То есть! Мы говорим не только об огромном, удивительном многообразии песен Высоцкого, но и – об их формальной сложности при внешней простоте – часто удивительной, предельной простоте. (Ну, не все его песни формально очень просты, абсолютизировать не надо.)

Ну вот возьмем «Гербарий»: «Лихие пролетарии, закушав водку килечкой, спешат в свои подполия налаживать борьбу. А я лежу в гербарии, к доске пришпилен шпилечкой…» Это что – про насекомых? А еще – сатира? А еще – философия: про судьбу непохожего человека в жизни нашей, где на все свои таблички? А еще – ирония, шутка, горькая издевка? А еще – исповедь в нехитро-иносказательном довороте? А вот и мельком намек: «Пусть что-нибудь заварится, а там – хоть на три гвоздика, а с трех гвоздей, как водится – дорога в небеса…» Вот шутка, а вот и Иисус…

Вы слушаете «Балладу о книгах» – и с самого начала: «Средь оплывших свечей и вечерних молитв, средь военных трофеев и мирных костров…» Вот и вся картина исторических приключенческих романов, вся экспозиция, настроение, образный строй, мгновенно включающийся поток ассоциаций. Четыре существительных о четырех прилагательных – четыре сугубо литературные образа, четыре отсыла, четыре блока устойчивых ассоциаций. А дальше – дальше дети становятся бойцами, мужчинами, защитниками…

А вот одна только строчка коротенькая из «Песни о конце войны» (которую Говорухин не включил в «Место встречи изменить нельзя» – и правильно не включил: опять бы песни Высоцкого одеяло на себя перетянули и перекосили все кино, а сериал-то отличный): «Вот уже зазвучали трофейные аккордеоны». И все! И – картина, пейзаж, жанровое полотно, кино с людьми и компаниями, музыкой и дворами, это как одеты и выражения лиц – это полная экспозиция с пейзажем, жанром, звуком и настроением: май 1945. Это о мастерстве, о таланте, о гении. Простенько так, без напряга.

«Если б Кащенко, к примеру, лег лечиться к Пирогову – Пирогов бы без причины резать Кащенку не стал».

«Он с волками жил, и по-волчьи выл, а потом взревел по-медвежьему».

«И рассказать бы Гоголю про нашу жизнь убогую – ей-богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы».

Уважаемые господа и братцы-товарищи. Нам надо сейчас провести научную конференцию, на несколько дней, по секциям можно, и выслушать кучу докладов, и монографии нам представят: «Морская тема в творчестве Владимира Высоцкого», или – «Любовная лирика Владимира Высоцкого», или – «Кони как символ движения по жизни в песнях Высоцкого»; и так далее. Ну, и будут все эти конференции, и программки будут печатать, и синопсисы докладов, и симпозиумы будут, и сборники научных статей. Но не сейчас. Чуть позже. Ладно. Время еще у Бога есть. И имя Владимира Высоцкого будут носить проспекты и площади, а не швали никому не известной, как сейчас. А сейчас… да, несмотря на удвоенное время, оно опять подходит к концу, попробуем сказать еще самое принципиальное из главного.

Почему Высоцкого не любили чиновники советские, не разрешали ставить на роль в некоторых фильмах, не дали ему никаких абсолютно государственных не то что наград – знаков отличия. Ведь он был абсолютно советский человек, патриот, автор некоторых ну предельно честно патриотических песен – и не только военных, но и спортивных тоже: скажем, «Профессионалам по разным каналам то много, то мало на банковский счет – а наши ребята за ту же зарплату уже пятикратно выходят вперед!..»

Вот потому что самостоятелен был. Не управляем. Не направляем. Не руководим. Не редактируем. Не организован. Да что он пишет?! Воры, хулиганы, пьяницы, и все с подковыркой норовит, все иронизирует! И ни слова о Партии, о комсомоле, о достижениях советской власти… Не то чтобы вовсе чужд, но – не родной, не свой, не сливается в экстазе с новой общностью – советским народом. Нет чтобы посоветоваться, ну хоть как-то встать в ряды.

А эта французская жена, причем из русских эмигрантов, и кажется даже – белоэмигрантов? Эти пьянки, эта дружба сомнительная с высланным антисоветчиком Шемякиным, абстракционистом и религиозным мистиком, боровшимся против социалистического реализма? Этот «мерседес», это Таити, этот Голливуд, – совершенно же чуждый человек! Он и так процветает – пусть спасибо скажет!..

Еще – да: он очень хотел, мечтал издать сборник своих стихов. Чтоб была – книга, напечатанная, факт входа именно в литературу, в поэзию, чтоб отстали с этими «бардами» и «поэтами-песенниками», этими «исполнителями под гитару». И о Союзе писателей тоже думал – да, время было такое, все литературное течение, если не откровенный андеграунд, если признание и реализация творчества, проходило через ворота Союза писателей СССР. Это было типа официально признанного факта: да, этот – в литературе. Если жить здесь, не эмигрировать, не работать в стол – то это было совершенно естественно.

