Без преувеличения можно сказать, что эти Сыны Гора были одними из наиболее ревностно верных нам новобранцев. Когда я говорю, что мы – Легион Долгой Войны, я подразумеваю наше перерождение и убеждение нашего повелителя, что кровь и родословная несущественны. Важна ненависть в сердце воина и мастерство, с которым он владеет клинком. Но также я говорю и о тех последних, заблудших душах. Это они перенесли финальные дни XVI Легиона, и им лучше, чем кому бы то ни было, известно, каково это – слишком долго цепляться за отголоски прошлого.

Амураэль был одним из этих последних изгоев. Приближаясь к нам несколькими годами ранее на борту своего корабля, «Виридианового неба» – быстроходного фрегата, похожего на кинжал – он шел с обесточенными орудиными палубами и опущенными пустотными щитами. В тот момент, глядя на его подход со своего места на командной палубе «Мстительного духа», я рассмеялся от дерзости маневра. Абаддон же – нет.

– Это корабль медикэ квинтус Энки, – произнес мой брат, в равной степени удивленный и довольный. Заполучить апотекария уровня Амураэля было бы огромной удачей для нашей группировки. Можно справедливо утверждать, что у запертых в Оке Девяти Легионов куда больше проблем с набором рекрутов и поддержанием численности, чем бывало когда-либо в те времена, когда нас поддерживали урожаи плоти Великого крестового похода.

Амураэль прибыл на борт в сопровождении более чем четырех сотен воинов, а также втрое большего количества техножрецов, слуг Легиона, квалифицированных рабов и боевых машин Кибернетики. Стоя во главе этого потрепанного воинства, Амураэль подошел к Абаддону и Эзекариону на посадочной палубе и бросил свой болтер на пол у ног Эзекиля.

Не я один счел это проявлением покорности. Мы все полагали, что это символический жест капитуляции – Абаддон уже начинал было радостно встречать прежнего брата по Легиону на нашем флоте – пока Амураэль не достал из ножен на бедре силовой меч и не вдавил активационную руну. Эзекиль, в ту пору еще не столь терзаемый своим неназываемым бременем, оскалил в ухмылке свои зубы с выцарапанными рунами.

– Интересный способ поприветствовать старого командира, – сказал он.

Амураэль рассек воздух, разминая запястья. Он выглядел помятым, израненным и ослабевшим. Несомненно, ему пришлось с боем прокладывать себе дорогу от Маэлеума до нас, проливая кровь на каждом шагу. И все-таки он не сдавался.

– Капитан Абаддон, если ты одолеешь меня на клинках, то получишь мою верность и верность моих последователей.

Нельзя было не восхититься его стойкостью

После дуэли, пока «Виридиановое небо» подтягивали буксирами и осматривали для ремонта, Абаддон позвал Амураэля на собрание Эзекариона – тех, кому наш повелитель доверял более всего, чьи голоса обещает всегда слушать, и кому разрешено неофициально обращаться к нему по имени. Амураэль принес клятву в качестве десятого из нас, хотя наша группировка тогда уже исчислялась десятками тысяч.

– Я прибыл с Маэлеума, – признался он на том конклаве во Дворе Луперкаля под выцветшими и запыленными знаменами Великого крестового похода. В этом зале Первый и Ложный Магистр Войны проводил свои советы. Абаддон изолировал его от остального корабля, позволяя пользоваться им лишь Эзекариону. Думаю, ему доставляла удовольствие ироничная симметричность подобного жеста.

– Что осталось на Маэлеуме? – спросил Фальк, который покинул планету годами ранее и отправился на поиски меня и Леора, что привело нас на сторону Абаддона.

– Почти ничего, – ответил Амураэль. – Только наш позор.

Мы шли по посыпанной солью войны земле мира-свалки, уходя по щиколотку в металлолом и сопровождая каждый свой шаг скрежещущим лязгом. Рядом со мной крался Нагваль, который растекался по теням и возникал в других местах, самостоятельно выбирая дорогу среди завалов. Несмотря на всю кошачью грацию демона, металл шевелился и напрягался под его весом.

Когда стоишь на планете внутри Ока, все кажется живым. Сам воздух смешивается с эфирными элементами варпа, что делает психические чувства прискорбно ненадежными. Я ощущал присутствие живых существ неподалеку совсем слабо, без источника. Это было так же бесполезно, как слышать голоса в тумане, совершенно не разбирая направления.

Амураэль шел впереди. Прожектор на его ранце прочесывал развалины, освещая обломки. Вскоре он перестал сканировать окружающее пространство своим ауспиком, совершенно не удивившись неточности получаемых данных. Он сохранял абсолютное спокойствие, уверенно огибая трупы погибших кораблей или проходя сквозь них.

Среди бункеров и пусковых шахт между останков крушений просматривались святилища, но и они были повреждены, опалены зажигательными снарядами, или же обесцвечены и искорежены куда более смертоносным и ядовитым оружием.

