или птичьей трели, которые могли пригодиться ему для передачи в следующую пятницу. Он фотографировал и добротность фермерского домика семнадцатого века, и сюрреалистическую нелепость Триммингса, умудряясь схватить сущность и того и другого. Правду сказать, снимая Триммингс, он так искусно сумел показать всю его несуразность, что Уолтер, рассмеявшийся было, испытал некоторое смущение. Этот милый молодой человек был значительно сложнее, чем можно было предположить после их беседы о сельском хозяйстве. Уолтер так усвоил роль старшего в их взаимоотношениях, что взгляд на эти фотографии привел его в полное замешательство, будто его собственная тень вдруг заговорила.

Но впечатление это мелькнуло и исчезло. Он не был склонен к самоанализу.

Для Лиз же, которая, напротив, была не прочь покопаться в себе, жизнь внезапно превратилась в сплошную забаву. В калейдоскоп. Где ничто не застывало на месте и не оставалось в горизонтальном положении дольше, чем на несколько секунд. Где вас кидало в водоворот мнимой опасности и вы вращались с головокружительной быстротой среди пестрых огней. Лиз влюблялась и разлюбляла более или менее регулярно, начиная с семи лет. Уолтер был первый, за кого ей захотелось выйти замуж. Потому что он был Уолтером и ни на кого похож не был. Но во всей этой веренице влюбленностей, начиная с булочника, привозившего им хлеб, и кончая Уолтером, ничье присутствие она не ощущала так остро, как присутствие Сирла. Даже присутствие Тино Треско, обладателя томных глаз и тенора, способного растопить, как льдинку, любое сердце. Находясь в одной комнате с Треско, самым безрассудным из ее увлечений, она порой забывала, что он рядом (что касается Уолтера, то, разумеется, ничего особенного в том, что они дышат одним воздухом, не было; просто он находился тут же, и это было приятно). Забыть же о том, что в комнате присутствует Сирл, было просто невозможно.

Почему? Не раз спрашивала она себя. Или так: а почему бы и нет?

Ничего общего с влюбленностью этот интерес, эта взвинченность чувств не имели. Если бы в воскресенье вечером, после двух дней, проведенных в его обществе, она услышала от него: «Уедем со мной, Лиз» — она громко рассмеялась бы над этим нелепым предложением. У нее не было ни малейшего желания уезжать куда-то с ним.

Тем не менее свет гас в комнате с его уходом и вновь вспыхивал, стоило ему вернуться. Она замечала каждый его жест — и то легкое движение указательного пальца, когда он выключал радио, и то, когда ногой подпихивал полено в камин.

Почему?

Она ходила с ним в лес, показывала ему деревню и церковь. И каждый раз его мягкая, манерно медлительная речь, несколько наигранная любезность, его серые глаза, которые, казалось, знали о ней больше, чем нужно, будоражили ее и повергали в смятение. Лиз делила всех американцев на две категории — тех, кто обращается с тобой просто как с представительницей слабого пола, и тех, кто обращается с тобой как с хрупкой старушкой. Сирл принадлежал ко второй категории. Он помогал ей подняться на приступок у изгороди, заслонял от всевозможных опасностей, подстерегающих людей на деревенской улице. В отличие от Уолтера, он прислушивался к ее мнению, что льстило ее самолюбию. Хотя бы для разнообразия это было приятно. Уолтер считал ее достаточно взрослой, чтобы самой печься о себе, однако не достаточно, чтобы с ней советовался Уолтер Уитмор — непререкаемый авторитет, ведущий радиопрограммы, известной на всю Британию и большую часть заморских стран. В этом смысле Сирл был приятной противоположностью.

Наблюдая, как он не спеша расхаживает по церкви, она думала, как приятно было бы иметь его своим другом, если бы не эта мучительная возбужденность, не это ощущение греховности.

Даже не слишком впечатлительная Лавиния, больше занятая своей последней героиней, чем окружающей жизнью, не осталась, как подметила Лиз, равнодушной к его загадочным чарам. В субботу после обеда Сирл остался с ней на террасе, а Уолтер с Лиз пошли в сад погулять. Эмма же занялась домашними делами. Каждый раз, когда, совершая новый круг по саду, они проходили под террасой, до них долетал негромкий, детский голосок тетки, журчащий, как ручеек, в надвигающихся сумерках при только что вышедшей луне. А в воскресенье утром Лавиния поведала Лиз, что никто еще никогда не заставлял ее почувствовать себя такой покинутой, как это сделал мистер Сирл. «Я уверена, что в Древней Греции он был кем-то очень гадким, — заключила она. И, хихикнув, прибавила: — Только не говори маме, что я так сказала!»

