Я перевел взгляд на него:

– Даравек преследует нас даже тут.

– Верно, – Амураэль начал резать. Хлестнула кровь. – Тебе и правда следовало убить его, когда был шанс.

Внутри корабль был так же мертв, как и снаружи. Мы шли по его обесточенным залам, видели разрушенные статуи, безразлично смотрели на убитый экипаж. Чем глубже мы заходили, тем меньше у меня оставалось надежд, поскольку опустошение было практически абсолютным. Приди мы сюда за трофеями, нам суждено было бы уйти разочарованными. С тем, что ударный крейсер уже никогда больше не отправится в путь, и так не приходилось спорить, но на его корпусе вряд ли бы вообще нашелся хоть один метр без повреждений.

Однако трофеи нас не заботили. Как я и сказал Аклахиру, мы желали получить ответы.

Даже мертвый звездолет не безмолвствует. Погнутый металл визжит под нажимом. Протекающее топливо и охладитель шипят, свистят, льются ручейками и падают каплями. Звуки шагов разносятся на километр, а то и больше, эхом отдаваясь в проходах из искореженного металла. Их ритм все искажается, пока чувства уже наполовину не уверятся, будто впереди в тени маршируют целые армии.

Планировка крейсера была нам абсолютно знакома, она повторяла множество боевых кораблей Легионов, созданных по одной и той же Стандартной Шаблонной Конструкции. И все же от помещения к помещению мне становилось все неуютнее. Вам случалось возвращаться в знакомое место – быть может, старое прибежище или же яркое воспоминание молодости – и обнаруживать, что за прошедшее время его дух изменился?

Мы прошли через грандиозный монастырский зал с зияющими дырами, которые прежде были подсвеченными витражными окнами. Оставалось загадкой, что за сцены были на них изображены, поскольку теперь они разлетелись на миллионы разноцветных бриллиантов, хрустевших под ногами. Ряд золотых статуй превратился в поверженную, побежденную фалангу среди обломков. Огромная аквила из светлого камня, которая когда-то стояла на стене, раскинув громадные крылья, рассыпалась щебнем у наших сапог.

И повсюду тела в кремовых одеяниях, разорванных когтями и почерневших от крови. Трупы совсем не сохранили первозданный вид. Все они как-то срослись с палубами или стенами, их поглощал мир, который ныне стал для них гробницей.

Я опустился на колени возле одного из человеческих трупов и сгреб в кулак изодранное облачение. На ткани был грубо вышит крест, все четыре вершины которого расходились.

– Братья Храма Обетов? – я имел в виду элиту VII Легиона, тех немногочисленных стражей, несших караул на флагмане самого Рогала Дорна, «Фаланге».

Амураэль сапогом перевернул еще одно тело. На рясе с капюшоном оказался тот же знак.

– Рабы Легиона, – в его голосе не слышалось того согласия, которое выражали слова. – И это крест Братьев, – неохотно добавил он. Сохранялось ощущение, что что-то не так.

Это были служители Легиона, но нам никогда не доводилось видеть, чтоб символ у них на груди использовался столь широко. Это были залы боевого корабля Легионес Астартес, но их украшали пергаменты, где перечислялись битвы и посвящения, о которых я никогда не слыхал, и враждебные чужие, которых я никогда не видел. В набитых арсеналах мы нашли вооружение Легионов, которое также не удавалось с легкостью опознать. С болтерами «Фобос» и моделями пистолетов, до сих пор применявшимися моими братьями и мной, здесь обращались как с музейными реликвиями, их хранили внутри стазисных полей, часть из которых пережила крушение. Другие же, более изящные разновидности оружия стояли в стойках или же были рассыпаны по комнатам вместе с разбитыми комплектами редчайших сокровищ времен войны: боевых доспехов Легионес Астартес Мк VII.

От последнего обстотельства меня замутило сильнее всего. Боевое облачение обладало всеми признаками массового производства, вплоть до выгравированных на керамите меток оружейников. Но даже в те позорные времена, когда верные Трону Легионы вычистили моих братьев и меня из Империума, загнав в эфирную темницу Ока, этот тип брони встречался чрезвычайно редко.

И вся она была черной. Вся, черной. Не контрастной желто-черной Братьев Храма Обетов, усеянной имперскими победными венками и кулаком-эмблемой их Легиона. Эта была полностью черной, прикрытой рыцарскими табардами и украшенной цепями.

Вопрос, который не помещался в моей голове и распирал ее изнутри, озвучил Амураэль.

– Хайон, – произнес он, вертя в руках сломанный незнакомый болтер. – Как долго нас не было в Империуме?

