И все же воины, собравшиеся с обеих сторон в разрушенном зале, хранили благоговейное молчание. Похоже, людям-рабам сюда не было хода – по крайней мере, на мозаичном полу не лежали их трупы – вследствие чего я подумал, что это какое-то рыцарское святилище для ритуалов Черных Храмовников. Девять Братьев Меча Сигизмунда стояли против почти сорока наших воинов. Точное количество я определить не мог, не вынуждая Амураэля повернуть голову.

Клинки Абаддона и Сигизмунда встретились в первый раз, столкнувшись вскользь и осыпав обоих воинов искрами. Мне пришло в голову, что это могло бы стать для обеих сторон сигналом к атаке, чтобы мы вырезали элиту Сигизмунда, пока наши повелители ведут бой, однако подобного порыва не произошло.

Я почувствовал, как в кровеносной системе Амураэля едко брызжут адреналиновые наркотики, впрыснутые доспехом в ответ на его жажду битвы. Он вздрагивал и подергивался при сокрушительных ударах клинков военачальников, и он был не единственным, кто со свирепой сосредоточенностью следил за схваткой, вне всякого сомнения, представляя себе, будто это он, а не Абаддон орудует клинком.

Сшибающиеся клинки принесли в этом суровое мрачное место сияние грозы. Молнии расходились по стенам из растрескавшегося мрамора и озаряли витражные окна, обдавая холодные лица изваяний героев Черных Храмовников вспышками еще более холодного света. Каменные знаменитости оставались зрителями. Они выглядели лишь немного более стоически, чем наблюдавшие воины из обеих облаченных в черное армий.

В годы, последовавшие за этой дуэлью, те из нас, кому повезло ее лицезреть, описывали ее ход как банальностями, так и сложными терминами. Одно из любимых заявлений Заиду состояло в том, что Абаддон все время опережал Сигизмунда – что наш повелитель постоянно смеялся, играя с древним Черным Храмовником, прежде чем нанес смертельный удар. Именно эту историю пересказывают различные группировки Вопящего Маскарада, а Телемахон никогда против нее не возражал.

Амураэль однажды описал ее предпочитаемыми мною словами, сказав, что Сигизмунд был льдом и точностью, а Абаддон – пылом и пламенем. Это созвучно с тем, что я видел глазами самого Амураэля.

Сигизмунд знал, что умрет. Даже если бы он победил Абаддона, его и его воинов превосходили числом в четыре раза. Его корабль еще кружил в пустоте, продолжая гореть изнутри по мере того, как наши абордажные команды расходились по его жилам, словно яд по кровеносной системе, но если еще и было неясно, кто выиграет битву за «Вечный крестоносец», то финал игры в этом зале подобной загадкой не являлся. Даже убереги Сигизмунда судьба или чудо веры, от ярости сорока болтеров и клинков ему было не уйти.

А еще все-таки проявлялся возраст Сигизмунда. Из-за этого он, лучший дуэлянт из тех, кто когда-либо носил керамит, замедлил темп так, что не опережал Абаддона в его громадной терминаторской броне. У него не было той повышенной силы, которой обладал Эзекиль в этом огромном доспехе, а возраст и усталость лишали его еще большего. Он уже был покрыт кровью моих убитых братьев – сегодня это была у него далеко не первая битва. Его старые сердца работают с натугой? Подведут ли они его сейчас, разорвутся ли в его гордой груди? Такой конец предначертан судьбой величайшему из легендарных космодесантников?

Признаки старости Сигизмунда невольно показались мне трагичными – за что впоследствии Эзекиль надо мной смеялся, называя это симптомом моей «сентиментальной тизканской натуры». Он заметил, что мне следовало бы обратить большее внимание на тот факт, что Черный Рыцарь, находясь в возрасте тысячи настоящих лет, все еще не отставал практически ни от кого из воинов Девяти Легионов и не уступал им на клинках. Годы замедлили Сигизмунда, но все, что им оказалось под силу – замедлить его до уровня остальных из нас.

Разумеется, я обратил на это внимание. Вопрос об исходе поединка не стоял, однако это не значило, что от моих глаз укрылось совершенное мастерство Сигизмунда. Прежде мне никогда не доводилось видеть его в бою. Мне было сомнительно, что даже тогда сразиться с ним и выжить смог бы кто-то, кроме лучших представителей элиты Девяти Легионов, а находясь на пике формы, он бы поспорил с любым дышащим существом.

(Искандар.)

Мастерство, с которым Сигизмунд владел мечом, лучше всего характеризовала его манера двигаться. Чтобы выжить, дуэлянты парируют и отводят удары, если обладают соответствующим умением, а если его у них нет – или же они просто полагаются на силу, чтобы выиграть бой – то в схватке они атакуют при помощи более длинного двуручного меча, уповая на то, что его вес и мощь одолеют защиту врага. Сигизмунд не делал ни того, ни другого. Я ни разу не увидел, чтобы он просто парировал, поскольку при каждом его движении оборона плавно переходила в нападение. Каким-то образом он отводил удары Абаддона, завершая собственные атаки.