Оказавшись пред лицом сплоченной оппозиции, в которую входили ее сестра, племянник и дочь, миссис Гарроуби вряд ли сумела бы выставить молодого человека из Триммингса, но окончательное поражение нанесла ей мисс Истон-Диксон.

Мисс Истон-Диксон жила в крошечном коттедже на склоне горы, до которого не дотягивала деревенская улица. Коттедж был крыт соломой, из которой торчала одна-единственная труба. В нем было три окошка, асимметричные и сами по себе, и по отношению друг к другу, и вид у него был такой, что стоит кому-то поблизости как следует чихнуть, и вся конструкция тут же развалится и погребет под собой обитателей. Однако, при всей утлости домика, видно было, что кто-то заботится о нем, не покладая рук. Оштукатуренные, выкрашенные в кремовый цвет стены, зеленовато-желтые двери и оконные рамы, ослепительно чистые, туго накрахмаленные занавески, на совесть прометенные дорожки красного кирпича — все это создавало картинку, место которой по праву было в одном из сборников рождественских сказок, вышедшем из-под пера мисс Истон-Диксон.

В промежутках между сочинением ежегодных сказок мисс Истон-Диксон баловалась кустарными ремеслами. В школьные годы она истязала древесину раскаленным инструментом для выжигания. Когда вошли в моду рисунки пером, она усердно занялась этим, а затем перешла на макраме. После недолгого увлечения сургучом пришла очередь плетеной мебели, а затем и узорчатого плетения. Она и теперь время от времени бралась за эту работу. Однако по натуре она была не творцом, а преобразователем. Ни одна не занятая узором поверхность не была застрахована от посягательств мисс Истон-Диксон. Она могла взять банку из-под кольд-крема и надругаться над ее функциональной простотой, превратив банку в уродливое подобие мейсенского фарфора. Во времена, ставшие свидетелями исчезновения сперва чердаков, а затем кладовок, она стала истинной чумой для своих друзей, которые тем не менее ее любили.

Мисс Истон-Диксон была душой и опорой Сельской Женской Ассоциации, она щедро жертвовала призы для вещевых лотерей и самозабвенно начищала церковную утварь и, помимо всего прочего, была признанным знатоком Голливуда и всех его ответвлений. Каждый четверг в час дня она садилась в автобус, отходивший на Уикхем, и, уплатив один шиллинг и девять пенсов, проводила вторую половину дм в храме последователей Моисея, переоборудованном в кинематограф. Случалось так, что картина, которую показывали на данной неделе, не заслуживала ее одобрения — какие-нибудь страсти под гавайскую гитару, например, или испытания, выпавшие на долю беспорочной горничной. В таких случаях она вкладывала один шиллинг и девять пенсов, вместе с восемью пенсами за проезд, в фарфоровую свинку, стоявшую на каминной полке, и тратила эти деньги на поездку в Кроум, когда в этом сравнительно крупном городе показывали картину, которую ей давно хотелось посмотреть.

Каждую пятницу она брала в деревенском газетном киоске свой экземпляр «Новостей экрана», читала комментарии по поводу фильмов, которые пойдут на следующей неделе, отмечала стоящие и откладывала газету с тем, чтобы вернуться к ней позже. По обе стороны океана не было ни одного актера, ни одной актрисы, о которых мисс Истон-Диксон не могла бы сообщить ценных сведений. Она могла поведать вам, почему лучший гример перешел из «Гранд Континента» к «Вильгельму» и как именно это сказалось на профиле Мадлен Райс, если смотреть на нее справа.

В тот день бедная Эмма, направлявшаяся в церковь к вечерне и решившая по пути занести мисс Истон-Диксон корзиночку с яйцами, и не подозревала, что, идя по безупречно чистой кирпичной дорожке, она приближается к своему Ватерлоо.

Мисс Истон-Диксон спросила ее, как прошли торжества по поводу появления на свет «Любовника Морин» и юбилея Лавинии Фитч. Удался ли вечер?

Эмма считала, что да. Как, впрочем, и все приемы, устраиваемые Россом и Кромарти. Как говорится, — было бы вино, остальное приложится.

