И, естественно, оказывается, что капиталисты – сволочи и жулики, мир бизнеса – дерьмо, и облапошенный Харниш только силовым мужским методом, как принято у пионеров на Севере, решает конфликт револьвером – тут они напустили лужу, кишка тонка, и все ему вернули.

И он полюбил бедную хорошую девушку, и они поженились, и купили ферму, и стали жить тихо и счастливо. И вдруг он случайно отрыл там золотую жилу! Но он-то уже познал, что деньги – отдельно, счастье – отдельно. Одни злые хлопоты от богатства. И зарыл он на фиг эту жилу обратно.

А в «Маленькой хозяйке большого дома» любящие супруги, опять же, живут в обширном имении и занимаются сельским хозяйством. Такие добродетельные трудящиеся капиталисты. Муж, Дик Форрест, помотался с юности по миру и способен устоять в любых обстоятельствах. И жена – собрание всех добродетелей, от ума с характером и красоты до умения объезжать лошадей. Тут на них свалился поэтичный друг юности мужа – и жена влюбилась в него, вполне взаимно. Возникло характерное соревнование: муж решил покончить с собой, чтобы не мешать их счастью – но жена его опередила и застрелилась сама, чтобы старые друзья остались, так сказать, в равном положении, а она спасет свою честь и гордость.

Знаете, эти два романа удивительным образом являются как бы вариациями на тему деятельности Левина и Кити в поместье («Анна Каренина», естественно). Ибо лучшей жизни Лондон просто не мог себе представить: семья, любовь, природа, простой полезный труд и никаких городских и светских нервотрепок. (Опять же Генри Торо со своим призывом жить себе в лесу, не размениваясь на безнравственную суету городской цивилизации, был в определенной моде.)

Но, честно говоря, Джек Лондон с его героическим и романтическим талантом, с его культом сильной благородной личности и верой в преодоление любых препятствий – он оказывался в затруднении, о чем же писать после свадьбы. Вот добился цели, вот разбогател, вот настоящий мужчина, вот счастливо женился по любви, ну – а дальше что? Рожать детей и тихо стареть? В расцвете сил? Ну, знаете… как-то мелко, невозможно. Делаться воротилой бизнеса или идти в политику? Поганое это дело. Продажное, подлое, грязное. Революцию устраивать? Гм. Еще ситуация не созрела…

А «Лунная долина» чем хуже? Лучше, лучше! Вот Билл работал на заводе, боролся за права рабочих, бастовал, дрался со штрейкбрехерами, пил, попал в тюрьму. А любимая жена Саксон от переживаний потеряла ребенка. В результате они с Биллом бросили поганый город, и пошли по свету искать хорошую дешевую землю, и чтобы красиво. И нашли! Река, деревья, луг, сплошная природа: идиллия. И стали, опять же, заниматься сельским хозяйством. Очень успешно, разумеется. И ребенок скоро родится.

Вообще «Лунная Долина» – это такая нехитрая, наивная даже, позитивная инструкция-рекомендация, как простому рабочему человеку наладить счастливую жизнь. В которой сам Джек не много преуспел…

То есть картины счастливой жизни разнообразием вариантов не балуют. Ты, Ваня, не выпендривайся, а паши поглубже. Пардон за древний дурацкий анекдот, само соскочило.

И бедный Джек, который до этого угрохал чертову прорву денег на «Снарк», шхуну свою необыкновенной мореходности и комфорта… Время такое было, сынки, тогда не принято было полуторастаметровые корабли покупать и называть их яхтами. Кругосветное путешествие на «Снарке» пришлось прервать, заболел Джек в тропиках, но года полтора провел в плавании, Тихий океан, Гавайи, Таити, Фиджи, потом пришлось бросить. И корабль пропал, можно сказать…

Да, так вот купил он ранчо, назвал «Лунная долина», лошадей завел, дом стал строить каменный на свой вкус, о вине со своих виноградников думал. Не судьба…

Вы понимаете, если Тот, Кто Наверху, создал тебя бродягой и поэтом, авантюристом, писателем, открытой душой, рубахой-парнем, никому Джек в помощи не отказывал, когда разбогател, – то не стоит и пытаться зажить благополучным земледельцем. Лондон ведь даже толком и не знал: а чего еще тогда делать-то? Вот он – знаменитейший писатель, всемирная слава, переводы на все цивилизованные языки, живи не хочу. Пиши! Не торопись никуда – денег куча, нужды нет, можно работать в свое удовольствие; хочешь дом – купи дом, хочешь ранчо – купи ранчо, только не напрягайся, не бери в голову, – ты что, чета всем этим фермерам и ранчменам?..

Но вот – с детства неприкаянный, наскитавшийся по миру и работам, он так и нес в себе эту жажду идиллического семейного очага домашнего, мирную такую картину библейского счастья. Не судьба!

