Когда щиты упали, их падение сопровождалось сейсмической звуковой волной, которая сотрясла «Мстительный дух» до самых его промышленно сделанных костей. Тряска усиливалась – орудия безнаказанно били по неприкрытому корпусу – однако окровавленная и избитая Ультио оставалась погружена в поле боя перед собой. По ее воле корабль закладывал виражи и повороты, или же двигался по ее приказу, когда воли уже не хватало. Нас осыпало дождем ударов. Наши орудия плевались в ответ. Окружающие меня зверолюди ревели.

Леор бросил свою консоль и заорал, подзывая рабов-оруженосцев. Его подбородок блестел от слюны, а налитые кровью глаза горели так, что уже скоро ему предстояло поддаться Гвоздям.

– Абордажники с «Клинка Седьмого Сына». Они захватили трибутарии примус.

Это было в опасной близости от мостика. Рассеченные рассредоточились по всему кораблю, однако сектора вокруг командной палубы удерживала Пасть Бога Войны. Леор намеревался присоединиться к своим воинам.

Три сильно аугментированных зверочеловека из принадлежавших Леору красношерстных кланов Кхорнгор принесли его тяжелый болтер и ленты с боеприпасами. Еще один нес цепной топор, а еще один – шлем. Леор вырвал оружие из их когтистых лап и наклонился вперед, чтобы последний из зверолюдей закрепил увенчанный гребнем шлем на месте.

– Да пребудет с тобой Бог Войны, – произнес я не без некоторого сарказма. Замки шлема закрылись, глазные линзы зажглись, и он вскинул страшную пушку, которую предпочитал на любом поле боя.

– Что ты только что сказал?

– Ничего, – улыбнулся я. – Доброй охоты, брат.

– Не проиграй битву, пока меня нет. – сказал он так, будто я имел какое-то отношение к талантам Ультио в области искусства войны. Я мог отдавать ей приказы, но она в них не нуждалась. Это была ее арена, не моя.

Леор подозвал нескольких своих воинов, присутствовавших на мостике, и увел их в коридоры, из которых складывались кровеносные жилы «Мстительного духа». Я недолго послушал щелканье переговоров в воксе, пока он по дороге собирал несколько своих отделений. Они в некотором роде дополняли поток распоряжений Ультио и вибрирующий грохот ударов по корпусу – безупречная буря звука.

Я снова развернулся к оккулусу, а в это время крейсер «Арка», некогда принадлежавший к боевому флоту Имперских Кулаков, а ныне к армаде Черных Храмовников, взорвался у нас за кормой.

Посреди ревущих стад зверолюдей и содрогающегося мира из темной стали я присел на трон Абаддона и полуприкрыл глаза перед началом медитативного транса, наблюда, как передо мной разворачивается судьба Черного Легиона.

Время шло.

Жизни подходили к концу.

Корабли гибли.

Я смотрел, как пламя рвется по герметичным святилищам и исчезает, соприкоснувшись с пустотой. Смотрел, как огонь слизывает плоть с костей, а затем сокрушает те же кости в пепел. Как торпеды мчатся, меняют курс, всверливаются и детонируют. Как лучи лэнсов рассекают освященную броню, выдержавшую приливы самой преисподней. Как корабли, полные моих братьев, сминаются и разрушаются, а из расколотых корпусов вытягивает каскады трупов их обитателей из числа мутантов и безумцев. Как звездолеты, горделиво стоявшие в небесах над Террой, теперь гибнут гуртом, пока армада сынов Сигизмунда сокращается до флота, а из флота превращается в разрозненные формации.

Я смотрел на все. Это было произведение искусства.

Я слушал, как мои братья кричат, убивают и умирают. Слушал, как мои кузены, все еще хранящие верность Трону, ревут, истекают кровью и тратят свои последние вздохи на скверные клятвы, проклинавшие нас и высмеивавшие за предательство. Как Ультио без конца отдает приказы – не только экипажу, но и своим боевым роботам и киборгам из Синтагмы, отправляя их на поддержку Рассеченным и Пасти Бога Войны. Как скрежещет напрягающийся металл и гремят пушки, способные убивать города и уже делавшие это. Слушал сирены, вопли и механическую пульсацию систем жизненных показателей моего доспеха.

Я слушал все. Это была музыка.

Я чувствовал, как души изливаются в варп. Чувствовал, как выплескиваются наружу паникующие, сбитые с толку, обезумевшие от крови, опьяненные смертью духи жестоко убитых, падающие в мир позади реальности. Как булькающе хохочут обжирающиеся демоны. Чувствовал ритм ветров эмпиреев, которые задули сильнее, подпитываемые изобилием высвобожденных душ. Чувствовал смерть, смерть и снова смерть – тех, кто не знал, что мертв; тех, кто тщетно боролся, падая в ждущие раззявленные пасти; тех, кто издавал бессловесные непокорные крики, пока их раздирали на части когти демонов. Чувствовал демонов, которым предстояло появиться на свет после этой битвы. Чувствовал, как они любят нас за это побоище и как ненавидят за то, что оно ограничено смертью, ибо какую бы резню мы не учинили, ее никогда, никогда не достаточно.