Понятно, что функционеры и здесь желанием не горели. Хотя – даже если взять тексты песен, прозвучавших только в фильмах и спектаклях – то есть официально утвержденных, залитованных (прошедших цензуру то есть) – так их бы и то набралось на тонкий сборник, и их можно было дополнить стихами совершенно, так сказать, не касающимися политических основ. Но – никому не охота издавать «морально и политически нетвердого» автора.

Тут друзья-поэты маститые могли бы и помочь. Слово Евтушенко или Вознесенского, скажем, было весьма весомо, и связи у них были, и в высокие кабинеты вхожи. Решаемый, в принципе, вопрос. Да он звучит из каждого окна – хрен ли этот сборничек! Н-но… Поэты – между нами – ревнивы, завистливы, лицемерны и недобры по отношению друг к другу. Ну судите вы сами: он в самом модном театре страны, на Таганке, прима, главные роли. Он снимается в кино, и ведь успешные роли были. Он женат на Марине Влади, нет, ты понял! Ездит по миру, опять же – Таити, Голливуд! У него пластинки во Франции и еще где-то! У него «мерседес», он гребет деньги концертами. Его поет и слушает полстраны, и работяги млеют, и итээры, да и гуманитары ведь! Так к этому ко всему – ему еще издавать песни-стихи свои книгами и впереться в Союз писателей. Чтоб там сбегались в коридор смотреть, как он идет. Нет, хватит. Достаточно Володе и так. Вполне свое взял. А уж литература, книги, поэзия – извини, брат, это не твое; это наше.

Вот примерно такой ход мыслей и отношений. Это сейчас может казаться несерьезно даже, неважно, мелко. А тогда было вполне даже серьезно. Понимаете, художника очень болезненно задевает несправедливость по отношению к нему. Несправедливое непризнание на каком-то уровне официальном. Несправедливое умаление его таланта каким-либо образом.

И вот – тема Черного Человека. Это у Моцарта мог быть Черный Человек, у Пушкина, у Есенина. А у Высоцкого – это просто Черная Рать, которая сопровождала его почти всю творческую жизнь. В двадцать шесть лет он, уже после «Штрафбатов» и «Братских могил», написал: «Если б не насмерть, ходил бы тогда тоже героем…». В двадцать восемь: «…пусть говорят, но нет – никто не гибнет зря; так лучше, чем от водки и от простуд!» В двадцать девять: «Спасите наши души!.. нам нечем… нам нечем… но помните нас!!.» И вскоре: «…мы выбираем деревянные костюмы…»

И это по жизни нарастает: «Выходит, и я на прощание спел: мир вашему дому!» «Архангел нам скажет: в раю будет туго». От военных песен это нарастает в прямую формулировку: «Кто кончил жизнь трагически – тот истинный поэт… Поэты ходят пятками по лезвию ножа и режут в кровь свои босые души…» И вот – тридцать четыре года, середина и вершина жизни – знаменитые и известные всем «Кони привередливые»: «Мы успели. В гости к Богу не бывает опозданий… Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!..»

А в тридцать пять лет он написал «Памятник» – уж такую себе эпитафию и программу, что дальше некуда: «Я хвалился косою саженью – нате смерьте! – я не знал, что подвергнусь суженью после смерти». И в том же году – «Прерванный полет»: «…Конь на бегу и птица влет – по чьей вине, по чьей вине…»

Он все пишет и пишет песни, а они все не входят в фильмы, которым предназначены – так «Сказу, как царь Петр арапа женил» была «Разбойничья»: «Лучше ляг да обогрейся – я, мол, казни не просплю… Сколь веревочка не вейся – а совьешься ты в петлю!»

И в канун сорокалетия он пишет «Райские яблоки». Все помнят. Тут невозможно строчку цитировать, и незачем. Не знаю… «Всем нам блага подай, да и много ли требовал благ я, мне чтоб были друзья, да жена чтобы пала на гроб…»

Он еще напишет скорбную, нехарактерную для него прежде «Конец охоты на волков» – безнадежную, усталую… нет, понимаете, и сила есть, и страсть, и все – но надежды нет. Не то, что в тюрьму посадили или даже убили – а все равно не сломлен, не сдался, не побежден. А здесь – констатация поражения. Это оставляет очень тягостное послевкусие, простите за такие слова, но вы понимаете…

В последние полтора года писал Высоцкий уже не много. Сил убавилось. Здоровья убавилось. Он знал и чувствовал, что так или иначе недолго осталось.

Он умер в сорок два года, есть такая сакральная цифра. В сорок два года умер Элвис Пресли, Джо Дассен, Сергей Курехин, Павел Луспекаев, Динара Асанова, Тициан Табидзе, Генри Каттнер, Вальтер Шеленберг, погибли Роберт Кеннеди и Хью Лонг… непростая такая цифра, чреватая.

Про похороны вы все знаете. Про толпы, про памятники по стране.