Даже Телемахон, который, возможно, является самым одаренным мастером клинка из виденных мною, парировал бы выпады оппонента. Он это делает с непринужденностью, которая граничит с небрежностью – подобное буквально ниже него, так что он действует инстинктивно – однако все-таки делает. Сигизмунд же атаковал, атаковал и атаковал, но при этом как-то отводил каждый удар. За каждым его движением прослеживалась кипящая агрессия.

(Искандар.)

И все же с каждой минутой Сигизмунд уставал все больше. Воздух с хрипом проходил сквозь его стиснутые зубы. Абаддон ревел, брызгал слюной и наносил ему страшные размашистые удары клинком и Когтем, не уставая и не сбавляя темпа. Сигизмунд, напротив, двигался все экономнее. Он…

(Искандар.)

… уставал под напором ярости Абаддона. При свете разлетающихся искр от терзаемых силовых полей теперь было видно, что на его суровых чертах застыла гримаса напряжения. В столь многих битвах – неважно, ведут ли их два человека или две армии – возникает момент, когда равновесие неотвратимо смещается в одну из сторон: когда начинает прогибаться одна из стен щитов; когда начинается падение одной из территорий: когда у одного из боевых кораблей отключаются щиты или отказывают двигатели; когда один из бойцов в спешке совершает ошибку или начинает слабеть.

Я увидел, как это случилось в том поединке. Увидел, как Сигизмунд отступил на шаг назад – всего на один шаг, но этот шаг стал первым в дальнейшем ходе схватки. На озаряемом молниями лице Абаддона появилось жестокое и уверенное выражение злого веселья, и…

Искандар!

Я открыл глаза. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы отделить свои чувства от чувств Амураэля, настолько силен был соблазн нырнуть обратно в его разум и проследить за поединком двух военачальников.

– Искандар! – вновь позвала меня Ультио. Она вела бой, рассчитывая векторы атаки и вздрагивая от психостигматической боли при попаданиях по незащищенному корпусу «Мстительного духа». Из носа и ушей у нее струилась кровь, растекавшаяся по амниотической жидкости. Кровоподтеки, расцветившие ее тело в начале сражения, набухли и лопнули, покрыв кожу свежими ранами. Судя по виду, ее левая рука была сломана в запястье, и она баюкала конечность, прижимая ее к груди. Один из глаз заплыл. Что хуже всего, ее тело частично лишилось кожи, и кое-где остались одни оголенные мускулы. Война кромсала ее на куски. Если раны отражали урон, полученный «Мстительным духом», Абаддона ждало возвращение на полумертвый флагман.

Меня захлестнуло братское чувство: потребность вытащить ее из боя, защитить. Его интенсивность ошеломила меня, ведь… Впрочем, мы давно оставили подобные глупости позади. Она куда дольше была машинным духом на боевых кораблях Легиона, а не моей смертной сестрой, к тому же Анамнезис всегда утверждала, что ничего не помнит о своем человеческом происхождении.

Весь мостик был залит красным светом аварийных ламп и заполнен орущими членами экипажа, однако я все же услышал шепот, синтезированный ее горгульями.

– Что-то не так, – хором произнесли они. – Разве ты не чувствуешь?

Оккулус показывал, как звездолеты движутся, горят, распадаются на части… Я не видел ничего неправильного, ничего настолько серьезного, что вдруг потребовало бы моего внимания. Я отвернулся от экрана к мешанине на гололите, который пытался отслеживать и отображать все корабли, ведущие бой в каждой из сфер контакта. Там тоже не было никаких ответов, кроме того, что мы побеждали. Медленно, уверенно побеждали. Скоро Черные Храмовники должны были отступить назад ради Империума и предупреждения, которое им понадобится донести. В их блокаде уже было прорвано несколько объемных дыр, через которые мы могли бы прорваться, но наших капитанов с одной стороны одолевало стремление попировать братьями-лоялистами, а с другой – нежелание рисковать поворачиваться к ним спиной.

Я успокоил свое дыхание, позволив улетучиться адреналину от поединка Абаддона. Я действительно что-то чувствовал. Присутствие. Возмущение. Если вам случалось гулять в глуши и слышать, как ветер доносит далекий рев или вой местных хищников, если у вас покалывало кожу при слишком человеческой реакции инстинктивной настороженности, тогда вам знакомо то чувство, о котором я говорю.

Я подался вперед на троне Абаддона.

– Ультио, запускай секторные ауспики и прочеши субквадранты с пятьдесят пятого по пятьдесят девятый.

– Это позади нас.

– Я в курсе.