Я чувствовал все. Это было прекрасно. Отвратительно прекрасно.

И, наконец, я почувствовал, как Абаддон добрался до Сигизмунда.

Я ощутил необычную формальность момента и жар эмоций в сдвоенном сердце моего повелителя. Порыв снискать славу. Подавляемую ярость человека, толкаемого навстречу судьбе, которой он – тогда еще – не восторгался.

Я закрыл глаза, оставляя кружащийся, горящий и сражающийся «Мстительный дух» позади.

Когда я их открыл, передо мной на троне восседал Сигизмунд.

– Итак, – произнес он, – вы вернулись.

Молот и наковальня

В нем пылала жизнь. Она горела в его жилах. Его окружал ореол ощущения праведности своего дела, купавший его в короне света веры, которая имела совершенно не религиозную природу, но тем не менее оставалась верой. Я посмотрел на него сквозь ряды его хускарлов – воинов, которых, как мы узнали в последующих войнах, именовали Братьями Меча – и понял, как вышло так, что по прошествии такого времени Сигизмунд все еще был жив. Он пережил тысячу лет потому, что отказался умирать. Он слишком сильно нас ненавидел, чтобы уснуть в могиле, не исполнив свой долг.

Сигизмунд наблюдал за нами посреди царившего в зале сюрреалистичного спокойствия. Его доспех и табард были покрыты пятнами крови – почетными наградами, которые он добыл с тел воинов Черного Легиона, разбросанных по всему залу из белого мрамора и черного железа. Он не сидел без дела, пока защищали его корабль. Похоже было, что он избрал эти почитаемые покои местом для своего последнего боя.

– Итак, вы вернулись, – обратился он ко всем нам. В его голосе слышался возраст, но не было надлома. – Я никогда не сомневался, что это произойдет.

Его Братья Меча были потрепаны, окровавлены и вымотаны. Противостоявшие им наши воины выглядели точно так же. Несколько из них до сих пор не могли перевести дух и истекали кровью, их генетически сконструированные органы рубцевали раны прямо на ходу.

Абаддон был перемазан кровью. Вокруг него кружили незримые и безмолвные души тех, с кем он расправился, чтобы добраться до этого зала – дымная аура горя, которая рассеивалась по мере того, как варп утягивал их в небытие своей пасти.

Сигизмунд встал. Он держал в руках являвшийся символом его власти меч, который известен в Империуме как Меч Верховных Маршалов. Черный Меч, бывший его любимым оружием на протяжении сотен лет, висел в ножнах на бедре. Меня поразило, как прямо он держит спину и какая мощь видна в его осанке, хотя десятки моих мертвых братьев на полу уже должны были бы лишить меня иллюзий насчет того, что с возрастом Сигизмунд ослаб. Он проложил себе дорогу сквозь нескольких из Вопящего Маскарада, однако, глядя глазами Амураэля, я не увидел среди убитых ни Телемахона, ни Заиду.

Абаддон сделал шаг ему навстречу и жестом велел нам опустить оружие. Сигизмунд подал такой же знак своим людям. Обоим командирам тут же повиновались, безумное затишье продолжалось, хотя «Вечный крестоносец» содрогался и горел вокруг нас. Я заметил, что оккулус настроен на наблюдение за «Мстительным духом». Наш флагман кружил в пустоте, из его ран изливались потоки огня и льда, а пушки исторгали в пустоту беззвучные вопли. Он вел бой с несколькими менее крупными звездолетами, поочередно разворачиваясь к каждому из них и методично кромсая их залпами лэнсов, которые сверкали в космосе, словно дуговые вспышки солнца Терры.

Я ощутил дрожь дезориентации, поскольку видел горящий корабль, где на троне Абаддона восседало мое тело, и он находился так далеко от места, где я смотрел глазами Амураэля. Это чувство неувязки быстро прошло. Умение приспосабливаться к подобным видам чувственного восприятия было одним из основных аспектов тизкаснкой медитации. Этой технике меня обучили еще до моего восьмого дня рождения.

Абаддон обратился к приближающемуся рыцарю:

– Я вижу, время сделало твой доспех черным, как и наши.

Сигизмунд остановился на дистанции вытянутого меча, однако никто из них не поднял оружия.

– Я искал тебя, – сказал он моему повелителю. – Пока Терра горела в огне ереси твоего отца, я охотился за тобой, денно и нощно. Мне всегда преграждали путь нижестоящие. Они постоянно умирали, чтобы ты мог жить. Но я никогда не прекращал искать тебя, Эзекиль. Ни разу за все эти долгие годы.

Ярость Абаддона, всегда являвшаяся его величайшим оружием и серьезнейшим изъяном, покинула его. Я глядел на него глазами Амураэля, и он выглядел измученным.

– Не заставляй меня делать этого, – произнес Абаддон. – Не заставляй убивать тебя.

Его порыв был настолько силен, что он даже отбросил меч. Лязгнуло железо.

