А другая – это молодая богатая сука, пардон, из рассказа «Убить человека» (вышла замуж за деньги старика), которая сочувственно выслушивает забравшегося в дом грабителя, обещает помощь безработному человеку, ставшему преступником от голода – а сама в это время нажимает кнопку тревоги и вызова, представляя в завтрашних газетах свою фотографию и заметку о ней, отважно задержавшей громилу. «На пороге он обернулся и медленно, с расстановкой, произнес отвратительное ругательство, вложив в него все свое презрение к этой женщине».

Да, так все остальные женщины у Лондона прелестны и замечательны. Добропорядочны, верны в любви и вообще хорошие и благородные. Но ни одна из них и близко не достигает душевного величия и самоотверженности индеанки Пассук, жены Ситки Чарли. Он купил ее в племени, как рабочую собаку, и не любил ее, но он был к ней справедлив, и он был настоящий мужчина, храбрый, мудрый и сильный, лучше многих, и все уважали его; и постепенно она полюбила его. И в тяжелейшем переходе, когда от них зависело, выживет ли голодающее селение, отдавшее им лучшую пищу и собак, чтоб они привели помощь – Пассук возвышается до образа героинь античных трагедий, только в простом, страшно трудном, обыденном нашем мире.

Причем сначала она берет на себя грех – необходимый грех, но смертный грех убийства – и губит тем свою душу: она убивает их спутника: он обессилел, слаб духом, требует помощи и переводит зря пищу. А им надо идти, их ждут люди, и они сами полумертвые от усталости и голода. И она стреляет в этого большого плаксивого янки.

А еще она не дала пищи даже своему брату, который встретился им в пути, на снежной тропе, умирающий от голода, а когда-то в детстве он спас ей жизнь, вступив в схватку с медведем. Она не подала виду, что узнала его: а у него не было одного пальца, он потерял его тогда в битве с тем медведем. И тогда Ситка Чарли впервые услышал ночью, что она плачет. Но она рассказала это ему только перед смертью.

А умерла она, потому что ела только половину еды, а другую откладывала для мужа. И когда она, уже умирая, сказала это, он отбросил этот мешочек и сказал, что умрет вместе с ней. Он познал любовь женщины…

И вот тут – вот тут! – она сказала, что он должен идти, чтобы спасти людей, которые ждут помощи, которые дали им все лучшее и послали позвать помощь, которые всегда уважали его и верили ему, и он не может обмануть их и дать погибнуть! (А идти им было семьсот миль по зимней тундре, почти тысячу двести км!)

И он дошел эти последние восемьдесят миль, и ему казалось в полубессознании, что это она помогает ему идти. Но дело даже не в этом!

Такая подлая штука – здесь любовь к любимому и долг перед людьми сливаются вместе! Такое не каждому дано закрутить, совместить, дать воедино! Она любит его и спасает ценой собственной жизни – ради него самого, потому что любит. Но ведь еще – потому что он должен дойти и спасти всех! Вот как получается. Вот какой непростой парень был этот Джек Лондон. Вы понимаете: любить – и спасать собой, любить – и заставлять выполнять свой долг, давать возможность выполнять свой долг, и любить – спасать людей ценой своей жизни, пусть чужих людей, но своих, в том смысле, что они тебя знают, в тебя верят, и от тебя зависят их жизни; и вот ты умрешь – но будет жить не только любимый и помнить тебя всю жизнь и благословлять и тосковать – но спасенные тобой люди, пусть они тебя-то именно не вспомнят, но они тоже будут жить. Вот какая штука.

Женской любви мы все обязаны тем, что выжили в этой трудной жизни. Это женщина, проявляя чудеса любви и героизма в тяжких, нечеловеческих, скотских условиях, – спасает всех нас, дает жизнь всем нам.

Так вдобавок ко всему – они индейцы. Люди Природы. И когда здоровенный янки хнычет от слабости и отказывается идти – это они, индейцы, идут вперед сквозь все муки ада и делают свое дело, и спасают людей. Белых.

И после этого умственные уроды называют Джека Лондона расистом? Много левацких кретинов, паразитов на теле разъедаемой ими цивилизации, развелось нынче. Ничего, и это тоже пройдет. Уму, конечно, трудно, зато глупость по сравнению с ним живет недолго, временное она явление.

Один из самых стоических, самых мужественных и мужских рассказов Джека Лондона – «Кулау-прокаженный». Это белые завезли к ним на райские теплые и зеленые острова проказу с китайскими кули. Это белые присвоили их землю, а теперь они же должны работать на этих белых, чтобы прокормиться. И теперь белые, укравшие их землю, их вольную жизнь, их независимость и даже их здоровье – теперь они хотят лишить их родины. Выслать всех прокаженных в один лепрозорий на один дальний остров и заставить жить только там.