— Говорят, к вам гость очень красивый приехал? — сказала мисс Истон-Диксон, не потому, что ей это было действительно интересно, а потому, что, согласно ее представлению о хорошем тоне, разговору нельзя было давать затухать.

— Да, Лавиния привезла его с приема. Это некто Сирл.

— А-а, — любезно, но без большого интереса произнесла мисс Истон-Диксон, перекладывая яйца в дешевую белую миску, которую она разрисовала маками и пшеничными колосьями.

— Он американец. Назвался фотографом. Каждый, кто делает фотографии, может объявить себя фотографом, и никто не сможет это опровергнуть. Очень удобная профессия. Почти как «няня» когда-то, пока не ввели регистрацию и рекомендации.

— Сирл? — повторила мисс Истон-Диксон, застыв с яйцом в руках. — Случайно не Лесли Сирл?

— Да, — ответила Эмма несколько ошарашенно. — Его зовут Лесли. Так, по крайней мере, он говорит. А что?

— Вы хотите сказать, что Лесли Сирл находится здесь? В Сэлкот-Сент-Мэри? Уму непостижимо!

— А что тут такого непостижимого? — не сдавалась Эмма.

— Но это же знаменитость!

— Как и большая половина жителей Сэлкот-Сент-Мэри, — напомнила Эмма саркастически.

— Да, но они не снимают самых знаменитых людей в мире. Знаете ли вы, что голливудские звезды на коленях умоляют Лесли снять их? Это нечто, чего не купишь. Привилегия! Честь!

— И, насколько я понимаю, реклама, — сказала Эмма. — Как вы считаете, мы об одном и том же Лесли Сирле говорим?

— Ну конечно! Вряд ли на свете есть два Лесли Сирла, оба американцы и оба фотографы.

— Ничего не вижу в этом невероятного, — сказала Эмма, всегда готовая отстаивать свое мнение до последнего.

— Но, конечно, это должен быть тот самый Лесли Сирл. Если вы не боитесь опоздать к вечерне, мы могли бы тут же выяснить этот вопрос.

— Как?

— У меня где-то есть его фотография.

— Лесли Сирла?

— Да. В «Новостях экрана». Если вы не возражаете, я отыщу ее. Мигом. Это же так интересно! Вот уж не думала, что у нас, в Сэлкоте, можно встретить человека столь… столь необыкновенного, — она открыла дверцу желтого посудного шкафчика, расписанного стилизованными цветочками в баварском стиле, где хранились аккуратные стопки «Новостей». — Ну-ка, ну-ка. Это, должно быть, было года полтора тому назад. Может, два года, — привычным движением взяла пачку газет, пропустила ее между большим и указательным пальцем так, что в уголке каждой на миг мелькнула дата, и вытащила из стопки несколько экземпляров. — Оглавление они всегда дают на первой полосе, — пояснила она, перебирая газеты на столе, — так что можно моментально найти то, что вам нужно. Очень удобно, — и тут же, поскольку искомый номер сразу не обнаружился, прибавила: — Впрочем, если я вас задерживаю, Бога ради, не дожидайтесь и загляните ко мне на обратном пути. Я поищу ее, пока вы в церкви.

Но теперь уже Эмма ни за что не ушла бы из дому, не увидев фотографии.

— А-а, вот она! — сказала наконец мисс Истон-Диксон. — «Красотки в объективе», так называется статья. Наверное, за три пенса в неделю трудно ожидать и высокого стиля, и информативности. Однако, если я не ошибаюсь, статья заслуживала больше внимания, чем заголовок. Вот она. Тут есть образцы его работ — посмотрите, удивительно удачная фотография Лотты Марлоу, правда? А вот наверху страницы, видите, это его автопортрет. Это он, ваш гость, что вы скажете?

Снимок был сделан в каком-то странном ракурсе, на нем изобиловали какие-то странные тени; скорее композиция, чем «сходство» в привычном смысле. Но это безошибочно был Лесли Сирл. Тот самый Лесли Сирл, который занимал «башенную» спальню в Триммингсе. Разве что существовали близнецы, оба по имени Лесли, оба по фамилии Сирл, оба американцы и оба фотографы; но перед такой возможностью спасовала даже Эмма. Она пробежала статью, которая, по мнению мисс Истон-Диксон, была непредвзятым отчетом о молодом человеке и его творчестве и с равным успехом могла быть напечатана в ежемесячном журнале «Театральное искусство». В ней выражалось удовольствие по поводу того, что Сирл снова посетил Западное побережье, по-своему обыкновению, останется до конца года и, следовательно, — понятная зависть, — до начала следующего будет свободен как ветер. Приводились хвалебные отзывы о его последних портретах звезд, особенно превозносился портрет Дэнни Мински в костюме Гамлета. «Слезы смеха, вызванного Дэнни, всякий раз застилали нам глаза, и мы никогда не рассмотрели бы его великолепного профиля, если бы не Сирл», — говорилось там.