– Сигизмунд, ты же не мог прожить все эти сотни лет и совсем не видеть истины. Империум наш. Мы сражались за него. Мы строили его кровью, потом и гневом. Мы ковали его из миров, которые мы захватывали. Империя выстроена на фундаменте из костей наших братьев.

Старый рыцарь бесстрастно глядел на него.

– Вы утратили право говорить от лица Империума, когда повергли его на колени. Если бы вы любили его так пылко, как ты утверждаешь, Эзекиль, то не толкнули бы его на грань разрушения.

Мой повелитель затмевал собой Сигизмунда, намного превосходя его ростом в своем терминаторском доспехе. Он указал на воинов в зале, обведя их всех одним движением Когтя. Они сражались на разных сторонах, однако все носили черное.

– Мы – ангелы Императора. – Меня ужаснуло, что в голосе Абаддона слышалась мрачная сердечность. Сейчас, когда гнев требовался ему сильнее, чем когда-либо еще, он пытался вразумить единственного космодесантника, которого невозможно было вразумить. – Мы восстали не из мелочной озлобленности, Сигизмунд. Мы восстали потому, что наш повелитель и господин вел с нами нечестную игру. Мы были полезным орудием, чтобы приструнить Галактику, но он бы вычистил нас из Империума так же, как до нас вычистил Громовой Легион, стере всех нас из истории, словно нечистоты со своих золотых сапог.

Сигизмунд был похож на статую, лик которой высечен из цветного мрамора.

– Уверен, некоторые из вас убеждены, будто сбились с пути во имя чистых и достойных идеалов. У вас было много веков в вашем узилище, чтобы повторять самим себе эти утверждения. Но это ничего не меняет.

Мне случалось видеть, как Абаддон усмирял толпы и вселял страх в целые народы свирепостью своих слов, а также как он брал верх над некоторыми из наших злейших врагов при помощи своей пламенной харизмы, однако мне кажется, что в тот момент, когда он встал перед Сигизмундом и сошелся лицом к лицу с воплощением империи, которую мы выжгли и которую были вынуждены покинуть, он пережил редкий миг внутренней борьбы.

Сигизмунд был человеком, для которого долг и закон неотделимы от жизни и дыхания. Его совершенно не заботило, насколько мы правы. Он не назвал нас гордецами. Даже не сказал, что мы неправы, поскольку ему не было никакого дела до причин и оснований содеянного нами.

Мы были предателями. Мы нарушили свои обеты. Мы восстали против Императора. Этого было достаточно.

Он не мог – или не хотел – понять, что мы восстали против Императора ради Империума. И все же признаюсь, при виде того, как он стоял там, древний и царственный в своей абсолютной уверенности, я испытал то же сомнение, которое ощущал в Абаддоне.

Это чувство, отчетливое и холодное, длилось всего мгновение, не более. Возможно, его мимолетность была обусловлена тем, что я отвернулся от Императора не ради Империума и не ради какой-то выспренной истины. Я, равно как и мой Легион, восстал, чтобы остаться в живых. Нас предали, так что мы обрекли себя на проклятие просто ради того, чтобы продолжать дышать. Причин восстать было столько же, сколько самих восставших.

Сохраняя неподвижность, Сигизмунд заговорил с бесконечно терпеливой интонацией:

– Эзекиль, ты все говоришь и говоришь. Неужели по мне кажется, будто я слушаю?

Я увидел, как изменилось выражение лица Абаддона, когда он отринул надежду на то, что Сигизмунд поймет наш путь. Также я заметил, как он скривился, упрекая себя в том, что посмел надеяться, будто Сигизмунд окажется в силах понять, почему мы отвернулись от Трона.

– Без жалости, без сожалений, без страха, – улыбнувшись, произнес Абаддон. – Блажен ум, что слишком мал для сомнений.

Ответа он дожидаться не стал. Он протянул руку, требуя меч. Вперед вышел Заиду, который подобрал оружие, вложил его в руку Абаддону, а затем попятился назад.

Сигизмунд повторил этот жест в обратном порядке, передав Меч Верховных Маршалов одному из своих хускарлов, который отодвинулся, почтительно держа реликвию. Взамен Сигизмунд обнажил Черный Меч и поднял его, салютуя Абаддону все с тем же холодным формализмом, какой он постоянно демонстрировал до этого.

Абаддон вскинул клинок, и Амураэль дернулся – не по собственному желанию, а из-за напряжения моей воли. Внутри меня быстро пронесся инстинктивный порыв. Мне так яростно хотелось увидеть бой, что приходилось сдерживаться, чтобы не захватить контроль над телом брата и не сделать шаг вперед за него.

Длинный клинок Сигизмунда давал ему преимущество в длине выпада. Аббадон в своем терминаторском доспехе обладал преимуществом в силе. Моему повелителю предстояло сражаться, имея на уравновешивающей руке массивную помеху в виде Когтя, однако это же давало ему сокрушительное оружие, представься в поединке шанс им воспользоваться. Сигизмунд в изукрашенном силовом доспехе должен был быть быстрее, но никто не мог знать, насколько его замедлил возраст.