Версия, что он застрелился – от усталости, депрессии, переутомления, нервного истощения – это фигня для драматизма и романтизма. Как справедливо писали, у него всегда кольт лежал в тумбочке у кровати – так на фига на бумажке высчитывать, сколько там поточнее надо морфия. Во-первых, такие люди стреляются, а не травятся подобно нервным барышням. Во-вторых, такую дозу можно всегда взять из справочника – сколько уже нельзя, в-третьих – бери больше, не промахнешься. Да нет. Он пил ведь, видите ли. Почки, уремия, боли. Вот он и считал, сколько еще можно принять для купирования приступа, снятия боли, чтоб не превысить, а то уже копилось в организме чего не надо. Ну и промахнулся…

Сегодня, в эпоху постмодернизма и политкорректности, Джека Лондона на родине не жалуют. Романтик, эпигон романтизма, в стиле имеются штампы, увлечение сильной личностью, не хватает гуманизма, зато наличествует расизм. Белый супрематизм, как выражаются сегодня в Штатах. Да, понимаешь, у Лондона это встречается не раз: гордость величием белой расы, ее несгибаемостью, ее непреодолимым шествием по миру. Гордость волей белого человека, жаждой преодолевать трудности и властвовать над всем и всеми. Ну, а цивилизационное превосходство христианской цивилизации на рубеже ХХ века – это было нечто само собой разумеющееся. (А что – между нами, девушками: разве наша цивилизация создана не белыми? Все наши науки, технологии, искусства – это все не белой расой создано? Это не повод угнетать и презирать прочих, согласны безусловно, – но и не повод отрицать очевидное, нет?..)

…Лет двадцать назад на Аляске, в Клондайке, в городишке Белая Лошадь, поселке в бытность Лондона, решили одну улицу назвать в его честь. Хо! – собрались леваки с одураченными индейцами (эскимосами? аборигенами; коренными аляскинцами, по-современному) и сообщили, что Джек Лондон был расист, так что никаких улиц и бульваров ему не полагается. Один самодеятельный скульптор поставил ему бюст там самочинно, сказав, что благодаря Лондону весь мир знает, что такое Клондайк, а они ослы неблагодарные. Не знаю, насколько убедил.

Но главный герой одного из шедевров Джека Лондона – рассказа «Тропою ложных солнц» Ситка Чарли – индеец, и говорится о нем только с лучшей стороны. Как о человеке слова, выносливом и честном. А рассказ блестящий!

Он начинается с разговора об искусстве. Первый рассказчик, как бы автор – художник. И Ситка Чарли – индеец, который стал белым, усвоил образ мыслей белых и ценности белых, жалуется, что картины не имеют начала и конца, и поэтому смысл их ему непонятен. Вот так подано остранение в искусстве – которое началось с описания балета у Толстого и получило название у Шкловского. А здесь – запросто так, самодеятельный художник курит и болтает с индейцем-проводником. То есть ему, как и нам-то с вами, условность живописи понятна – а странновата такая простодушно-дикарская логика восприятия Ситки Чарли. Ну не понимает он живописи, ему надо, чтоб ему рассказали весь сюжет происходящего от начала до конца. А картину он воспринимает лишь как иллюстрацию только одного мига из всей истории.

А вот дальше историю начинает рассказывать он. Как молодая красивая женщина, приехавшая из Штатов, платит ему сумасшедшие деньги, чтобы он привез ее в Доусон в своем каноэ, а потом пошел работать к ней проводником. Потом к ней присоединяется мужчина. А Ситка Чарли даже не знает, как их зовут. И не знает, куда они так торопятся – полторы тысячи миль зимой в лютый мороз через Аляску, обмораживаясь, недосыпая, за бешеные деньги докупая во всех поселках свежих собак и бросая загнанных. Они кашляют, у них обморожены легкие, черные от струпьев обморожения лица, они качаются и падают, но гонят его вперед и идут сами! И догоняют такого же в смерть измученного человека. Он стреляет в преследователей и промахивается, мужчина не может снять рукавицы с обмороженных рук, и женщина убивает того человека тремя выстрелами из револьвера. А потом, когда лед на побережье вскрывается, они уезжают первым пароходом, и щедро расплачиваются с Ситкой Чарли. В тот год он пожертвовал большую сумму христианской миссии, замечает автор.

И Ситка Чарли говорит, что однажды он, сильный и выносливый человек, проведший всю жизнь в пути, насмерть замученный этими двумя волчатами, гнавшими его вперед и почти умиравшими от изнеможения – однажды ему вспыхнул свет, и он увидел и понял, что счастье не покупается даже за семьсот пятьдесят долларов в месяц, которые ему платили, и счастье никогда не покупается за деньги, и он идет вперед и работает не ради денег.

А он так никогда и не узнал, за кем они гнались, и почему, и за что убили его, и даже как их звали. Это был просто кусок жизни.

Не тот мальчик был Джек Лондон, чтобы писать «просто кусок жизни». Речь тут о смысле искусства, и о смысле жизни, и о соотношении одного и другого. И насколько миг на картине правомерно отражает суть жизни, или во всяком случае – суть длинной и часто драматичной происшедшей истории.