Порой принимающие меня хозяева из Инквизиции просят объяснить необъяснимое. Находясь в плену, я упоминал, как выглядят и работают многие из вещей, что определяют жизнь в Империи Ока. В мире, куда уходят умирать законы физики и материи, стабильность времени также прискорбно страдает. Время существует лишь как разобенное понятие, различное для каждого из нас.

Мне доводилось биться вместе с воинами Легионов, для которых сам Империум – далекое воспоминание, несмотря на эйдетические образы. Для них не имеет значения, почему началась Долгая Война и даже как она закончится. Они сражаются в ней целую вечность. Вот и все, что они знают.

Если взять другую сторону той же монеты, знавал я и воинов, для кого Терра вообще едва ли уже стала воспоминанием. В их телах и сейчас продолжает пульсировать та же адреналиновая ярость, что текла по их жилам во время Осады. Говоря хронологически, для некоторых из них с момента начала их изгнания прошли считанные месяцы или же несколько лет.

Что же касается меня самого, то мне случалось заниматься поручениями Легиона, на выполнение которых уходило несколько дней, а потом я возвращался к Абаддону на «Мстительный дух» и узнавал, что на борту нашего флагмана прошли годы. Верно и обратное. Не раз я годами и даже десятилетиями вел войну во имя Черного Легиона, а оказывалось, что не прошло практически нисколько времени.

Однако даже это – попытка определить неопределяемое. Мы ведем речь о концепте, который не укротить словами.

Правда одновременно проста и чудовищно сложна. Правда в том, что большинству из нас более нет дела до времени. Оно для нас уже ничего не значит. Отмечать ход дней, месяцев и лет практически невозможно. Мы сражаемся, когда должны сражаться. Убиваем, когда должны убивать. Едим и пьем, чтобы поддержать силы. Спим, когда наши тела принуждают нас ко сну. Это не рутина, не гармоничный распорядок. Мы дышим и проливаем кровь, дышим и проливаем кровь. Есть лишь бытие, миг за мигом. Ты либо жив, либо мертв.

И вот эту-то правду нашим имперским противникам сложнее всего понять. Когда мы скрещиваем клинки с космическими десантниками из лояльных орденов и те изливают на нас упреки в ожесточении, длящемся десять тысяч лет. Когда мы слабо представляем, что за сборище недавно родившихся прошедших гипноиндоктринацию солдат с разжиженной кровью бросается на нас с клятвами, которые счел бы безумием сам Император. Правда в том, что не существует никакой старинной враждебности, продолжающей крутиться в паутине древних, очень древних разумов. Наша ненависть все еще горяча. Наши раны еще свежи. Так было всегда, и так все и останется. Время не в силах разбавить тот яд, что струится в наших сердцах, ведь времени больше не существует.

Я не могу сказать вам, сколько лет прошло для меня с тех пор, как я впервые ступил на затронутую варпом планету в Оке. Порой мне кажется, что я дышал воздухом Терры считанные недели тому назад. Порой я чувствую себя неимоверно старым, отягощенным гнетом противоречивых воспоминаний – тем, что как будто происходило с другими людьми в другой жизни.

Время – причуда смертных, порождение материальной вселенной, а мы не связаны подобными законами.

Мы нашли тело первого воина. Он не погиб при крушении, а умер в бою. Какие бы демонические силы не прокатились по этому кораблю, словно моровое поветрие, этот воитель в черной броне забрал нескольких из них своими болтером и клинком. Палуба и окрестные стены были покрыты остаточным ихором в тех местах, где демоны растворялись после уничтожения их телесных форм. Эта же кровь была и на зубьях его цепного меча.

Поверх доспеха мертвый воин носил табард с изображением креста – того же символа, что и виденных нами прежде рабов. Меч был привязан к его запястью куском цепи – то ли просто здравый смысл, чтобы не потерять оружие в хаосе схватки, то ли отсылка к гладиаторским боям на аренах наиболее примитивных и кровожадных миров.

Или же наиболее кровожадных Легионов. Этот обычай был достаточно распространен среди Пожирателей Миров. Даже бывшие воины XII Легиона в наших рядах продолжали соблюдать эту традицию.

– Кто первый? – поинтересовался Амураэль. Неподалеку стояло несколько его воинов, озиравших тени своими красными глазными линзами. Работающие доспехи издавали гул, напоминавший приглушенное рычание.

– Я это сделаю, – сказал я.

Я присел возле тела и вытащил свой ритуальный кинжал-джамдхару. Шлем отсоединился легко. Я начал резать, снимая с трупа скальп, словно дикарь из какого-то племени, забирающий боевой трофей. Мой брат Фальк и его Сумрачный Клинок любят собирать черепа павших чемпионов. Полагаю, принцип примерно тот же, но сам я был не склонен к подобным мрачным поборам.

Я проломил череп, вскрыв его, чтобы добраться до холодной трапезы внутри.