— Да, — ответила Эмма, — это тот самый… — Она чуть было не сказала «тип», но вовремя спохватилась: — Тот самый человек.

Нет, сказала она осмотрительно, она не знает, как долго он пробудет у них — ведь он гость Лавинии. Но, разумеется, мисс Истон-Диксон обязательно с ним познакомится, если не случится чего-нибудь непредвиденного.

— Ну а если не удастся, — сказала мисс Истон-Диксон, — пожалуйста, передайте ему, что я в восторге от его работ.

Вот этого Эмма делать никак не собиралась. Она решила вообще умолчать об этом маленьком эпизоде. Она отправилась в церковь. И уселась на скамью, отведенную обитателям Триммингса, с видом безмятежным и благожелательным, а на деле в полном смятении чувств. Этот тип был не только «миловиден», он кое-что из себя представлял, и это делало его тем более опасным. Насколько она понимала, имея такую репутацию, он отлично мог тягаться с Уолтером по части положения в обществе. Без всякого сомнения, деньги у него тоже были. Пока ей приходилось опасаться одной только его «миловидности», было плохо, но терпимо, а теперь вдруг выяснилось, что он к тому же еще и вполне приемлемая партия. Все преимущества были на его стороне.

Будь в ее власти наслать на него темные силы, она сделала бы это не задумываясь. Но она находилась в церкви и должна была довольствоваться средствами, имевшимися под рукой. Поэтому она стала призывать Господа и ангелов Его оградить Лиз от зол, могущих возникнуть на ее пути: иными словами, не допустить, чтобы состояние Лавинии досталось кому-то другому, когда настанет час.

«Лишь бы она осталась верна Уолтеру, — молилась Эмма, — и я непременно… — Она прикинула в уме, какую бы взятку предложить или епитимью на себя наложить взамен, но так ничего и не смогла придумать и только повторила: — Лишь бы она осталась верна Уолтеру!» И, не предлагая никаких компенсаций, положилась на волю Всевышнего, добрую и бескорыстную.

Однако то, что ей пришлось вскоре увидеть, отнюдь не способствовало ни поднятию ее духа, ни укреплению в вере, поскольку, подходя к Триммингсу, она наткнулась на свою дочь и Сирла, которые, повиснув на калитке, ведущей в сад, разговаривали и хохотали, как малые дети. Возвращаясь из церкви через поле, она подошла к ним со спины и остановилась, охваченная тревогой, — ее смутила прелесть, очарование, свойственное лишь юности, которые присутствовали в их веселости. Ничего подобного она никогда не замечала в отношениях Лиз с Уолтером.

— Что мне нравится, так это пара двориков эпохи Возрождения перед главным источником гордости — квадратной пограничной башней, — говорила Лиз.

По-видимому, они с увлечением предавались своему любимому занятию — издевались над дурацкими затеями брэдфордского магната.

— Как это его угораздило забыть про крепостной ров? — спросил Сирл.

— Может, он начал свою карьеру, копая канавы, и не хотел, чтобы что-то ему об этом напоминало.

— А по-моему, он просто пожалел денег на рытье ямы, годной только для того, чтобы наполнить ее водой. Ведь все они там янки, вы не думаете?

Лиз согласилась, что кровь жителей северных районов вряд ли сильно отличается от крови жителей Новой Англии. Тут Сирл заметил Эмму, поздоровался с ней, и они все вместе пошли к дому, ничуть не смущенные ее присутствием, не прекращая своей забавы, а напротив, стараясь втянуть ее в разговор и заставить посмеяться вместе с ними.

Она посмотрела на бледное, худенькое лицо Лиз и попыталась вспомнить, когда последний раз оно было таким радостным и оживленным. И немного погодя вспомнила. Это было много лет тому назад на Рождество, когда Лиз на протяжении одного короткого часа испытала прелесть и первого снега, и своей первой елки.

До сих пор Эмма ненавидела в Лесли Сирле его красоту. С этого момента она начала ненавидеть самого Лесли Сирла.