– Настройка просвечивания, – отозвалась она, все еще сосредотачиваясь на нескольких вещах одновременно. – Развертка. Развертка. Разве… в указанных квадрантах я вижу мертвое пространство. Ничего, кроме пустоты.

– Фокусировка узкого луча на субквадарант пятьдесят шесть, – распорядился я. Это было далеко позади нас. Ровно позади. Именно оттуда мы прибыли, в этом самом субквадранте мы вырвались из бури Ока. Там оставалось несколько наших грузовых челноков и пехотных транспортов, которые мы удерживали вдали от перестрелки. На оккулусе они выглядели просто крапинками, даже на полной скорости до них было несколько минут хода.

Ультио извергла свою бессловесную злобу на очередной оказавшийся рядом корабль, хлестнув по нему из орудий правого борта, и медленно повела «Мстительный дух» прочь от него. Я заметил, как на ее лице на миг мелькнуло выражение рассеянности, и ее команда запустила ауспик-сканирование узким лучом по затребованным мной координатам. Ведя бой, она уже не могла справляться с системами корабля в одиночку.

Одна из зверолюдей Тзаангора закаркала на меня на своем хрипящем наречии. Она еще не успела прекратить издавать сипение, заменявшее ее народу язык, а я уже прочел смысл в ее разуме.

Из бури, – говорила она. Они идут из бури.

В тот миг я проклял Изменчивого Бога, что было наибольшей близостью к молитве Тзинчу за всю мою жизнь.

Глядя, как на оккулусе множатся крапинки, появляющиеся из-за границы шторма, я произнес одно-единственное слово, чувствуя на зубах его мерзкий вкус:

– Даравек.

Он проследовал за нами. Я не знал, каким образом, не говоря уж о том, как он развил столь приличную скорость и насколько при этом пострадал его флот, но он был здесь, был позади нас, а наш флот уже полностью участвовал в прорыве блокады Черных Храмовников.

Если бы Даравек атаковал в этот момент, он мог – смог бы – прикончить нас. Мы бы никогда не оправились от такого разгрома между опускающимся молотом и несокрушенной наковальней, а он, истребив нас, покончил бы с оставшимися Черными Храмовниками и спокойно двинулся в имперское пространство, украв нашу славу.

Убей он нас здесь и сейчас, увенчав этим память о наших неудачах, единственным нашим достижением стало бы то, что мы вымостили ему путь.

– Ультио, – позвал я, – мы…

Корабль вздыбился вокруг нас. Скрежещущий удар обрушился с такой силой, что бесчисленное множество критически важных систем осталось без питания. Лампы погасли. Гравитация отключилась вместе с ними, а затем вернулась в десятикратном объеме и не в том направлении, более не удерживая нас на палубе, а швыряя назад. В сумраке засвистели тела, которые било друг о друга, круша кости, и размазывало по стенам и потолку мостика.

В темноте закричала Ультио. Я не хочу сказать, что она вопила от ярости или что-то восклицала. Она кричала. Это было само воплощенное страдание, и даже безжизненные горгульи, передававшие ее голос, не могли убрать боль из этого звука.

Я не знал, что по нам ударило. С оставленных без присмотра консолей гремели отчеты о повреждениях. Я был уверен, что корабль обесточен, и избавился от этого заблуждения лишь ощутив, как внутри меня резонирует гул мощной полной тяги.

Нас никто не протаранил. По нам не попали из нова-пушки. Ультио дала ускорение на полной мощности без защитных механизмов и предупреждений о готовности, направив на двигатели весь выход энергии реакторного сектора «Мстительного духа».

Я извернулся во мраке, продираясь через гравитацию в сорок раз сильнее терранской и слыша, как трещат кости раздавливаемого ее напором экипажа. Мягкие ткани у меня в ушах сминались, крепко сжимаемые незримой хваткой. Я чувствовал, как в глазных яблоках как будто рвутся струны арфы, каждый разрыв кровеносного сосуда казался уколом кинжала. Меня окружал смрад крови тех, кто находился неподалеку. Некоторые кричали, истекая ею, другие же впали в забытье. Вонь их страданий образовывала миазмы, покров которых ложился на мою кожу. Такие же сцены гибели разыгрывались по всему кораблю.

Перестань! – передал я Ультио. Ты убиваешь свой экипаж!

Я почувствовал, что она тянется мне навстречу, чтобы соприкоснуться разумами. Она так делала очень редко: психическая компонента Анамнезис играла ключевую роль в ее функционировании, особенно в управлении киборгами и боевыми роботами Синтагмы, однако она всегда избегала подпускать меня слишком близко к своим мыслям. Сейчас наша связь тонула в ядовитом потоке бурлящей всеподавляющей паники.

Эзекиль ранен я должна добраться к нему мы должны я должна он наш господин он не может умереть мы должны добраться до «Вечного крестоносца» мы должны…