Когда мы добрались до вражеского десантно-штурмового корабля, укрытого в тени разбитой машины, я занял ведущую позицию.

– Не стреляйте, – передал я по воксу остальным, – если стрелять не начнут по вам.

Каким предстало наше приближение глазам Тысячи Сынов? Небольшая группа воинов возникла из растерзанной, проржавевшей земли, и ничто не выдавало, каким образом они прибыли. На каждом из нас был иссеченный в боях доспех, украшенный окислившимся золотом. Броня была черной, словно полное затмение изгнало с нее старые цвета и символы принадлежности. Мы не называли себя Черным Легионом. Это название дали те, с кем мы сходились на полях битв. В те далекие дни это было скорее ругательство, чем объединяющий клич. «Черный Легион!», – издевательски вопили они с тем же отвращением, с каким именовали нас сиротами, предателями и отребьем.

Стоящий на земле «Громовой ястреб» навел на нас свои орудия. Вращающиеся пушки застрекотали. Я направился к первому из Тысячи Сынов – воину в ниспадающих одеяниях и с посохом, увенчанным кристаллами – демонстрируя ему пустые ладони.

– Я – Искандар Хайон, – обратился я к предводителю этого скромного воинства.

Его братья подошли ближе. Все они были рубрикаторами и безмолвно несли свое преданное бдение, прижимая болтеры к не дышащей груди.

– Искандар Хайон погиб при Дрол Хейр, – отозвался их господин. Сколько уже раз я слышал эти слова? Даже Леор с Фальком их слышали и верили им до того, как мы отправились на поиски Абаддона.

Утомительно. Так утомительно.

– Я – Искандар Хайон, – повторил я, как делаю всегда после этого заявления.

– Нет, ты – тварь, что носит его лицо.

Тогда я снял шлем, надеясь скорее не убедить его отказаться от своего заблуждения, а вызвать доверие. Стоя с открытым лицом на пыльном ветру, я посмотрел в пространство между одиноким живым колдуном и его пепельными мертвыми стражами. Похоже было, что он один, если не считать его воинов-рабов. Даже следы на бесплодной почве указывали на то, что он прибыл недавно, и в них отсутствовала та мешанина, которую оставили бы своими шагами несколько воинов.

Возле меня вышагивали мои собственные рубрикаторы. Я взял с собой всего четверых. Каждый из них выглядел, словно опаленная дочерна движущаяся статуя из обугленного золота. Кобальтовая окраска давно сгорела, хельтарские шлемы отбрасывали длинные тени в слабом свете двух бледных светил планеты. Позади них Телемахон, Амураэль и отделение его воинов стояли с опущенными болтерами, ожидая итогов моей попытки переговоров. Нефертари молчала и ничего не делала, лишь беззвучно страдала от голода.

– Я вижу рядом с тобой чужую Хайона, – произнес легионер Тысячи Сынов, – но где топор Хайона? Где Гира, его хранитель?

– Твои сомнения не имеют значения, – с улыбкой сказал я. – Я – Искандар Хайон.

Колдун наклонил свой шлем с Т-образным визором.

– Возможно, ты так считаешь. Оставлю тебя при твоем заблуждении. Чего вы хотите здесь, Черные Легионеры? Трофеев?

– Нет, – я указал на разбитый остов. – Ответов.

– Значит, мы ищем одного и того же.

– Быть может и так, – согласился я, – однако это наши владения. А ты, земляк, стоишь на территории моего Легиона.

– Безымянного, безродного Легиона, – произнес колдун. Это обвинение, столь распространенное, уже давно утратило оскорбительность. Несколько воинов Амураэля обменялись по воксу скрежещущими смешками.

– Несомненно, – вновь согласился я. – И если ты уйдешь сейчас, безродные оставят тебя в живых.

Колдун ничего не ответил. Возможно, он знал, что я лгу.

– Ты один здесь? – спросил я.

– Я не обязан говорить тебе правду, предатель.

– Как насчет твоего корабля на орбите? – настаивал я. – Мы не видели в системе ничего.

– Как я уже сказал, я не обязан говорить тебе правду.

Я почувствовал, что снова улыбаюсь, на сей раз – с заметно меньшей теплотой.

– Ты ведешь себя весьма враждебно, друг.

– Твое имя часто произносят в нашем Легионе: Хайон, Разоритель Могил. Я должен поверить, что ты позволишь мне уйти с моими рубрикаторами? Что ты не намерен украсть их, будто урожай керамита и пепла, который ты уже пожал у столь многих наших братьев?

– У тебя всего четырнадцать воинов. Я не настолько изголодался по власти, чтобы убивать тебя за эти объедки.

Он зло рассмеялся.

– Как милосердно с твоей стороны.

– Я не узнаю тебя, – сказал я, подразумевая изменения, произошедшие с его доспехом под влиянием Ока. – Как ты именуешь себя теперь?

