– и – отсыл к «Балу-маскараду» обратно…

10. Спорт

Кроме «Эй вратарь готовься к бою» и не было про спорт! Это новый пласт и в поэзии, и в песне.

«Песенка о сентиментальном боксере»

«Канадским профессионалам» (патриот и героизм тут!)

«Я кричал вы что там обалдели…» (Честь шахматной короны)

«Марафон» (а гвинеец сэм брук обошел меня на круг)

«Песня про конькобежца» (воля волей коли сил невпроворот)

11. Любовь

«Татуировка» – это же первая песня.

«Баллада о любви» – в «Айвенго» – строки шедевра «Но душам их дано…»

«Дом хрустальный на горе для нее»

«Ноль семь»

«Здесь лапы у елей дрожат на весу…» – украду, если кража тебе по душе.

От дворовой вульгарности «Что же ты шалава бровь свою подбрила» до великого чувства в «но душам их дано бродить в цветах…» – весь диапазон, от самого низкого до самого высокого – «Ну и беда мне с этой Нинкою, она живет со всей Ордынкою».

От блатной лирики – до рыцарских трагических чувств.

……… Его три брака – так семью мы наследуем……

12. Родина, человек, история и душа

«Банька по-белому».

«Час зачатья я помню неточно…» – дух и история эпохи.

«Что за дом стоит погружен во мрак на семи лихих продувных ветрах…» –

Аллегория жизни в СССР семидесятых.

«Баллада о МАЗе» – тут же – гордость человеком – за это и любили его!..

«Купола» (как засмотрится мне нынче, как задышится…) – единство души моей с судьбой и трагедией Родины – уникально.

13. Философская лирика.

Душа в мире. Жизнь и смерть. Правда и ложь.

«Я не люблю фатального исхода!»

«Правда и ложь»

«Канатоходец» (четыре четверти пути) – один ри, как у акутагавы…

«Микрофон» – усиливал, усиливал…

«Спасибо, что живой» (ах как тебе родиться пофартило – Ю. Любимову)

++++++++++++++++++++

3. Дурдом и больница

5. История страны

6. Философия с лирикой, историей, патриотизмом.

8. Осмысление истории страны

«Банька по-белому»

«Час зачатья я помню неточно»……………………

– больше ничьей поэзии сегодня не плачут не ставят памятники – пробивая на свои деньги……………………

сука гордость за страну человека народ боль любовь издевка смех память судьба одна кровь одна жизнь тем и велик больше не было

Джек Лондон

Я так припомнил, трижды в жизни я пил на могилах писателей. Это, конечно, немного дурацкое занятие, само-то по себе, но вы же понимаете – это просто жест, в который ты просто вкладываешься своим чувством, отношением, это вместо слов, которые тебе уже некому сказать: вот он для тебя что-то значит, по личному счету, и вот ты с ним разговариваешь, тебе хочется ему сказать очень что-то личное: вот он далеко, высоко, большой и отчасти вечный – а ты здесь, внизу, маленький и незаметный, но пока живой; и ты, живой, разговариваешь с ним, тоже на эти миги живым – здесь, с тобой, для тебя живым, и благодаря его за все, что он сделал для тебя тоже, за все, чем ты ему обязан – ты приобщаешься к чему-то общему для вас и для всех в это время. Ну, это каждому, наверно, знакомо, у каждого есть близкие люди, которые уже Наверху.

Первый раз мы студентами устроили жизнерадостное такое непотребство на могиле Толстого. В Ясной Поляне. Графа Льва Николаевича. Там русисты каждое лето практику проходили музейную, и я как-то завернул. Мы были юными, веселыми, разумеется, мы выпивали и закусывали, расстелив газетку, но понимали! – первую мы выпили стоя, прямо вокруг могилы, этого земляного травяного прямоугольника, за Толстого. И произнесли самые прочувственные слова. И решили, что он в наши годы нас бы очень одобрил: наше отношение в этот миг приобрело абсолютную человеческую непосредственность, такую искренность дружеского застолья. Не то чтобы юные исследователи русской литературы таким образом причастились ее величия – но как-то выразили свое душевное преклонение. С чем и перешли к собственным молодым делам.

Второй раз, во времена бродяжьи, я курил на могиле Александра Грина в Старом Крыму. Не было еще памятника, мемориала нынешнего, была просто могила на маленьком кладбище, и деревце небольшое над ней, и такой маленький обелиск как бы, из глины, покрашенный масляной краской с одной стороны, неумело, аляповато, но очень искренне это у кого-то получилось: синее море, голубое небо и белый кораблик под алым парусом. И, помню, пионерский галстук, алый, был повязан на нижнюю ветку. Была у меня с собой бутылка вина, молодого крымского, оно копейки тогда стоило, бутылку я нашел в кустах и помыл, и вина тетка мне налила из этой цистерночки-прицепа на улице. И вот я пил, курил и разговаривал с глубочайше мною уважаемым Александром Степановичем Гриневским, он был еще на пике огромной всесоюзной славы своей посмертной, в середине шестидесятых вышел его серый шеститомник, практически полное собрание, огромным тиражом, и по всей стране открылись кафе «Ассоль» и «Алые паруса», и так далее, и вот я говорил ему спасибо на все лады и рассказывал, какое огромное дело он сделал и как его все оценили и дорожат.