Мы не знаем, почему в трудах и муках мы идем вперед – но точно не за деньги, хотя деньги мы хотим заработать, и это хорошо, но только точно не в них счастье. Те, с кем мы проходим путь жизни – случайные и временные попутчики, и их имена по большому счету ничего не значат. Мы созданы для труда и дороги, мы выпущены в этот мир на муки и радости, в этом смысл нашей жизни.

Нам светят ложные солнца! – черт побери, ну как еще яснее можно сказать, что цели наших трудов и мук иллюзорны, условны, по большому счету даже непостижимы – на кой черт оно все нам нужно! Но пока мы живы – мы идем, вопреки всем трудностям!

С кем мы сводим счеты? Зачем мы их сводим? За кем мы гонимся в этой сумасшедшей и мучительной гонке жизни? А черт его знает… Какая по большому счету разница.

И жестокий, страшный, печальный конец: когда мы настигаем свою цель – мы тем самым уничтожаем ее. Гонка кончена. Теперь можно спать, есть, отдыхать, уезжать далеко. Теперь ты исчезаешь… Жизненный цикл завершен – не весь, так по крайней мере период жизни.

И тот катарсис, который ты однажды испытаешь в изнеможении жизни от сумасшедшей гонки и напряжения всех сил – вот этот катарсис и отображает миг, запечатленный на картине. В искусстве вообще.

В принципе на одном только этом рассказе можно строить лекцию. Это мы сейчас довольно кратко сказали об его содержании и обойме смыслов.

Да только на индейской теме в новеллистике Лондона можно строить монографию! И везде индейская тема у него – не этнография, не очерки быта и нравов – а глубокие конструкции, принимающие символическое звучание, многозначное.

«Сказание о Кише» – как умный и храбрый мальчик с сильным характером научился побеждать в одиночку белых медведей, самых сильных и опасных хищников, и избавил племя от голода, и установил в нем справедливые законы, чтобы никто не был голодным, и даже дети и старики получали справедливый кусок и могли жить. Такая чудесная модель сочетания сильной личности с установлением социалистической модели распределения продукта. Это вообще была идеальная социология по Лондону – социализм, но сильный индивидуалист все же значительнее и полезнее других людей, однако свои достижения ставит на службу обществу, а не превращает в источник личной власти и благ.

«Лига стариков» – величественный панегирик двум столкнувшимся расам. Белым – с их победоносной поступью по миру, их силе и умениям, их несгибаемому характеру, их изобретениям, сделавшим их покорителями природы, принесшими процветание и изобилие. И туземцам – их гордости и храбрости, их верности своей земле и заветам предков, их любви к независимости и своей земле. Мужчины племени Белая Рыба объявили войну белым людям, которые пришли на их землю и она стала делаться землей белых. Они забирали себе самых красивых девушек и к ним стали уходить самые сильные юноши. Их ружья и револьверы разучили мужчин охотиться так, как раньше, а их мука и сахар, одеяла и виски изнежили и растлили народ, который утерял свою суровость и выносливость. И белых становилось все больше, а индейцев все меньше. И молодые уже не имели былого мужества и отваги, и только старики объявили войну белым людям и убивали их всех, где могли и кого могли.

Вы понимаете: их убийства были коварны и жестоки, их мечты были наивны и несбыточны – они еще не знали, как много белых людей на свете, – но их характеры, их намерения были мужественными, справедливыми, гордыми – они в обреченной борьбе боролись как могли за жизнь своего народа, его права, его историю, культуру, процветание, его все!

И когда последний из этих стариков племени, некогда вождь и сын вождя, сам приходит на суд в белый поселок, и рассказывает историю своей борьбы, признавая теперь ее обреченность – и все же гордый собой и своей правотой! – даже сердце судьи молит о снисхождении… Сильные и гордые люди двух рас столкнулись на краю земли. Чистый Киплинг, да, один из киплинговских знаменитых мотивов! И здесь – гордость силой обоих народов и боль трагедии тех, кто должен уступить, проиграть, раствориться в народе победителя, ибо противостоять его преимуществам невозможно и бессмысленно. Достоинство и величие старика-индейца вызывают только огромное уважение и печаль.

А «Мужество женщины» – рассказ о великой любви и великой жертве? Лондон писал о любви много, и женщин вообще склонен был идеализировать, почти все они у него прекрасны обликом и душой… кроме двух, разве что, которые мне помнятся:

Одна из них – это прелестная мисс Кэрьюферз из рассказа «Под палубным тентом». Того, что начинается сакраментальной фразой, запоминается отлично: «Может ли мужчина – я имею в виду джентльмена, разумеется, – назвать женщину свиньей?» И оттуда же этот дивный диалог: «А сколько соверенов надо, чтобы прыгнули вы? – Столько еще не начеканено! – был ответ». И вот она бросает в воду золотой соверен, чтобы мальчик – красивый ловкий туземец – прыгнул, хотя в воде акулы, ее предостерегали – и акула перекусила мальчика пополам. После чего никто из ее поклонников на пароходе видеть и знать ее не желает; отдадим джентльменам должное.