Но у них, у канаков, островитян, есть винтовки. И Кулау, их вождь – вождь тридцати прокаженных, изуродованных болезнью бедолаг – храбрый и упорный человек. Они отказываются выполнить приказ белой власти и выйти на берег для посадки на корабль. Они ни в чем не виноваты. Они живут на своей родине. И имеют на это право. Которое будут защищать.

Но к горной долине, где живут прокаженные, прибывают солдаты, туземная полиция, привозят пушки. И хотя Кулау, меткий стрелок, защищает единственную горную тропку, по которой к ним можно пройти, предупреждая солдат, а потом стреляя и убивая – они открывают огонь из пушки. Люди начинают погибать от разрывов снарядов, и в конце концов сдаются. Спускаются вниз.

Но момент социальный, исторический, экономический и политический – как белые захватили земли туземцев – сменяется другим. Моментом высокой этики.

Кулау, храбрый прокаженный туземец, – прав! Он защищает свое право жить и умереть на родной земле. Он ничем не обязан этим белым, кроме своей гибельной болезни. И он дерется с винтовкой в руках. Он горд, умел и неустрашим, и справедливость на его стороне.

Но белые люди, исполненные готовности выполнить неизвестно от кого полученный приказ – переселить их на Молокаи в лепрозорий – тоже неустрашимы. Ты не убьешь меня, я не сделал тебе ничего плохого, говорит шериф, – и Кулау стреляет. Я должен выполнить свой долг и увезти тебя отсюда, говорит молоденький голубоглазый капитан, – и Кулау будет стрелять, как только тот, с белым флагом переговоров, вернется в свое укрытие. Он бьет солдат без промаха.

И удивляется их упорству, упрямству, их воле и решимости добиться своего, невзирая на любые потери, невзирая ни на что. И понимает теперь, почему горстка таких людей приходит неизвестно откуда – и вскоре подчиняет себе все вокруг. Белые люди не умеют отступать. Они не умеют отказываться от своих решений. Даже если это стоит им жизни.

Что ж. Так когда-то европейцы и покорили весь мир. Да, у них были ружья, пушки и корабли. Но ружья и пушки появились вскоре и у их противников, у покоренных народов. А вот такой неукротимой воли в достижении любых своих целей и задач так и не появилось. Да. Давно то было…

Солдаты гоняли Кулау по зарослям шесть недель и в конце концов отстали. А через два года, уже беспалый от проказы, не могущий спустить курок своего маузера, он заполз в зеленые заросли один умирать под дождем. Вспоминая счастливую свободную молодость…

То есть. Это герой – и смерть героя. Он – жертва победного марша белых людей по миру. Жертва их жажды наживы, их эксплуатации. Его любовь, его религия – свобода. Он дрался за нее, он жил свободным и свободным умер. Это высокий гимн герою.

И все таки, в то же время – это гимн неукротимому белому человеку. Поработителю, да, корыстному, да, присвоившему себе право решать судьбы других людей и народов, да. Но!!! Всегда готовый платить своей жизнью за это право! Готовый умереть – но не отказаться от своего, настоять на своем! И потому непобедимый Белый Человек.

Опять же – это чистый Киплинг, которому Лондон наследовал: «И платить – то честь наша! – будем дань мы тысячи лет морям. Так и было, когда «Золотая Лань» раскололась пополам, и когда на рифах, слезя глаза, кипел прибой голубой. Коль кровь – цены владычеству, то мы уплатили с лихвой!»

Об этом неукротимом духе белого человека – знаменитый рассказ «Ату их, ату!» Собственно, история эта о том, что корабль вошел в лагуну ловить трепангов, эти морские съедобные растения, когда-то во всех дорогих ресторанах была скоблянка из трепангов. Канаки напали на корабль, экипаж перебили, а имущество хотели разграбить, это веками было в их обычае. Но помощник сумел сбежать на шлюпке, погоню он кого перестрелял, а кого взорвал, бросая в их каноэ динамитные шашки. И через месяц пришли три корабля с «акцией возмездия и устрашения». Их команды перестреляли всю живность туземцев, сожгли все деревни, уничтожили все имущество, уничтожили две трети всего населения поголовно, а оставшихся, сломленных и запуганных, заставили работать на себя. Так они еще заразили их корью, и большинство оставшихся умерло.

И вот теперь они, рослые храбрые люди, помнят, как маленький злобный неустрашимый помощник уплывал от них и с криком «Ату их, ату!» стрелял беспрерывно, и с этим же криком стрелял с палубы одного из пришедших карать их кораблей. Им «выжгли каленым железом в мозгу», что поднимать руку на белого человека нельзя. Притом, что канаки, полинезийцы, рослые, красивые, храбрые. А купец-шотландец, как бы смотритель на этом острове, аттоле, ничтожный крошечный пьяница, самодур, может буквально измываться над ними, и они молча повинуются, жертвуя собственным достоинством.