А в третий раз я был уже хорошо на седьмом десятке, и было это в Калифорнии, в Сан-Франциско, там была конференции International Big History Association, я делал доклад, а на следующий день с одним из наших эмигрантов, они меня давно приглашали, мы с утра поехали на север, на его машине, это миль, помнится, девяносто, в Лунную Долину. На ранчо Джека Лондона. Где его могила. И музей там же.

По дороге остановились в одном городке у магазинчика, я хотел купить бутылку именно «White Horse», я с детства помню из книг, что во времена Джека Лондона это был самый дешевый, пролетарский сорт виски. Лично я с ним не сталкивался, и не знал, что это оказался скоч, а не бурбон, как я полагал, и никакой «Белой лошади» мне там не было. Глубинка, патриотизм. Следующей маркой, расхожей по популярности и дешевизне, в моем упрощенном представлении был «Джек Дэниэльс», в квадратных его бутылках, и вот он оказался в изобилии. И я купил маленькую, поллитровую то есть, бутылку знаменитого и традиционного виски, и еще там же у кассы цветов. Это был не штат Техас насчет всего крупного, розы были размером с желудь и длиной с карандаш, вот весь ассортимент, я взял четыре эти микробукетика. И мы поехали до места.

Ранчо небольшое, все на таких очень крутых холмах в частую складку – ну, будто маленькие крутые овраги тянутся круто вверх, а между ними узкие округленные перемычки, и все это твердо-песчаное и густо заросло кустами. По русской классификации – это абсолютное неудобье, дешевый участок. Возможно, если свести кусты и засадить склоны виноградом – может быть хорошая плантация. (В Калифорнии с этим делом все в порядке.)

А день будний, полдень уже, народу никого, мы поднимаемся по довольно крутой дорожке узкой наверх, там еще каменные стены дома недостроенного лондоновского стоят, того самого «Дома Волка» – очень небольшой был домик заложен, даже странно сейчас кажется. И дальше вверх уже просто тропинка вьется по этим холмистым складкам между овражками. Минут… ну, наверное, восемь по ней еще вверх идти.

И наверху на холме между кустов полянка. Небольшая. Посередине – квадрат низеньким, ниже колена, штакетничком огорожен, потемневшим, стареньким; метров пять на пять квадрат. А посередине – и лежит камень. Валун. Тот самый. «Камень, который не пригодился рабочим», как называл его когда-то сам Джек Лондон. Вот это – его могила.

Камень удивительно небольшой, меньше метра в длину, высотой сантиметров сорок не будет, округлый такой замшелый темный валун. Старый на вид, как… как вечность. Невзрачный.

Вот под ним лежит Джек Лондон.

Джек Лондон! Рассказ которого «Мексиканец» в тринадцать лет меня всего перевернул! Биографию которого, «Моряк в седле» Ирвинга Стоуна, в серии «ЖЗЛ» я знал тогда наизусть, наверное. «Мартин Иден» которого, подаренный мне однокурсницей на первом курсе, с надписью: «Быть самым большим куском закваски не так-то уж и просто!» стоит у меня на полке до сих пор. Джек Лондон, который сменил на троне великого Киплинга и получал баснословные по тем временам четверть доллара за слово!

Джек Лондон, цитату из которого мы в декабре писали через всю стену в общаге: «Вот поживешь с мое в этой проклятой стране, сынок, тогда узнаешь, что Новый Год бывает только раз в году!» Цитата слегка изменена, как вы понимаете, но смысл ясен.

Видите ли, нынешние поколения уже никогда не поймут, кем был Джек Лондон в Советском Союзе. Хрен с ним с больным Лениным, которому Крупская читала «Любовь к жизни». Лондону в СССР жутко повезло в том плане, что, во-первых, он был социалистом и против капитализма, и вообще написал «Железную пяту». А во-вторых, он очень удачно умер до Октябрьской Революции, в 1916 году – и по этой причине не сказал ни единого слова о первом в мире государстве победившего пролетариата. Он был идеологически и социально наш: из пролетарской среды, обличал капитализм, воспевал свободу и даже революцию! Он своим творчеством являл поддержку нашей идеологии в цитадели империализма – в США. Вот такую ему без спроса выделили роль. А надо ведь хоть кого-то издавать из зарубежных писателей? Вот его и издавали.