– Я – Аклахир, – я почувствовал, как его колышащаяся аура шевельнулась, источая мрачное веселье. – Будь ты и впрямь Хайоном, узнал бы меня.

Теперь, когда он назвал свое имя, я и впрямь его узнал. Как и многие офицеры Тысячи Сынов, включая меня самого, он был в равной мере и воином и ученым.

– Аклахир Эрудит, – произнес я. – Знаменосец роты Беджары. Я читал твой трактат о значимости ямбического пентаметра в призывающем стихе Кантори.

– Те дни для меня прошли. Прошли для всех нас. Ныне я служу Тагусу Даравеку.

Его шлем слегка склонился вниз. От стыда, что он служит Владыке Воинств? Осуждая, что я не служу?

– Это имя мне известно, – признал я.

Он хрипло выдохнул через свой вокализатор.

– Разумеется, известно.

– Зачем ты здесь? – спросил я в последний раз. – Это наши владения, Аклахир.

На нем был шлем, скрывавший эмоции, однако я ощущал исходящую от него издевку, которая придавала его незримой ауре привкус отвращения и сомнения. Я чувствовал, как предначертано судьбой всему этому закончиться. Он не верил, что я не намерен причинить ему вред. Более того, он ненавидел меня. Ему мучительно хотелось замахнуться посохом.

– Тебе следует лучше ограждать свои эмоции, – попенял я ему. – Они выдают твои враждебные намерения.

Он сменил стойку, направив свой посох на нас. О прикрытый одеяниями доспех загремели безделушки и талисманы. Его голос упал до смирившегося шепота:

– Давайте покончим с этим.

– Хорошо.

Рядом со мной зарычала просперская рысь. Я жестом велел ей оставаться на месте. Нефертари шагнула вперед, но я покачал головой. Предводители группировок часть позволяли чемпионам провести поединок перед битвой – для потехи, чтобы поднять боевой дух, ради возможности привлечь взгляд Богов – однако Аклахир был один, и мне не хотелось, чтобы Нефертари дралась за меня.

Вместо топора, который я утратил несколькими годами ранее – фенрисийского клинка, давным-давно разбитого клонированным сыном ложного бога – я обнажил свой меч. Сакраментум сверкнул в болезненном свете дня.

Дальнейшее заняло мало времени и, при всем уважении к мертвым, было довольно банально.

Покончив с этим, я очистил его рубрикаторов. Омывая их психическим пламенем, я выжигал синеву на броне и превращал табарды с набедренными повязками в обгорелые лоскутья, меняя окраску всех четырнадцати керамитовых оболочек посредством священного сожжения. Утратив былые цвета, группа безгласных и лишенных разума воинов степенно зашагала в ногу с четырьмя рубрикаторами, уже служившими мне.

Я – Хайон, – обратился я к ним. Теперь я – ваш господин.

Все – прах, – откликнулись они хором телепатического шепота, столь же сухого, как окружавшая нас ржавчина.

Нефертари присела на корточки над Аклахиром, водя кончиками пальцев по пробоинам в его доспехе. Она медленно дышала, полуприкрыв раскосые глаза, и ее нечеловечески бледное тело наливалось здоровым румянцем. Я знал, что прилива сил надолго не хватит – только не от страданий одного-единственного умирающего. Скоро потребуется дать ей насытиться вволю, иначе она ослабнет от жажды души и станет менее полезной для меня.

Она поочередно нюхала запятнанные кончики пальцев, впитывая запах крови Аклахира. Вкус она не желала пробовать, опасаясь порчи, однако опять запустила пальцы под распоротую броню, копаясь там, обжигая умирающие нервы и усиливая предсмертные спазмы.

– Нефертари. Довольно.

Она заколебалась над моим приказом, балансируя на грани неповиновения, а затем неохотно добила несчастного упрямца Аклахира, полоснув его по горлу своим разделочным ножом. Конвульсии колдуна наконец-то прекратились. Если это важно для нужд этого архива, то в своих последних мыслях он проклинал меня.

Амураэль, со скучающим видом наблюдавший за всем этим, ввел код на перчатке своего нартециума, выдвинув пилу по кости и несколько резаков.

– С дороги, чужая.

Она поднялась и вновь расправила крылья.

– Я не пойду в этот мавзолей из холодного металла, – произнесла она, указывая на корабль. – Я уже слишком долго не вкушала свободы неба.

Какое бесполезное в своем поэтизме утверждение. Ей хотелось поохотиться, посмотреть, есть ли на остатках этой планеты что-нибудь, чему стоит пустить кровь. Я махнул рукой, давая разрешение. Она рванулась ввысь, поднимаясь в воздух и порывами взвихряя песок.

Амураэль присел на ее место возле мертвого легионера Тысячи Сынов, готовясь забрать прогеноидные железы Аклахира. Его пила издала высокий визг.

– Это ненадолго, – заверил он меня. – По крайней мере, на стороне Владыки Воинств стало одним колдуном меньше.