М-да, канаки хорошие, белый плохой. Но веками они убивали команды всех кораблей – и не видели в этом ничего плохого! А отучили их таким жестоким способом. Теперь поняли. Ненавидят! Но уважают!

Или «Зуб кашалота». Убили и съели неукротимого белого миссионера. Но когда тело несут к печи – поют обрядовую песню павшему бойцу, которому сейчас предстоит быть зажаренным и съеденным: «Несите меня бережно, несите меня бережно, ведь я защитник родной страны. Где храбрец? Его несут к печи!»

Понимаете, черт возьми, Лондону свойственно то благородство по отношению к своим и вроде бы чужим, традиция которого благородства пошла у нас еще от Гомера, от «Илиады», от воспевания мужества и силы Гектора. Пусть враг – но сильный, красивый и благородный враг, достойный враг, его есть за что уважать! Никогда Лондон не противопоставляет белого человека туземному ничтожеству! Он не интересуется ничтожествами, его интересуют только храбрые люди, сильные характеры, герои!

В чем отличие Джека Лондона от очень многих писателей, особенно нашего постмодернистского периода. Для него жизнь – никогда не помойка. Жизнь – это битва за жизнь в снежной пустыне или в море, на островах или в городе. Мир – это место для сильных людей. И если ты будешь сражаться, невзирая ни на что – то даже если ты потерпишь поражение, то так и не узнаешь, что разбит.

Вот поэтому мне представляется довольно подлым и злоумышленным, что уже много последних лет во все американские онтологии, хрестоматии и истории литературы ставится как самый известный рассказ «Костер», он же в оригинале «Разжечь огонь». Это человек идет в слишком большой мороз, у Лондона там получается 102° мороза по Фаренгейту, то есть минус семьдесят пять, но точка замерзания по Фаренгейту плюс 32°, короче это примерно 57° по Цельсию. В Якутии и на Колыме такие морозы очень редки, на Аляске – не знаю, не читал про такое. Чтобы идти в такой мороз и еще жевать и сплевывать табак – ну, не знаю. Природные тундровики через шарф из песцовых хвостов дышали, а когда кусок индевел – сдвигали в сторону и дышали через соседний, значит, участок.

Но это все буквализм, это не важно. А суть в том, что человек идет, замерзает, костер разложить уже не может, потому что пальцев не чует, ну и замерзает насмерть. Все.

И вот товарищи с левацкими постмодернистскими экзистенциалистскими мозгами, которые жизнь желают видеть и изображать как страх и страдания одинокого человека в убивающем его жестоком неприветливом мире, схватились за этот рассказ как программный, характерный и вообще лучший. Символичный. Едва ли не главный. Хотя Лондон в начале подчеркивает, что человек дурак, чечако, новичок, Севера не знает и не понимает, пустился по дурости в гибельное предприятие и погиб – ибо жизнь сурова и дурости не прощает, за неумение и неготовность будешь платить своей смертью.

Я уж скорее помещу тот самый любимый ленинский «Любовь к жизни». Нет, он не будет сосать кости Билла. А вот Билл стал бы сосать его кости, подумал он. Извиваясь по земле как червяк, продвигаясь на двадцать шагов в час – он полз! И дошел, и выжил!

Умереть может любой дурак. Выжить и победить могут герои Лондона. Чем и ценны. За что их и любят уже вторую сотню лет.

Чтобы потерпеть поражение и умереть без славы – уметь ничего не надо. Чтобы выжить и победить – вот тут есть чему учиться.

Мы не успеем сказать все. О каждом рассказе можно читать отдельную лекцию – слишком много всего тянется в них от окружающей жизни. Слишком много в них слоев и ассоциаций.

«Мексиканец». Они продажны все до одного, эти гринго, и даже этот, лучший из них. Ривера один стоял в своем углу, где секунданты даже не поставили для него табурета. Он прислонился к канатам, колени его дрожали; он всхлипывал в изнеможении. И вдруг он вспомнил: винтовки! Винтовки принадлежат ему! Революция будет продолжаться.

Вот – Джек Лондон!

У нас остался еще «Конец сказки» – о благородстве любви сильных людей. И «Сын волка» – буквально по Эмерсону: если тебе нужно что-то, человек, то возьми это, и уплати положенную цену. И «Мужская верность – крайне полезный в наши наплевательские времена сюжет, когда люди решают принадлежать друг другу всю жизнь – и это уже нерушимо и непоправимо. И «Однодневная стоянка» – рассказ о любви и неверности, диаметрально противоположный «Концу сказки» – рассказ о ледяной ядовитой мести.

И повести «Игра» и «Лютый зверь» – о боксе, который самая яркая условная иллюстрация, ритуал, борьбы в жизни. Честная игра на победу. И «Кусок мяса» как оборотная сторона этой игры…

…А вообще Джек Лондон был не только драматический романтик, так сказать, но человек веселый. Перечитайте себе для удовольствия «Страшные Соломоновы острова», развлекитесь после серьезных тем.