Но! В бюрократизированной стране, где все было расписано! Где все было вогнано в рамки и стиснуто в рамках! Где как закон проповедовали послушание, подчинение законам, коллективизм, подчинение человека интересам общества и государства, работу исключительно на государство и всеобщее благо, все – строем, хором, в ногу, по приказу, с энтузиазмом, по правилам! Всем поровну! – Джек Лондон с его гимном человеческой свободе и силе, с его восхищением человеческим мужеством и благородством – Джек Лондон, герои которого признавали только правду и справедливость, а на закон им было плевать, если он противоречил правде и справедливости. Лондон, герои которого вершили справедливый суд собственной рукой и брали на себя всю ответственность, без этого ханжеского скулежа о государственном суде, недопустимости самоуправства и так далее всей этой мерзостной хренотени. В которой жили советские люди как в липкой паутине. Джек Лондон – герои которого убивали врагов, силой отбирали свое, своим горбом и мужеством и удачей богатели, и это было хорошо и похвально, герои которого не были привязаны к одному месту и одной профессии – а в Советском Союзе полагалось сидеть и работать на одном месте, крестьяне вообще были закрепощены почти, а менявших места и работы в газетах презрительно называли «летуны», и кэгэбэшники в отделах кадров брезгливо смотрели их трудовые книжки и читали нотации… Вот в СССР этот Джек Лондон, который был за все то – настоящее, честное, мужественное, сильное, свободное, благородное, самостоятельное – чего так не хватало советским людям – вот этот Джек Лондон был самым издаваемым в СССР писателем. Самым издаваемым! Из всех, кто не входил в обязательную школьную программу. Уступал он по тиражам только Андерсону – но тот проходил по ведомству детской литературы, там другие планы и разнарядки, и там гораздо меньший ассортимент, так что Андерсон тут не в счет.

Слава Джека Лондона, любовь к нему, влияние его – были огромны.

И вот на его могиле я, через пятьдесят лет после того, как впервые его прочитал, уже на другом склоне жизни, в полдень, в августе, в жару, натощак, бросив россыпью розочки разноцветные на его надгробный камень, хлебнул из горла за него и за все, что он сделал, бурбона «Джек Дэниэльс» в квадратной стеклянной бутылке, и глотнул еще, и никогда в жизни не пил ничего сорокаградусного легче и чище, как роса, как слеза, само шло, в жару натощак из горла, только на полбутылке остановился, подумав, что потом еще надо трезво себя чувствовать, а то глупо как-то и вообще. Вообще никогда мне так легко не пилось. Честно, даже удивительно! Поразительного качества напиток. Причем именно разлитый в Калифорнии, тоже имеет значение. Ну, это что называется – смотря с кем ты пьешь…

Эмигрант мой, шофер-проводник, деликатно отошел в сторонку, очень душевный был человек, так что я тихонько мог разговаривать. Я и сказал: «Слушай, Кид, а не крепко ли будет? Спирт с перцовкой и виски и так уже забористая штука, а тут еще и ром, и коньяк, и… – Лей, тебе говорят! Кто тут готовит пунш – ты или я? – Сквозь пар было видно, что Мэйлмют Кид добродушно улыбается».

Этим рассказом – «За тех, кто в пути» – открывались когда-то все сборники избранных рассказов Джека Лондона. Этим рассказом он начал когда-то, двадцатитрехлетним молодым человеком, свою блестящую и молниеносную писательскую… не карьеру, какая карьера у писателя?.. судьбу свою сияющую и короткую.

Рассказ этот символичен. В нем уже намечено все главное, что будет во всех лучших рассказах Джека Лондона – а их только шедевров под сотню.

Здесь есть суровая жизнь. И настоящие мужчины, вырубающие у жизни свою законную долю. И справедливость, восстановленная собственной рукой вопреки закону. И закон, преследующий честного сильного человека. И мужество другого человека, твоего врага, который служит закону, исполняет закон, честно служа неправому делу, но таков его долг. Это столкновение сильных, храбрых, благородных людей, которые ходят по краю смерти и не боятся ничего.

Случай – карточный проигрыш партнера – лишает человека честно заработанных денег. Он по совести возвращает свое – нарушив этим несправедливый закон, но закон, и теперь подвергается преследованию. Честные люди, настоящие мужчины – на его стороне, они всегда на стороне справедливости, а если справедливость противоречит закону – тем хуже для закона, он не прав.

Это Джек Лондон, это он – продолжает главный киплинговский мотив: «Чудесами богата память их, но скуден морской доход, и то, что досталось ценою зубов, за ту же цену идет!».

В этом первом его рассказе – «За тех, кто в пути!» – уже есть, прорисован, обозначен, высказан весь его главный мотив, главная идея, главный взгляд на жизнь: человек сам отвечает за все – за себя и свою судьбу, за свой выбор и свои поступки, отвечает за все, что творит; отвечает за свою совесть, за добро на земле, за торжество или поругание справедливости. И еще – самое главное – всегда: человек в ответе только перед своей совестью, только перед добром и истиной, как он их понимает, и человек прежде всего исполняет свой долг – тот, который сам признал над собой, то, что он сам по жизни считает своим долгом.