«Купола» тоже все помнят.

Душу, стертую утратами да тратами,

душу, сбитую перекатами,

если до крови лоскут истончал –

золотыми залатаю я заплатами,

чтобы чаще Господь замечал.

Вместе с «Домом на семи ветрах» – это лучшее, наверное, что есть вообще о России в русской поэзии.

Не хочется заканчивать на грустной ноте, поэтому расскажу чуть-чуть личного: как я встречался с Высоцким и Мариной Влади. Не уверен, что они знали, что я с ними встречался. Это было в Ленинграде, ранней весной 1975 года. «Таганка» приехала в Ленинград, а я в это время работал в Казанском соборе, Музее истории религии тогда то бишь. И вот один наш доцент и автор популярных книжек, сорокалетний и спортивно-богемный, был слегка знаком с Высоцким и пригласил его в Казанский – показать собор: не столько ему, сколько Марине Влади это стало интересно – то-се, храм, русские корни, ей-то особенно было нечем при этих гастролях себя занять.

Среда. Невпускной день. Пусто. Слух уже прошел. Всем интересно, но не показывают. Доцент-знакомый просил не соваться. Но я наверх из экспозиционных подвалов вылез – дело какое-то нашел.

Входят в огромные наши дубовые двери двое. Пара не совсем обычная. Сначала видишь очень высокую даму в круглых дымчатых колесах на остром носике – такая дылда в длинной серой шубе, шиншилловой, наверное. А рядом мелкий мужичок: худощавый, серые брючки в обтяжку, серая курточка, и широкая пачка такая простецкая – с такой мазу качать у пивного ларька. То есть Высоцкого я опознал не сразу, а про Влади уже догадался. Чистое инкогнито.

А Сашка-доцент где-то застрял! А они двое стоят и головами вертят – где кто встречает-то, или что? А с возвышения из-за балюстрадочки пикирует коршуном наш вахтер-ветеран-инвалид, хромой в черном берете: «Куд-да?! Сегодня посещений нет! Читайте что написано! А ну выйдите немедленно!» И норовит схватить Влади за шубу и вытолкать. Еле я славного подслеповатого старикана блокировал и оттеснил, шипя ему в ухо, знает ли балда, кого гнать хочет? Ну, тут и доцент подоспел, и увел их вешать лапшу про религию. Н-да. Мог бы я вам придумать сцену гораздо ярче, даже драматическую и красочную. Вам бы даже приятно было. Типа и черт с ней с правдой. Но уж что было – то и было. Вообще у меня было много чего Высоцкому сказать, но боюсь, что ничего нового он бы не услышал.

А из всех его записей больше всего не идет из памяти у меня тот час или сколько, снятый в Ленинграде – последняя его запись. И последняя песня, которую услышали мы впервые в «Балладе о доблестном рыцаре Айвенго». Наверное, это лучшее, что есть в русской лирике о любви. Вы помните:

и душам их дано бродить в цветах,

их голосам дано сливаться в такт

и вечностью дышать в одно дыханье

и встретиться с улыбкой на устах

на хрупких переправах и мостах

на узких перекрестках мирозданья…

Вот то ничтожно малое, что мы успели сказать сегодня о Владимире Высоцком. Но говоря о нем, или слушая, или вспоминая просто вдруг, ты каждый раз касаешься чего-то общего для всех нас, самого хорошего, самого настоящего и честного, и благородного, и искреннего, что вообще есть в этом общем для всех нас. Вот такая история, что говоря о нем – мы о себе говорим, мы себя узнаем и понимаем. Кто все отдает – тот все получает. Счастливее судьба для художника невозможна.

………………………………….

Приложение

Заметки и конспект к лекции.

Поэзия – это выражение минимальными вербально-мелодическими средствами максимальной образности, картин, звучания и мыслей, ассоциаций и чувств – то есть максимального со-переживания и со-чувствия тому, что изображает Поэт.

Поэзия – это максимальная степень организации вербального пространства, включающая в себя организацию ритмическую, мелодическую, фонетическую и акустическую (громко-тихо).

Вот здесь именно Высоцкий применял и употреблял все формы поэтической организации как никто другой.

Рабочий набросок – проспект лекции

ВЫСОЦКИЙ

1. Блатные.

2. Военные.

3. Юмористические и пародии.

4. Сказки.

5. Романтика условно-эпическая.

6. Одушевленные предметы – корабли прежде всего, самолеты.

7. О любви.

8. О дружбе – такого в поэзии нашей вообще не было.

9. Фольклорно-исторические.

Приемы:

1. Стилизация под просторечный разговор, военный, сказочный.

2. Нагрузка на идиоматику – жесткие штампы-сочетания часто.

3. Логические разрывы – только стык узлов («Парус» – начало.)

4. Постмодернизм – отсылы и скрытое цитирование.

5. Смешение стилей и жанров.

6. Интеллигентная ироничность. Много обалденного юмора культурного.