Как только жизнь покидает тело, оно начинает разлагаться. Внутреннее единообразие трупа нарушается, связующие частицы и процессы больше не работают вместе. Несмотря на отсутствие видимых признаков гниения, я почувствовал привкус зарождающейся энтропии, жуя первый кусок мозга.

Я сглотнул и продолжил, заставляя себя одолеть остаток горького блюда. А затем закрыл глаза.

Я ждал.

Достаточно скоро я получил ответы, которые искал.

Там, где встречаются прошлое и настоящее

Они называли себя Черными Храмовниками.

Это, а также многое другое, я узнал, как только попробовал плоть мозга.

Сколько туши переведено на пергамент ради подробного описания мириада боевых применений имеющихся у Легионес Астартес усовершенствований? Так много сообщается о нашей способности безупречно вспоминать, о слюнных железах, продуцирующих гидрохлорическую кислоту, о неподатливости наших укрепленных костей и мощи многослойных мышц и сухожилий. Куда меньше говорится о биологическом даре, превращающем каннибализм из дикарского ритуала в процесс познания.

Орган геносемени, отвечающий за этот дар – омофагия – в наиболее древних свитках именуется Восьмой Ступенью Превосходства или «летописцем». Он приживается в наших телах, соединяясь с мозгом и нервной системой посредством срастания с позвоночным столбом и пищеварительным трактом. Мы генетически сконструированы так, чтобы подпитывать себя практически любой органикой, даже плотью наших павших врагов, однако при помощи омофагии мы также поглощаем память противника. Нервные узлы в наших желудках передают в сознание импульсы от перевариваемого мяса, которые постчеловеческий мозг воспринимает как инстинкт и озарение.

Плоть зверя передает его осознание себя и окружающей среды, его усилия, голод и опасности. Чувствуешь близость высших хищников и вкус его добычи. Глаза человека открывают болезненную палитру из тысяч образов со всей его жизни, включая последнее, что предстало его взгляду.

Лучшей пищей является мозг. Он позволяет совершить ни с чем не сравнимое погружение в галерею похищенных эмоций и памяти. Видишь чужие воспоминания так, будто они твои собственные – неверные, зачастую размытые, порой мучительно яркие. Их инстинкты накладываются поверх твоих, чувства и разум переплетаются с жизнью, которую ты никогда не вел.

Необходима дисциплина, чтобы подавлять наркотические свойства подобного слияния. К этому ощущению слишком легко пристраститься, поскольку наряду с силой оно дарит и удовольствие. В Тысяче Сынов мы окружали это действие ритуалами и торжественностью – восхваляя «познание своего врага» как добродетель воина-ученого и подавляя всякое постыдное удовольствие от акта каннибализма.

Разумеется, подобные пиршества едва ли являются чем-то необычным, когда одна группировка берет верх над другой. Посмотрите даже на перечень орденов самого Империума, считающихся лояльными – особенно на тех, кто является генетическими потомками Легиона Кровавых Ангелов. Пожиратели Плоти. Кровопийцы. Каким образом, спрашивается, отряды воинов заслуживают такие вот названия?

Впрочем, я забегаю вперед. От той ночи на борту разбитого боевого корабля до этих названий оставалось еще много лет.

В ту ночь мои чувства плыли среди отраженных осколков чужой жизни.

Я бегу по лесу, остывая в пятнах тени под стоящим в зените солнцем. Камень у меня в кулаке покраснел от темной крови, которая течет из пробитого черепа.

Лежа в высокой траве, я гляжу на звезды и гадаю: где же Терра? Какая из звезд согревает Тронный Мир Императора?

Я стою перед воином, который выше всех, кого мне случалось видеть. Он говорит мне, что я избран, что должен пойти с ним. Клинок моего бронзового ножа ломается о его броню. Сопротивляясь, я срываю себе ногти до крови. Он говорит, что это хорошо. Говорит, что сделал правильный выбор.

Я сижу в каменной комнате, где стены, пол и даже сам воздух холодны, как лед. Бормоча почтительные слова, я натираю зубья отключенного цепного меча священными маслами. Я провожу ритуал голыми пальцами, добавляя к смазке кровь из порезов.

В десантную капсулу врывается свет, и я поднимаюсь с фиксирующего кресла. Болтер дергается в руках, ревя на нечеловеческих существ, которые бросаются на нас. Каждое попадание снаряда рвет на части их хитиновые шкуры. Грязная кровь покрывает меня, покрывает всех нас, окрашивая нашу броню омерзительной мякотью и пятная наши табарды. Убивая, я кричу, и слова подобны солнечному свету, жизни и грохоту адреналина в согретой битвой крови. Слова – воплощение меня самого, моих братьев и тех героев, которым мы стремимся подражать. Слова – это все.